Вопрос чести Шолок

  За них, этих молоденьких дур, заступились. А за неё – некому. Чепуха, она всегда умела держать лицо. Даже когда судьба била наотмашь. Она красивая. Её точёная, осиная талия, её плывущая, неторопливая походка всем известна в Доме Кино на Васильевской. Взгляд с поволокой, но не томный, а равнодушный, будто застывший. Образ жизни обязывает. Так уж вышло. Ей двадцать восемь, возраст – критический.  Высшее образование всё же надо иметь. Да, все товарки, знакомые девки, над ней смеялись: кому нужно сейчас образование? Деньги сами в воздухе летают, только подставляй узкие, нежные ладошки! Они напевали прилипчивый мотивчик Дюны:
«За морями есть
Лимоновый сад.
Я найду лимон
И буду рад,
Но я тебе не дам
Не смей меня винить!
Посмотрите,
До чего он хорош!
Но на дороге ты
Его не найдешь.
Попробуй, сделай сам
Не буду я тебя учить!»
   Начало 90-х – рай для борзых, смелых, бесшабашных и прекрасных, как она! Деньги она всегда любила. А вы что, не любите? Риск? Да!
 Но у неё – своя голова на плечах. Она села за парту. Раз уж она решила, что получит высшее образование, значит, получит!
«Бухгалтер! Милый мой бухгалтер!» - пела Алёна Апина. Вот она и будет бухгалтером после окончания экономического факультета мясо-молочного института. Отличный институт, скажу я вам! Особенно в условиях тотального дефицита продуктов. Пусть над ней смеются.
   В мясо-молочный проще было поступить. Образование в 1989 году было только бесплатное, от государства, а, значит, надо было сдать экзамены! И сдать их хорошо! Чтобы осилить эту задачу, она даже поступила на подготовительные курсы при институте. Пусть она потеряет ещё год! Но с подготовительных брали уже всех, кроме откровенных лентяев.
   Четвёртый курс – это уже не хухры-мухры! Скучно, конечно, было очень. Чего стоила холодильная техника! Слава богу, по ней только зачёт. Увы, по информатике, в которой она ровным счётом ничего не понимала, - полноценный экзамен. И ведь помочь некому! Да, она из глубинки, из маленького приморского городка Ильичёвска под Одессой. «Море, море, мир бездонный, Пенный шелест волн прибрежных…» Милое детство. Но в общежитии никогда не жила. В самом деле, зачем оно ей? Денег много, добыть их она умеет. Чтобы ей негде было переночевать? Не смешите меня. Она ловкая, в деда, Эварда Моисовича, а, точнее, Исаака Моисеевича. Родился он давно, ровесник двадцатого века. Был писателем, но каким! Остап Бендер советской литературы. Аферистом он был. Так-то… В 1927 году написал детскую книжечку «Лягушка-квакушка» в три строчки и два прихлопа. С таким багажом вошёл в Союз писателей. Всех принимали, было указание Сталина, кто написал хоть что-нибудь. Потому что эти люди – золотой фонд страны Советов. Дед и подсуетился. «Лягушка-Квакушка под ракушкой сидит. Лягушка-Квакушка под ракушкой твердит: «Ква-ква-ква!» И – паёк льготный, в войну – эвакуация. А после – и вовсе малина. Похож он был на Шолохова. За него и выдавал себя. Благо, телевидения тогда не было. В лучшем случае особо внимательные видели расплывчатый портрет Шолохова в газете. Шолохов – Шолок. Он даже умудрялся показывать свою фамилию в билете Союза писателей не полностью. Нет, вы не думайте, был он вполне интеллигентный, умный и начитанный. «Тихий Дон» вдоль и поперёк знал. Тем более, родился в тех местах, в казачьей станице. Родители имели корни в Одессе. Был Эдвард Моисович благообразным, с гладким, чистым, ухоженным лицом и небольшими усами. Очень приятным на вид, если бы не узкие, хитрые глазки. В Союзе писателей его так и звали – Эдвард Гладкий. У него и переводы были и пьесы, но только всегда в соавторстве. Пьесы он просто переделывал иностранные на наш, советский лад. То, что можно было. Вот только без соавтора никак не получалось. Главное - гонорары шли. После той детской книжечки ничего и не издавалось аж до 1949 года. После – пришлось, чтобы не выгнали. «Останкино и его театр». Понатаскал всяких фактов из архива. Написать тоже помогли, пришлось заплатить. Анонимно помогли, конечно. Зато у него была своя книжка! А то Константин Симонов с Александром Фадеевым чистку в Союзе писателей затеяли. Сталину писали. Уж больно много «мёртвых душ» завелось… Эдвард «Гладкий» отправился по стране. В «чёс», как сказали бы сейчас. С вечерами «Михаила Шолохова» о быте донских казаков, о том, как писал «свою» эпопею… Разве ж люди знали, что это двойник? Да ни в жись! Наивные были, всему верили. Ох, и заработал он рубликов! А что? Люди же хотели сказку слышать, байки всякие… Они это и получили. Он много чего знал из разговоров писательских. Даже то, что не писал Шолохов «Тихий Дон»… Во всяком случае, первую его часть, основу романа. Вот она, мистификация века. С него-то, двойника, что взять? Не стыдно даже. Грабь награбленное! Напишет же много позже Николай Шмелёв свой «Последний этаж»… Двойник – это всё тот же избитый приём: «Дети лейтенанта Шмидта» из бессмертного «Золотого телёнка».
