Девочка с маковым венком. Глава 7. Семейное фото

VII

Новый день пришел после полудня. Солнечные лучи просвечивали тяжелые занавески, не в силах пробиться в комнату. Все еще пахло цветами. Я огляделся по сторонам - кажется, Юстина давно встала.
Вчерашний день никуда не испарился – воспоминания о нем прочно осели в голове. На противоположной стороне кровати лежали темно-синие джинсы и черная футболка, не новые, но выстиранные и тщательно отглаженные. Гладил ли я брюки в прошлой жизни? Если посмотреть в какой одежде я сюда явился – вряд ли. Похоже, будто все мои вещи были сшиты из креповой ткани.

Мне хотелось побыть наедине со своими мыслями, поэтому некоторое время после пробуждения я провел один. Переоделся, открыл шторы и вгляделся в силуэт города, подернутый грязной дымкой. За рекой текла жизнь, частью которой я когда-то был. Кто мои родители? Какая у меня была профессия? Чем я жил и кого любил? Что же случилось потом? Кроме глубокого вздоха, ответить было нечего.
Я прошел в гардеробную и остановился перед своим отражением. Придирчиво оценил себя с ног до головы, поправил непослушные волосы. Наверное, муж Юстины был невысоким, коренастым мужчиной – в его вещах я смотрелся как девочка в мужской рубашке. Из гардеробной я переместился к окну, которое выходило в сад. Зеленые кроны на фоне ясного неба успокаивали нервы.

Разглядывая картины и фотографии при дневном свете, я вдруг обнаружил знакомое лицо. На стене, практически у самой кровати, висела большая семейная фотография. Маленькая девочка, не старше двух, сидела на высоком стульчике в белом сарафане; по обе стороны стояли улыбающиеся молодые мужчина и женщина. Фотография была сделана у того самого окна, где только что стоял я. Девочкой, конечно, была сама Юстина – пухлые ручки, большие глаза и темные, вьющиеся волосы. Однако узнал я не только ее – с мужчиной на фотографии мы были похожи как две капли воды. Я попятился к выходу и, перепрыгивая через несколько ступенек, сбежал вниз.

- Юстина! – На полном ходу и от неожиданной встречи я чуть было не навернулся у лестницы - на диване, держась за руки, сидела какая-то парочка. Оба смотрели на меня, как на пустой дверной проем. Я издал нечленораздельный звук, который щуплый парень тут же отмахнул кивком головы. Его длинная челка то и дело спадала на высокий лоб. Внешне вполне обычные парень с девушкой, тем не менее вызывали внутренний протест и отторжение.

Юстина появилась вовремя – в руках она несла поднос с чаем. Широко улыбнулась, жестом пригласив присоединиться. Я замотал головой, мол, сначала нужно принять душ и привести себя в порядок. Окончательно проснувшись после душа, я вернулся в зал, бодро прошел к новым знакомым и обменялся с ними рукопожатиями.

- Знакомьтесь! Йен! Это Александра, а это Алекс, мои модели и просто хорошие знакомые. Это Йен – мой протеже и начинающий писатель.

Бледная и чересчур гладкая кожа обоих оставила на руке неприятное ощущение. Они словно представляли собой единый организм. Даже рукопожатие Алекса был таким же вялым, как у его подружки. После знакомства я с облегчением сел в одно из плетеных кресел напротив и взял чашку чая.

- Как ты себя чувствуешь? – Тихо спросила Юстина, обвив мою шею руками. – Ты хотел что-то сказать?
- Все хорошо. Да, есть кое-что, но об этом потом. Тебе нужно закончить дела.
 
