Называли её Снежной

  В ту зиму, что пришла в деревню Усть-Янское, мороз сковал не только землю, но и саму удачу. А потом пришли Волки. Не те, что боятся дыма и железа, а стая призраков из белого ада – молчаливые, злые и неумолимо умные. Они резали овец в загонах так чисто, будто открывали консервные банки, оставляя после себя лишь кровавую кашу на снегу и тихий, насмешливый вой в ночи.
И среди них была она. Девчонка. Голая, грязная, с кожей цвета лунного света и волосами, спутанными в колтуны, как старая шерсть. Она бежала на четвереньках, ее движения были стекающей жидкостью, мышцы играли под кожей, как у молодого зверя. Мужики, прячась за ставнями, сквозь слюни и страх, прозвали ее Снежной.
Ермолаю, сыну старосты, было восемнадцать, и его мозг, перегретый от гормонов и деревенской скуки, увидел в этом диком создании не тварь, а принцессу из сказки. Он, дурак, решил ее спасти.
Он подкараулил их на опушке, когда стая тащила очередную овцу. Мужчины с ружьями были прикрытием, но Ермолай шел с дубинкой и веревкой. Он вышел к ней, глядя в ее глаза – два куска зеленого льда, лишенных чего бы то ни было человеческого.;— Ты не волк, — прошептал он, и его голос дрожал от натуги и желания. — Ты девица.
Снежная оскалилась. Звук, вышедший из ее глотки, не был рычанием. Это был низкочастотный гул, предупреждение, которое чувствуешь не ушами, а костями, как гром под землей. Но Ермолай уже замахнулся. Дубинка со свистом опустилась ей на голову с мокрым щелчком. Хруст был не кости, а чего-то внутри, какой-то веры, может быть.
Стая отступила с рыком, увидев стволы. Предательски, по-волчьи, они отдали свою сестру за жизнь остальных.
Ее затащили в сарай к Ермолаю и приковали цепью к столбу, вбитому в земляной пол. Она была их трофеем. Их загадкой. И их грехом.
Ночью сарай стал местом паломничества. Мужики, пропахшие дегтем и водкой, пробирались туда, пока их жены спали свинцовым сном усталости. Они шли с одним желанием – испробовать дичку, ощутить под грубой кожей дрожь юного тела, не тронутого цивилизацией.
Но Снежная не была дичью. Она была хищником в западне.;Первый, дядя Михалыч, вышел с лицом, исполосованным до мяса, будто его поцарапали не ногтями, а стальными когтями. Второй, Кондрат, истекая кровью, ревел, зажимая рукой откушенный мочкой ухо. Она не сражалась. Она защищала свою территорию. И каждый раз, когда израненный, униженный самец отступал в ночь, Снежная подползала к щели в стене, задирала голову и издавала протяжный, горький вой. Это был не крик отчаяния. Это был зов.
 Отчет для стаи. Координаты. Обещание.
Ермолай, одержимый, навещал ее днем. Говорил ласковые слова, оставлял еду – куски мяса, которые она игнорировала, и сырую требуху, которую она жадно пожирала, прижимаясь к полу и скалясь на него, если он приближался. Его мальчишеское сердце видело в ней Золушку, а не Гренделя. Он был уверен, что доброта пробьет лед ее души. Он не понимал, что подо льдом – не земля, а бездонная, хищная вода.
Однажды ночью, опьяненный безумием и тоской по этому дикому, не тронутому им телу, он пришел к ней без дубинки. Запах его пота был густым и кислым – запах страха и желания.;— Снежная… — прошептал он, опускаясь на колени рядом с ней. — Я тебя отпущу. Сегодня. Только дай… дай мне.
Она не отпрянула. Она посмотрела на него. И в ее глазах, этих кусках зеленого льда, что-то изменилось. Лед растаял, открыв не человеческую теплоту, а глубину хищницы, знающей свою силу. Она медленно, с кошачьей грацией, потянулась к нему. Ее пальцы, грязные и с обломанными ногтями, коснулись его щеки. Потом она перевернулась на спину, подставив ему горло и живот – древний, волчий жест подчинения и доверия. Она издала тихий, горловой звук, похожий на мурлыканье крупной кошки.
Ермолай, дурак, воспринял это как капитуляцию. Как приглашение. Его сердце заколотилось в лихорадочном восторге. Он видел уже не зверя, а покорную дикарку. Он потянулся к пряжке на своем поясе.
И это была его последняя ошибка.
В момент, когда его брюки сползли до колен, а взгляд затуманился от похоти, ее движение было столь стремительным, что он увидел лишь смазанный серый силуэт. Поза подчинения была ложью, уловкой, приманкой. Челюсти, способные дробить овечьи кости, сомкнулись на его горле. Хруст трахеи был похож на хруст ветки. Теплая кровь хлынула ей в лицо, в рот, и это было знаком, привкусом свободы.
Цепь, которую она все эти дни потихоньку, по миллиметру, растягивала и расшатывала о железное кольцо столба, лопнула с сухим, звенящим треском.
Отец Ермолая, старик Анисим, услышав приглушенный хрип и лязг, выбежал из дома с ружьем. Он увидел, как из сарая, словно призрак, выпорхнула фигура, вся в крови, и помчалась к лесу, к своей опушке. А внутри, на соломе, лежал его мальчик, с лицом, застывшим в маске идиотского удивления, и широкой, улыбающейся дырой вместо горла.
Ярость старика была слепой и точной. Он вскинул ружье. Выстрел грохнул, разрывая тишину, как топор – полено. Бегущая фигура споткнулась, кувыркнулась и замерла на краю леса, на чистом, белом снегу, который тут же начал алеть, как распустившийся мак.
Анисим уже бежал к ней, чтобы добить, перезаряжая ружье дрожащими руками. Но он замер, услышав новую тишину.
Она была не пустой. Из леса, из-за каждого дерева, появлялись тени. Сначала одна, потом три, потом десять. Желтые глаза, горящие как угли в пепле ночи. Волки. Его стая. Они молча подошли к телу Снежной, обнюхали его, залитое кровью. Старый вожак, седой как лунь, с мордой, исполосованной шрамами, поднял голову и издал звук, от которого кровь стыла в жилах. Это был не вой. Это был приговор. Сигнал к атаке.
И приговор был приведен в исполнение.
В ту ночь в Усть-Янском не выжил никто. Ни мужчин, прятавшихся за ружьями, ни женщин, забившихся в подполы, ни детей, плакавших в колыбелях. Волки не просто убили. Они разодрали. Они стерли это место с лица земли, как стирают ошибку, разорвав плоть и переломав кости. Они мстили за свою сестру. За свою Снежную.
А утром начался новый снегопад. Он укрыл тела, кровь и пепелища. И к весне, когда все растаяло, от Усть-Янского не осталось и воспоминания. Только ветер гудел в печных трубах, да на опушке, среди молодой травы, виднелась поблекшая, бурая луда на земле – единственная могила, которую здесь когда-либо знали. И по ночам, если прислушаться, иногда можно было услышать тихий, горький вой, доносящийся из чащи. Но это был уже не зов о помощи. Это была песня. Песня о мести, которая свершилась. И о стае, что стала на одну сестру сильнее.