   Ну, и она, Ленка, не из лыка сделана. Главное, красотой, статью природа не обидела. Настоящая царевна. Смотрела на себя в зеркало. Невысокая, но осанка, взгляд искупают это с лихвой. Мужчины любят таких тонких куколок. Волосы белые, длинные, накрученные в жёсткие спирали. Чёлка- волосок к волоску, в лаке. Маникюр – обязательно. Платья – дорогие. Не обязательно много. И «Клима»! Только «Клима». «Ква-ква-ква», вот умора! Молодец, дед! Рассказывать о нём, конечно, она никому не будет, не поймут, чем она гордится. А гордится она тем, что в наши дни с его-то умом он бы стал миллионером. И она – будет. Нет, бухгалтерия тут ни при чём. Это так – запасной аэродром. А вот красота её вывезет. И такой, как дед, – всегда выживет, в любых условиях.
«Страна Лимония
Страна без забот,
В страну Лимонию
Ведет подземный ход,
Найти попробуй сам,
Не буду я тебя учить».
   Она потому браслет у этой домашней девочки украла, что за неё и подружку её заступились. А за неё, Ленку, некому. От обиды украла. Сразу увидела: браслет – заграничная штучка, эта дурочка и не понимает, что бижушка дорогая. Из Европы, у неё глаз намётанный. А нечего раскидываться! Оставила его на столе рядом с тетрадью и вышла. Да разве девчуля эта вообще что-то в жизни понимает? Разве она знает, что это такое – бороться за себя? Её всю жизнь опекали: мамка, папка, всё – на блюдечке с голубой каёмочкой… Ленка шла привычной дорожкой до метро Волгоградский проспект от улицы Талалихина, где был институт. Смотрела в хмурое небо. Почему не взяла такси? Лень. Ленке – Лень. Был такой танец смешной в шестидесятых – «Ленка-Енка». Это позже она узнала, что не Ленка, а «Летка». А жаль. Она – богиня, она – Венера, она - античная Елена! Лена! Лена! Прекраснейшая. Внутри у неё всегда что-то поёт. Она отдаст браслет знакомому ювелиру, вставит в шишечки стразы, поди докажи потом, что это – не её! Ужасно обидно, что этот урод препод поставил ей пару по информатике. Этим дурам, Таньке, у которой тиснула браслет, и Светке, - тоже пары поставил. Что между ними троими общего, кроме слабого понимания даже самого элементарного бейсика и скверного умения составлять алгоритмы? Но таких, как они – полпотока! Нет, даже больше. Процентов девяносто. И несколько человек, которые что-то шарят… Что ж. Пожалуй, они все трое - красивые. Ну, на счёт Таньки ещё можно подумать, а Светка – точно красивая. Бархатный взгляд огромных карих глаз, нежный, вечно улыбающийся, конфетный рот с жемчужными зубками и курносенький нос идеальной формы. Вылитая Си Си Кетч и Сандра в одном флаконе! Только ей, Лене, Светка не пригодится. Потому что дура. Со всякой романтической чушью в голове. Как и подружка её.
   Алёнка получше. Конечно, удивительно некрасива, фигура тоже ужасная… Но девка добрая, артистичная девка! Перевелась в этот мясо-молочный из института культуры. Зачем?! Вот этого Лена никак не могла понять. Если бы она могла сама поступить в институт культуры, то поступила бы обязательно! Мечтала с самого детства стать актрисой. Ещё когда жила в Ильичёвске. Разумеется, название города от «Ильича», Владимира Ильича Ленина то есть. Алёнка – тоже глупая, как и эти две красивые мартышки. Но Алёнка добрая. Пропадёт. Когда улыбается своим огромным ртом – похожа на Буратино… Нет, в самом деле, зачем перевелась? Из института культуры гораздо проще в кино попасть. Ленка качала головой, когда пеняла своей новой подружке.
    Да, связи у неё есть… Даже снимали её. Увы, потом всегда эти кадры, эпизоды даже, шли в корзину. Почему так? Она всё знает, как себя в кадре вести. Проще надо. Главное – лицом не хлопотать. В кино нутро работает. Потому что крупно, всё видно. То, что скрываешь, тоже видно. Хуже того, видно даже то, чего нет… Ленка вздыхала. Не везёт ей и всё тут.