Каждый молча принялся за чай. Нетронутая ваза с конфетами и печеньем говорила о двух разных мирах, столкнувшихся в этой гостиной. Александра без остановки щурилась, и часто моргая, пыталась разглядеть что-то за нашими спинами. Пожалуй, ее зрение оставляло желать лучшего. Веки и руки их были расчерчены причудливым узором голубых вен, а под ярко-зелеными глазами легли несмываемые пятна усталости.
Александра была похожа на беззащитного ребенка, который, что есть сил, держится за руку заботливого родителя. Ее крупная голова время от времени наклонялась вбок, будто не выдерживая собственной тяжести. Алекс же напоминал английских студентов 19 века – немного сутулый, с длинными гладкими волосами, высокими скулами и женственным очертанием губ.

Было чувство, что только перед окружающими они разыгрывали роль нелюдимых и умудренных интеллектуалов, когда на самом деле это были пресытившиеся, размягченные отсутствием борьбы тела, продолжавшие бродить по свету без цели и смысла, не имея в душе никаких ценностей.
Я представлял, как от скуки они набивали их алкоголем, наркотиками, терзали мимолетными связями и болезнями, оправдывая каждое свое действие поиском смысла и тайн бытия. Красивые, бессмысленные цветы, растущие под влиянием мнений, качающиеся от любого ветра перемен. Украшение безликого, темного полотна, властного возродить жизнь, и так же поглотить ее, превратить ни во что.
Мир становился более совершенным местом, границы стирались, прокладывая для нас путь к совершенной свободе, думал я. Однако имеет ли значение количество возможностей, когда мы не знаем, чего хотим? Я точно был одним из таких. Иначе с чего бы однажды проснуться пустым?

- Йен…! Что с тобой? – Юстина, улыбаясь, трясла мой локоть. – Вернись к нам.
- Прости, задумался. Я что-то пропустил?
- Алекс спросил, о чем ты пишешь. – Она весело подмигнула и три пары глаз уставились на меня в ожидании ответа.
- О безысходности, - выкинул я первое, что пришло в голову. - Мне кажется, это своеобразная трагедия человека. В судьбу сегодня предпочтительно не верить, потому что это слишком религиозно. Модно быть атеистом, уклоняться от изживших себя доктрин. Безысходность эта - осознание единого конца и невозможность выбрать среди великого множества свой путь. Постоянный страх и колебания потратить жизнь на то, что не следовало. К слову, мы любим представлять, кем бы могли быть, не мешай нам система и собственные страхи. А страхи – это нашедшие оправдание иллюзии. Мир несправедлив изначально, поэтому нужно быть собой и жить в свое удовольствие. Вообще, я придерживаюсь философии гедонизма, - продолжал я свой бессмысленный монолог. - Точнее сказать, я представитель неогедонизма.

Юстина сдерживала улыбку. Она понимала, что я разыгрывал спектакль. Но зрители были увлечены и требовали продолжения. Один из тех случаев, когда шалость оборачивалась последствиями.

- Великолепно! Я согласен с Вами. Вы, должно быть, увлечены серьезными вещами.
Алекс рассыпался в похвалах. Александра со слабой улыбкой поддакивала каждому его слову. Обращение на «Вы» резало слух. Неужели со своей двухдневной щетиной и бредовой речью я был похож на философствующего преподавателя-эстета?
Юстина извинилась и поднялась на второй этаж за блокнотом. Я заметил, что на шее Александры висела перевернутая пентаграмма.

– Гедонизм выше потребительского общества, хотя многие отождествляют эти понятия. Скажите, а вы признаете эстетику смерти? – напыщенно добавил Алекс.
- Вы сами верите в эту эстетику? Знаете, прелесть человеческой жизни в том, что можно трепаться о чем угодно, пока это не коснется нас самих. Уверяю, что перед лицом Смерти ни о какой эстетике и подумать не успеете. Сейчас вы можете плясать на могилах, однако, когда что-то дорогое вам окажется погребенным навсегда, ничего уже не поможет – хоть землю ешь.
- Но вы не можете отрицать, что прекрасное соседствует с отвратительным, возвышенное с низменным, а трагическое с комическим. Без контраста с безобразным мы не сможем выделить красоту. – Перебил меня Алекс, выпрямив спину. Он снова встряхнул головой, нервно почесал кончик носа и набрал в легкие воздуха. – Так почему же я должен созерцать лепестки роз, не замечая под ней сгнившей травы и земли в червях? Мы привыкли срезать цветы и любоваться приятной, выращенной красотой. Это неестественно, это отдаляет нас от истины.