   Она поняла, что препод этот, Сергей Михайлович, не поставит ей три балла и во второй раз. Третий раз – это вылет. И в другой институт не возьмут… Пришла просить. Смотрел усмешливо, почёсывая шею… Мелкий, плюгавенький мужичонка сорока с лишним лет. Тощий, неуклюжий, со смешными манерами. Даже ходить, вскакивать во время лекции, делать какие-то странные повороты на пятках… А улыбочка какая мерзкая. Вечно – один и тот же серый зачуханный костюм. И под мышками не моет, фонит ужасно. Ленка смотрела на него своими спокойными, будто остановившимися глазами. Смотрела холодно, рассматривала. Она на всех так смотрела. Просто потому, что по-другому давно не умела. Усы и куцая бородёнка у Сергея Михайловича топорщились во все стороны. Давно не стриженные волосы. И плешь на затылке. Не заморачивается мужик. Он смотрел на неё будто бы ласково, улыбчиво. Но она не обманывалась. Предложила ему деньги. Много. В долларах. Он глазки раскрыл, но головёнкой помотал. Нет, мол. Руку ей на коленку положил, потрогал. Она содрогнулась и встала. Но на лице её ничего не отразилось. Впрочем, как не отражалось никогда.  Сказала, что придёт пересдавать.
   Она знала, что Танька бегала в деканат. Зачем? Потом притащила огромную бутыль водки в виде Московского Кремля. Литра на три. Экспортная, она сразу поняла. И – снова в деканат. Вышла – без. Заступиться за Светку приехал её отец, грозный военный. Как рявкнул… И объяснил, куда пойдёт прямо из этого кабинета. Обещал ГКЧП в масштабах мясо-молочного института…
   На пересдаче эти две дуры сидели рядышком. Передирали с листа… Сергей Михайлович вышел. Лена вздохнула. Она всё понимала. Ей не было больно. Ещё чего! Она слишком умна, чтобы страдать. Эмоции в ней всегда притушенные. Нет их. Зачем они нужны? Чтобы лапшу мужскую с ушей не успевать снимать?
   Да, она взяла несколько уроков по информатике - платно. Даже поняла многое. Что и изложила в попытке ответить на билет. Только этим подружкам дали уже готовый ответ… А ей – заковыристую задачку. Да, да, завальную! Лена прикрыла глаза. Светка с Танькой тихонько переговаривались. Они уже все написали. Точнее – содрали. Прошло ещё минут двадцать, когда Сергей Михайлович вернулся. Собрал их листки, подружек отпустил. Её ответ просмотрел и нарисовал смачную пару.
Сказал, что многого не просит. Ну, что ей стоит? Он зачтёт ей этот экзамен тройкой. Листок с её ответом порвал. Лена молчала. Он написал ей адрес. Подмигнул. Вот урод.
- Нет, - услышала она свой голос. Повернулась и пошла к двери.
   Шла в деканат, думала лихорадочно. Что ей остаётся? Поверят её жалобам?
   Декан кивнул на её «здрасьте». И указал на кресло с серьезным, даже немного сердитым выражением лица, какое умел напускать на себя. Откинулся назад.
- Чем обязан, барышня?
 Ей показалось или он смотрел на неё так же, как Сергей Михайлович? Добродушно. Сладко, с едва приметным лукавым прищуром старого сатира. Тоже не красавец, но в целом, мужик не отвратительный. Умный, бульдожья хватка, жизненная. И такой же прикус. И? Что она должна сделать? Она смотрела на его жесты, на взгляд, окидывающий её… Слушала, но не слышала. Потому что ловила другие флюиды. Те, в которых слишком хорошо понимала. Поэтому голос декана был будто издалека.
- Можно перевестись на вечерний, девушка. Но, увы, с потерей года.
   Она поблагодарила и вышла.

   Он ходил в студенческую столовку, надо было успеть до закрытия. Взял несколько свиных шницелей, много бутербродов с колбасой и сыром и пакет сока. Запивать. Шницели, конечно, были гадкие: просто тонкий кусок сала, обжаренный в масле и сухарях до прогорклого коричневого цвета.
   Секретарша уже ушла из деканата: рабочий день закончился. Они устроились почему-то на её месте, а не в смежном помещении - кабинете декана, где было гораздо уютнее: стоял кожаный диван, большой стол и даже кресло. Заперли дверь и всё. Сергей Михайлович сидел прямо на столе, вальяжно свесив одну ногу, и жевал бутерброд. Рядом стояла огромная бутыль в виде Московского Кремля и пустые уже рюмки.
- Понимаешь, я её любил, - говорил декан.
Сергей Михайлович соскочил со стола, чтобы наклонить бутыль. Декан подставил рюмки. Снова выпили и закусили.
- Она не была красивой, просто яркая, энергии – фонтан. И похожа на меня. Ну, лицом похожа. Я назначил ей свидание, а прийти не смог: мать ушла с отчимом в театр, а сестру годовалую на меня оставила… Телефонов же не было.
   Сергей Михайлович крякнул.
- А потом?
- А ничего потом. Она даже не дала мне объясниться… Мы здесь же учились, тогда только этот корпус в институте был, новый позже построили.
- Ну, это ясно… - протянул Сергей Михайлович. И почесал по привычке шею. – Водочка «Кремлёвская». – Потрогал стеклянные выпуклости огромной бутыли. - Интересно, там пьют такую? Национальный змий!
   Декан только рукой махнул. Этот вопрос его не интересовал.
- После института пошёл в ассистенты… И остался здесь. Вся жизнь прошла. А весной, представляешь… Сижу у себя тут, вдруг дверь открывается, и она входит.
Сергей Михайлович заулыбался.
- Потом мы в ресторане сидели, тут, рядышком, на углу. Целовались… Я ей всё рассказал… Как дело в нашей юности было, почему не пришёл тогда. Она деловая. Эх, мне с ней всю жизнь надо было пройти. А теперь… Дочка у неё неглупая. Мне и помогать-то ей не пришлось, если бы не ты.
- Она красивая.
- А ты ни одну нимфетку не пропустишь!
- Ну, они и сами не против. Уж больно девки хороши!
- Дочку мою – не трожь. Ну, не мою, конечно... Но, считай, мою! Вот с Шолок что делать мне…
Сергей Михайлович мечтательно посмотрел на кактус, который топорщил иголки на подоконнике. И выпил водки.

   «Дорогая Света! Представляешь, нашла письмо Оли, что она писала мне тридцать лет назад, как только закончили мясо-молочный. Почему его не выкинула? Не знаю… Там невинный трёп о том, кто куда устроился работать, кто вышел замуж… Такие глупости. А сейчас интересно читать. Была у нас очень деловая Оксана… Не только нашла себе работу бухгалтером ещё на четвёртом курсе, но и устроилась в ВЭБ сразу по окончании института, в валютный отдел… Помню её смутно. Многих других сокурсниц - и следа не осталось в памяти. И всё же любопытно читать эту чепуху. Цитирую Олю: «Извини за почерк, так давно писем не писала и в большом количестве. Я ленюсь, накоплю, а потом страдаю – надо писать много. Ты, как всегда, оригинальничаешь, всё рисуешь. Но на себя я не похожа на твоём рисунке. Танюш, пиши подробнее про себя…»
   Помню, как расстраивалась, когда потеряла тебя, Свет. В наших городах одновременно сменили коды на телефонах, сотовых не было, адрес я твой так и не удосужилась узнать за пять лет… Потом замужество, бизнес, снова учёба… С 2010 искала тебя по всем соцсетям, как только зарегалась, но не нашла… Даже не знаю, почему пишу письмо вот так, по старинке. Смешно, конечно. Просто хочу. В связи с находкой послания от Оли вспомнила Лену Шолок. Помнишь её? Оля даже не упоминает. В самом деле, что о ней говорить… Но она не выходит у меня из головы все эти годы. Интересно, где она сейчас? Наверное, какая-нибудь фрау… Или живёт в знойном Голливуде и забыла русский язык. Я бы не удивилась. Если жива, конечно. Но что-то на голливудских экранах я её не видела… Знаешь, что не даёт мне покоя? Её поступок. Что перевелась на вечерний, с потерей курса. Можно, я немного опишу её? Я же литератор. Так меня называют. Но вообще-то я писатель, конечно. И это не про графоманство. Для меня писать – как для утки плавать. Так, кажется, Сомерсет Моэм писал о себе.
  Шолок… Жёсткие белые волосы, намертво завитыми ступенями спускались на плечи. Лицо неподвижное в макияже. Ничего не выражающие, полуприкрытые по привычке глаза. Она вся – маска. Которую не снимала никогда. Нежные черты под слоем грима почти не угадать. Ресницы завивала ежедневно. Они изгибались невероятным образом, как у Мальвины. Мне это казалось каким-то особенно неприятным, отталкивающим. Маленький нос. Гладкий, безмятежный лоб. Тщательно прорисованные губы. Вся фигурка – как изящная статуэтка. Но более всего при взгляде на нее почему-то всплывало слово «фараон». Или – Нефертити. Ни одного лишнего движения. Иногда вообще была неподвижна, замирала, как ящерка, только смотрела своим ничего не выражающим взглядом. Движения медленные, какие-то экономные. Словно она и в самом деле хрупкая фарфоровая статуэтка, с которой нужно обращаться очень бережно. Так, медленно прикрывая глаза, кошка щурится на солнце.
   Меня удивляла ее фамилия: то ли иностранная, то ли прибалтийская, то ли белорусская... Про себя я звала ее «засушенной стрекозой». Она и вправду была похожа. Платьев у нее было мало. Но все – дорогие. С легким блеском, как стрекозиные крылышки. Слюдяные крылышки, отливающие всеми цветами радуги. Тончайшая талия. Сама миниатюрная, как французская графиня восемнадцатого века. Тонкие высохшие пальчики. От нее всегда приятно пахло. И как-то по-разному. Я спросила ее: «Наверное, ты душишься разными духами?» Она едва улыбнулась: «Нет, «Клима». Только «Клима»!
    Что занесло ее в наш скромный институт? Училась она плохо, помнишь? Только и списывала у наших заученных отличниц: у Люды, она добрая была, всем помогала… У Иры. Шолок было лет двадцать восемь, не меньше. Она казалась мне старухой. Нам-то было по двадцать! Сейчас смешно. Она редко разговаривала… Никогда не улыбалось лицо-маска.
   Однажды на практических занятиях я пошла к преподавательскому столу, в задумчивости сняв и оставив на столе браслет, последний подарок отца, привезённый из Англии. Безделка. Витой металл с шишечками на двух концах. Когда вернулась, браслета на столе не было. Я в растерянности оглянулась. Будь я опытней или менее робкой, я громко спросила бы, кто его взял. Но я промолчала. Спустя недели две я увидела свой браслет на Шолок. Но сказать ничего не могла. Она вставила в шишечки стразы.