Было очевидно, что Алекса увлекала сама дискуссия и возможность блеснуть красивыми фразами. Его мало волновал сам предмет разговора.

- Какой истины? – перебил его я. – Наше с вами мнение – лишь отрицание мнений большинства. Вы говорите о личных вкусах и добавляете «почему я должен», полагая, что люди с другим мировоззрением навязывают свое понимание эстетики и красоты. Я считаю, что смерть не заслуживает того, чтобы ее романтизировали, в каком бы то ни было виде. 
- Теперь я понял вашу позицию. – Алекс неуверенно прокашлялся и крепче сжал руку Александры. Она, казалось, вообще не слышала, о чем мы говорили. Как я и чувствовал, словесная дуэль на этом не кончалась. – Вы сказали, что сейчас модно быть атеистом. По-вашему, атеизм не рационален?
- Атеизм рационален, потому что опирается на науку, а религия – сама по себе иррациональна, так как опирается на веру. Однако вопрос в другом – вере как таковой, высшей надежде человека. Это как внутренний стержень, который должен быть в каждом. Атеизм – это оправданная вера в науку, в отсутствие бога, ничего абсолютно плохого и хорошего в этом нет. Так же, как и в религии. Действительно иррационален нигилизм, неподвластный никакой моде.

Несмотря на то, что этот тип вызывал больше раздражения, я понимал, что по мере беседы возвращалась моя способность рассуждать и выражать мысли.

- Надеюсь, вы успели пообщаться в мое отсутствие. Кое-как нашла. – Юстина, спускаясь с лестницы, помахала нам какой-то большой записной книгой. – Прошу минуточку внимания. Сейчас я прочту стихотворение Роберта Гамерлинга, австрийского поэта и драматурга, которым собираюсь открыть предстоящую выставку. Если не понравится, то на примете есть еще пара.
Она раскрыла книгу, бережно разгладила страницы и принялась читать. Я внимательно вслушивался в этот голос, ловил его малейшие переливы, как и прежде, очарованный неподражаемой игрой интонаций и мимики.

О, времена и нравы! — Взгляни на образцы:
Цветут на желтых пляжах хоромы и дворцы;
И каждый житель знатен, умен и знаменит,
А коль сострит — назавтра полмира рассмешит.
Цвет нации! — Прославлен от головы до пят
На всю страну. Но так ли, как кажется, он свят?
Несется клич истошный: нажива, чистоган,
Дарами краткой жизни спеши набить карман.
Есть цель одна, и только: заветный миллион!
Кто достигает цели, кричит, что мир пленен
Соблазнами и скверной; он всех пороков враг,
Он машет кулаками и льет вино на фрак.
А в золоченых залах и музыка, и смех,
Любой бежит за шлюхой на поиски утех.
Что стоят все святыни? — В роскошных теремах
Потеют блудодеи и трудятся впотьмах.
Дородные кокетки, пьяны от счастья в дым,
Продать, готовы тело распутникам седым,
А душу — черту. Скалясь, пророк вокруг глядит,
И плачет честь слезами кровавыми навзрыд.


- По мне, немного грубо. – Неожиданно вставила Александра. Она говорила так медленно и неестественно, будто каждое движение губ давалось ей с большим трудом.
- Да, - подхватив слова подружки, протянул Александр. - Грубовато, излишне экспрессивно для фотовыставки. Конечно, ты выразила в своих работах отношение к современному пониманию любви, его негативные стороны. Но в твоем видении нет жестокости и несправедливости.
- А мне понравилось. – Я пожал плечами, сделав вид, что был в курсе дел. – Но почему бы не послушать другие варианты?
- Хорошо. Тогда на очереди Данте Габриэль Россетти , а после него Альфред Хаусман.