   А Алёнку помнишь? Она перевелась на четвёртом курсе из института культуры. Я недоумевала, что могло ее заставить бросить философию и поэзию. Ради чего? Ради технологии производства мяса? Или холодильной техники? Там как минимум было интереснее. Аленка была веселая, улыбалась часто. Шутки ее были такие уморительные, такие острые, что могли бы вызвать слезы обиды, не будь все уверены, что Аленка – добрая… И вообще, ее мозг был устроен как-то иначе. Она не могла понять и запомнить, что остается после выработки творога – обрат или сыворотка? И что такое пахта? И зачем надо обескровливать корову таким варварским способом: вставляя ей в артерию полую трубку? Зато ей ничего не стоило доказать, что НЭП придумал не Ленин, и изобразить всю ситуацию в лицах так, что мы покатывались со смеху. Ей ничего не стоило нарисовать на препода такую карикатуру, которую нестыдно и на стенку повесить. Только она сама не придавала своим талантам ровно никакого значения. Они не существовали для нее и годились разве на то, чтобы рассмешить аудиторию или насолить нудному преподу. А уж профессуру она умела поставить в тупик. У них глаза на лоб лезли. Она находила такие причины для следствий, которые никому и в голову никогда бы не пришли… Она была совсем не красива. Огромный смеющийся рот. Как у Буратино. Некрупные глаза, смазанная линия носа. Полноватая, невысокая. Волосы неряшливые, тусклые, до плеч. Просто отросшая стрижка. И никакого изящества движений.
   Почему она связалась с Шолок? Это уже из области тонкой психологии, в которой Аленка была сильна. Или же из области практической жизни, в которой понимала Шолок. Мне не понять. Только какое-то время я Аленку не видела. А когда увидела, была поражена переменой.
   Я поднималась по широкой лестнице с старом корпусе, помнишь?  И вдруг подняла голову. Алёна возвышалась надо мной в норковой шубе до пят. И Шолок рядом. И тоже – до пят. Но главное – не шуба. Шуба – чепуха. Алёнкины глаза. С непреходящим опьянением, бессмысленным, счастливым. Переполненность чужой энергией, свобода и желанность. Можно ее взгляд назвать и по-другому. Проще. Но не хочется. Потому что она – добрая…
   А ещё, когда мы шли с тобой рядом, все парни заглядывались сначала на тебя. Потом скользили взглядом по мне… Так, заодно. Ты - настоящая красотка. Я помню момент, как нас познакомил кто-то в самые первые дни учёбы. Ты улыбнулась. Не зная меня. Это поразило. Я поняла, что тоже хочу так уметь улыбаться – всем. Это и был главный урок общения в моей жизни. Он был поважней истории КПСС и черчения, которыми непонятно почему нас мучили. А нашу столовку-тошниловку помнишь? Иногда вспоминаются такие глупости. Надписи на столах нашего института, например. Варварски, нагло, пошло вычерченные ручкой или вырезанные карманным ножом.
   Ты мечтала на последнем курсе стать богатой? А, Свет? Деньги в воздухе носились, как зараза, как психоз. Руку протяни – схватишь непременно! «Страна Лимония, страна без забот»! Это было время хищное, время Остапов Бендеров, время перераспределения благ, а ещё, главное, неограниченных возможностей в бизнесе. Потому что всё и у всех – с нуля! Ну, кроме олигархов, ясное дело… Всё равно это было время сумасшедших возможностей! И я пила этот горячий воздух перемен и быстрых денег, взахлёб мечтая о невозможном. На четвертом курсе мама купила мне длинное красное пальто. Оно было необычайно шикарное, финское, из чистой шерсти. Силуэт был модный, с широкими плечами. В красные погоны пальто я продевала яркий, цветастый, чёрно-красный Павлово-Посадский платок. Всегда, непременно покупала «КоммерсантЪ», читала биржевые новости и котировки валют, все новости бизнеса в стране. Это пальто словно приподнимало меня над землёй, заставляло поверить, что богатство моё – рядом, просто ждёт за поворотом. Сразу, как только окончу учёбу. Я мечтала!»

   Лена долго сидела одна в какой-то аудитории. Упал чёрный вечер, как шторка, институт опустел. Она ждала, время было. Истеблишмент в казино «Жар-птица» рано не собирался. Там можно было увидеть кого угодно. Даже Чака Нориса. Так что пока Лена думала. Потом спустилась на второй этаж и прошла мимо деканата. Из-под двери маячила полоска света. Было очень тихо. Она пошла медленнее и прислушалась, остановившись лишь на одно мгновение. Знакомые голоса слышались отчётливо: декан и Сергей Михайлович.
«Понимаешь, я её любил», - говорил декан.
   Она никогда не понимала, что такое любовь. Люди навыдумывали. Но по опыту знала: там, где любовь, ей делать нечего.
   Просто прошла мимо. Очень тихо. На застывшем лице мелькнула слабая тень улыбки.

   Лена вспомнила, как поступала во ВГИК. Была она тогда совсем юной, только приехавшей в Москву. Почему она думала, что поступит? Смешная… Помнила, как многие девочки плакали после проваленного вступительного испытания. Она – нет. Что толку плакать? Дед, тот самый, советский Остап Бендер в литературе, всегда говорил ей, что из всякой безвыходной ситуации есть минимум три выхода. Если перед тобой закрывают дверь, остаётся ещё окно, дымоход и просто хитрость. «Ква»!
   Стояла возле дверей ВГИКа, когда из них вышел высокий симпатичный человек лет сорока. Узкое лицо, благородные черты. Он курил. Она попросила у него сигарету. Нет, она не умела курить и никогда не пробовала. «А, абитура» - понял он. Посмотрел на неё внимательнее. Представился.
   После много лет она звала его ласково, Арми. Он занимался киноведением. Даже читал лекции. Нет, он не помог ей поступить в вожделенный ВГИК. Сказал, что это не столь и нужно. Гораздо важнее быть у руля денежных потоков. Где деньги, там и власть, и должности. Они придумали потрясающую схему, как сказали бы сейчас. Схему, которая была подобна золотой манне небесной. Денежной манне!
   Госкино совместно с Министерством финансов СССР утверждали тематический план киностудии на год. Что такое тематический план? Это, фактически, уже выбранные сценарии с разработанной тематикой, акцентами, смыслами, соответственно, с уже выбранными режиссёрами. В советском кино главным человеком был режиссёр-постановщик. Именно он выдвигал идею фильма, вырабатывал сценарий совместно со сценаристом. А не продюсер, как сейчас… Режиссёр и сценарист подтягивали композитора для создания уникальной атмосферы именно этого кино. Но кино – это всегда «но». А не только «ки». Потому что даже принятый киностудией сценарий вовсе не обязательно согласовывался Госкино. А уж после… Если был успешный запуск, если фильм воплощался в километры киноплёнки, после монтажа, его должны были утвердить чиновники Госкино. Если он соответствовал нужному направлению политики партии и тем нравственным ориентирам, к которым должен стремиться каждый советский человек. И! Они присваивали категорию фильму. Высшая категория означала крупные гонорары «постановочных». Всем, всей съемочной группе. Но особенно, конечно, режиссёру. Да на деньги с одного фильма он мог купить машину! Низшая категория могла означать только «полку». Такие фильмы в шутку называли «полковниками». Их не увидит массовый зритель. Их не увидит вообще никто, кроме чиновников Госкино. У которых, зачастую, киноаппараты для срочного просмотра кинокопий новоявленной картины были прямо дома. Или на госдаче.
   Так вот, схема заключалась в следующем. Лена должна была уговорить нужного чиновника из Госкино. Нет, они решили не лезть в политику. Не после выпуска фильма и присвоения категории, а до. На этапе утверждения тематического плана. И, соответственно, выделения денег. Режиссёры – люди богатые. Они могут подкинуть денег на начальном этапе и даже после, когда получат «постановочные». Нет, на самый верх соваться было нельзя. Филипп Тимофеевич Ермаш, председатель Госкино, славился редкой принципиальностью и порядочностью. Участник Великой Отечественной войны, он, несмотря на тонкий художественный вкус, знал, что нужно видеть советскому человеку, а что – нет.
   У Лены всё получилось. Арми был рад. Рос его вес и влияние в индустрии советского кино. Он получил орден «Знак Почёта» и защитил кандидатскую диссертацию по искусствоведению. Теперь уже он редакторствовал в сценарной коллегии по художественным фильмам. Стал продвигаться по служебной лестнице. Выше и выше. Даже расставшись, они сохранили хорошие отношения навсегда. Просто Лена помогала уже другим. Потом третьим… О! Она стала настоящей дамой, дорогой и изысканной. Обожатели везли ей шмотки и подарки со всего мира.
   Арми выкупил для неё на окраине кооперативную квартиру.
   Иногда Лена вспоминала первый эпизод своей «работы» на него. Наверное, это было ужасно. Хотя… дядечка ей нравился: красивая седина, обрамляющая интеллигентное, гладко выбритое лицо. Она даже хотела его. Но никак не могла назвать его по имени, без отчества, поэтому затвердила: Абрам Иосифович. У них было четыре недели страсти. А потом всё пропало, будто и не было никогда горячечного жара в крови. Дом Кино на Васильевской, тринадцать, – вот было место её постоянного обитания. Широкие маршевые лестницы с намертво закреплёнными красными ковровыми дорожками, деревянными панелями стен, просторный ресторан на втором этаже: она знала здесь каждый метр.
   Они сидели в ресторане, когда Абрам Иосифович сказал, указывая на стоящий в отдалении столик: знает ли она этого писателя? Лена помотала головой. «Вообще-то он не должен здесь находиться... А красивый он себе псевдоним выдумал... Глаз с тебя не сводит. Вижу, завидует мне. Наверное, думает, что ты – француженка. Ему же только француженок подавай». Лена рассмеялась. Разве она похожа?