В густой траве лежишь ты недвижимо,
Полупрозрачны пальцы, как цветы.
В глазах бездонность синей высоты,
Где над полями, словно клочья дыма,
Кочуют тучи. Даль необозрима, —
Поля, дороги, редкие кусты…
И время, как течение воды,
Беззвучно, но реально ощутимо
Меж лютиков трепещет стрекоза
На нити, уходящей в небеса,
Где скупо отмеряются мгновенья.
Сплетем же руки и уста сольем,
Господень дар — прекрасный миг вдвоем,
Когда все наше: страсть и вдохновенье.


Юстина поправила светлую, полупрозрачную блузку и, разом перевернув с десяток страниц, продолжила чтение.

Двадцать один мне было
Я слушал совет мудреца:
«Отдайте гинеи и фунты,
Но не отдавайте сердца.
Отдайте рубины и перлы,
А души нельзя отдавать».
Но двадцать один мне было.
Нет смысла со мной толковать
Двадцать один мне было,
Когда я внимал ему,
Что безнаказанно сердце
Нельзя раздавать никому,
Что буду вздыхать я немало
О том, что с сердцем свершил.
Мне двадцать два миновало.
«Увы, он прав!» — я решил.


- Второе произвело сильное впечатление! Юстина, оно идеально подойдет и к тому, что мы обсудили сегодня. «Господень дар – прекрасный миг вдвоем…». Ах, эта поэзия! – Воодушевленно высказался Алекс и шумно вздохнул от нахлынувших эмоций. Александра смотрела на него, приоткрыв маленький рот – в таком восхищении, будто тот выступил на сцене. 
- Все они полны смысла и красиво сложены. Но только второе дает развернутое понимание твоих идей. – Напрягая мышцы лица, добавила Александра, неожиданно высвободила руку и страстно впилась в пухлые губы своего парня. С полминуты мы в полной тишине наблюдали за ними.
- Йен, а ты что думаешь?  - Поджав губы, с наделанной серьезностью спросила Юстина.
- Да, я тоже думаю. То есть, второе действительно очень красочное... Юстина! Ты не забыла, что мы собирались в гости к нашим друзьям? – Нарочно громко сказал я, готовый нести что угодно, лишь бы это кончилось.

Не знаю, что подействовало на них быстрее – моя глупая выходка или неловкость ситуации, но через несколько минут мы, наконец, расстались. Когда за гостями закрылась дверь, Юстина развернулась и, оглядев меня с головы до пят, весело рассмеялась.

- Ты бы свое лицо видел! – Проговорила она сквозь смех. – Не представляешь, чего мне стоило сохранять невозмутимый вид. Я, в общем, не особо удивилась их порыву страсти.
- Почему? Кто они такие? Я, конечно, понял, что они позируют тебе и все такое. Но кто они по жизни? – Юстина взяла с кресла записную книгу и направилась к лестнице. – Хорошо, что ты не слышала, какую чушь я нес.
- Как раз наоборот. Ты заинтересовал эту парочку, обычно они неразговорчивые. Поженились полгода назад, обоим по двадцать лет. Он программист, она официантка. Свободное время посвящают искусству. Каждый старается отхватить всего понемногу – фотографируют, рисуют, пишут, коллекционируют всякие предметы. – Юстина положила блокнот на столик у окна и легла на кровать. Я, стараясь не оглядываться на фотографию, прилег рядом. – А не удивилась я потому что, такое как сегодня, случалось не раз.
- Вот уж где точно муж и жена – одна сатана, в прямом и переносном смысле. Ты видела пентаграмму?
- Да. Я не лезу в подробности их жизней, но кажется, они сектанты. – Юстина присела и с удовольствием потянулась. Ее кружевное белье под рубашкой вызвало волну возбуждения. – Нам нужно прогуляться, как думаешь?