   Абрам Иосифович показал ей ключ. Повёл в небольшое захламленное помещение рядом с рестораном. Писатель, маленький, с острым взглядом, провожал её жадными глазами.
   Дверь, поворот ключа. Они скрылись за ней. Маневр видел весь ресторан. Вспыхнул свет. Какая-то каморка. Пара стульев, зеркало и стол…
    Выйдя, а точнее выскочив пулей из Дома Кино, бросив Абрама Иосифовича, Лена бежала к метро. Ей было противно.
   На углу открыли какую-то пивнушку. Лена и сама не знала, зачем она ворвалась в нее. Ей чего-то смутно хотелось. Запить, что ли.
- Водки, - сказала она пареньку на кассе.
 Он странно посмотрел на нее. Сказал:
- Нет проблем.
   Горячая жидкость обожгла нёбо. Какая гадость. Нет, не водка. Ей еще мерещилось округлое, как арбуз, пузо Абрама Иосифовича. И губы, губы тоже водка обожгла. Она нарочно их опустила в нее. Чтобы было больно. И стало легче. Казалось, её тошнило. Не физически. Это была странная, духовная тошнота. Чувство чего-то непоправимого, неправильного. Потом это стёрлось, перестало беспокоить, даже стало казаться смешным.
   Водка дала ей силы сесть в метро. Она чувствовала, что от нее пахнет. Видела, как странно на нее смотрят. Лена даже не опьянела. Или ей так казалось. Она ни на чем не могла остановить взгляд. Все плясало. Вагон, сидящие напротив люди. Все, что она видела, – дрожало и трепетало, как ее возмущенное сердце. Ей казалось, все видят, стоит только взглянуть на нее, чем она сейчас занималась… «Скорее домой, скорее…» Она торопила поезд. Ей казалось, что он движется медленнее черепахи, а ей хотелось бежать… Куда-нибудь. Все равно куда. «Нет, лучше подольше не возвращаться…» Загнанное неуютным отвращением, сознание ее металось. Оно прыгало, мысль не могла задержаться ни на чем. Лена чувствовала, что готова сойти с ума. Ей было плохо.
    Думала: «Ужас, ужас, что у нее за глаза…»
    Противно было так, что хотелось куда-то себя деть. Очень хотелось. После… красила губы. Он сказал: «Я же не прошу у тебя твою помаду». Фу. И этот стол… Жесткий. И руки такие же. Как стол. А главное – как она выходила из этой каморки. Глаза некуда было девать.
   «Лучше не думать, не думать, не думать…» - твердила Лена про себя. Куда же спрятаться? Люди, люди кругом. Ужас.
   И вдруг придумала. В программу телепередач в газете. Она не понимала ни слова из написанного. Строчки прыгали. Но почему-то стало легче.
   Она любила сидеть, обхватив руками колено, подняв его высоко над уровнем ресторанного стола. К подбородку. Или подвернув под себя ноги. И плевать ей, что на нее смотрят. Смотрят те, кто еще ни разу не был с ней в постели… Ей так удобно. Ноги отдыхают. Или сбросить туфли вовсе. Она имеет на это право. Однажды сапоги на шпильках оставила под столом. И пошла босиком по красному ковру…
   Арми пристраивал её к разным режиссёрам. Даже показывал Сергею Александровичу, как уникальному мастеру увидеть талант там, где его, казалось бы, просто быть не может. Режиссёр жевал губами, срываясь на лёгкий тик, делал пробы. И отсылал. Однажды Яковлевич, славящийся не только талантом, белым солнцем выжигающим его путь, но и прямым, нелицеприятным нравом, так рявкнул на неё, что она вздрогнула всем телом. Арми отправил её к Мастеру учиться. Знаменитый режиссёр был ярко неуживчивым человеком, оттого так мало фильмов ему дали воплотить несмотря на талант. В запале разочарования её бездарностью он выкрикнул, что не потерпит какую-то бессовестную девку в своей мастерской! И пусть она протеже его приятеля! Что да, не надо играть лицом, но она – просто деревянная кукла! С тем же успехом в этой роли можно снять вон ту этажерку! «Надо жить, жии-и-и-и-и-ть! В кадре!»
   Лена вздыхала. Она уважала Мастера. Даже когда он был взвинченный, грубый, с ним рядом было хорошо. Есть такие люди на свете, она поняла. Просто потому, что рядом с ними становишься выше. Почти у облаков. Поэтому – пусть кричит на неё, пусть… Постепенно она осознала, что, видимо, дед был неправ. И не зря её не приняли во ВГИК тогда. Если перед тобой закрывается дверь, надо просто подумать, а не ошибся ли ты адресом мечты? Но потом поняла, что она не ошиблась. Ей нравилась её «работа». Вот только она слишком хорошо увидела людей. Арми тоже. И от этого всегда спокойное лицо без эмоций превратилось в маску.
   Она испытывала настоящую гордость, не сравнимую ни с чем, когда режиссёр искренне благодарил её. Потому что воплощение вынашиваемой годами, как дитя, идеи, - это не просто смысл жизни. Это и есть сама жизнь. Это означает для творца выжить. Чтобы не разорвало сердце горе неудачи, бездействия, чтобы сказать то, ради чего пришёл в этот мир. Режиссёр – опасная профессия. Сердце не выдерживает. А когда она видела уже снятое кино на первом показе или на премьере, у неё внутри зрело чувство тайны: пусть почти никто не знал, что это кино – её усилия тоже. Глупости. Это знали все в киномире. И улыбались ей. И целовали руки.
   Лена иногда вспоминала деда. Он бы ею гордился. Да, гордился бы. Потому что ловкая. И деньги добыть умеет.
   А потом случился 1986 год. И пятый, скандальный съезд кинематографистов. Это был бунт. Всех обиженных, годами мечтавших о реализации своих идей и проектов на фоне устоявшихся гениев советского кинематографа. В открытую поносили Сергея Фёдоровича Бондарчука. В глаза. И за глаза. Ему стало плохо. Основная «битва» была даже не на трибуне съезда, а в кулуарах, коридорах и курилках. В сущности, Арми был прав. Он сразу понял, что эти громкие обвинения в свете меняющейся политики страны, вся эта пена грязи, - это просто борьба за передел влияния. А политика – теперь всё можно говорить. У нас же гласность… Нескольким высшим чиновникам срочно оказывали медицинскую помощь. В кабинет врача была открыта дверь. На спинках стульев висели пиджаки в орденах и медалях лауреатов разных премий. Хозяева пиджаков лежали на койках после укола дибазола с папаверином. Филипп Тимофеевич Ермаш подал в отставку. Ушел с поста директора «Мосфильма» Николай Трофимович Сизов. Закончилась эпоха выдающегося советского кино. С 1986 по 1990 годы были хорошие фильмы. Которые постепенно скатывались в пучину чернушного воплощения в меру грязных фантазий тех, кто сумел найти деньги на съемки у стремительно богатеющей новой олигархии. Алексей Балабанов с «Братом», Дмитрий Астрахан, Павел Чухрай, Сергей Бодров, Александр Сокуров, Андрей Звягинцев, Павел Лунгин, Кирилл Серебренников и даже более поздние Алексей Герман и Алексей Учитель, - были потом… И это было уже совсем иное кинопроизводство.
   Границы открылись, к нам хлынули богатые иностранцы, да и своих нуворишей хватало. Лена переключила внимание на них. Ведь в ней больше не нуждались в Доме Кино. Там попросту не было денег. Стремительно ветшали красные ковровые дорожки и пустел ресторан. Иногда Лена приходила туда и просто сидела одна. Она ни о чём не думала. Приходила домой.

   На пересдаче эти две дуры сидели рядышком. Передирали с листа… Сергей Михайлович вышел. Лена вздохнула. Она всё понимала. Ей не было больно. Ещё чего! Она слишком умна, чтобы страдать. Эмоции в ней всегда притушенные. Нет их. Зачем они нужны? Чтобы лапшу мужскую с ушей не успевать снимать?
   Прошло ещё минут двадцать, Сергей Михайлович вернулся. Собрал их листки, подружек отпустил.
Её ответ просмотрел и нарисовал смачную пару.
Сказал, что многого не просит. Ну, что ей стоит? Он зачтёт ей этот экзамен тройкой. Листок с её ответом порвал. Лена молчала. Он написал ей адрес. Подмигнул. Вот урод.
Ему и в голову не приходило, что она может ему отказать. Видела это ясно.
- Нет, - услышала она свой голос.
Повернулась и пошла к двери.
Сергей Михайлович вскочил и преградил ей дорогу.
- Я знаю, чем ты занимаешься, - выдохнул ей в лицо. - Я не поставлю тебе три балла. Давай… Прямо здесь. Для тебя же это – плёвое дело… Чего ломаешься-то? Ты кто вообще такая?
   Лена вдруг подумала, что испытывает нечто подобное тому, что у неё было в первый раз, с Абрамом Иосифовичем. Духовную тошноту. Только хуже. Гораздо хуже. Чем хуже, она понять не могла. И водка тут не поможет.
   Она замерла. Пройти он не давал.
   Сергей Михайлович попытался зажать её у стенки. Наступила каблуком на ногу, больно ударила в пах и вышла вон. Слабый румянец впервые в жизни окрасил её гневные щёки.
- Дешёвка! Шалава! А… а….
«Мальчик. Старый мальчик».
Шла в деканат, думала лихорадочно. Что ей остаётся? Поверят её жалобам?

«…Так что вот так, милая Света! Я до сих пор думаю, что примеряла тогда на себя богатство, как любимое красное пальто. Точнее так: это красное пальто и сделало меня той, кто я есть сейчас. Смешно? Но я верю, что своему достатку сейчас я обязана именно ему… Это пальто создало внутри меня тот образ, который прирос, стал моей сутью. Как и столбцы котировок в газете «КоммерсантЪ». А ещё Шолок… И то мгновение, когда я видела её в последний раз. Сейчас объясню. Она ведь украла браслет. Словно поделилась со мной своей состоятельностью. Взамен на эту дорогую мне вещь. Вот поэтому нельзя красть. В сущности, браслет тот – дешёвка, не достойная Шолок. Я нашла точно такой же недавно в инете, купила с рук. Винтаж. И даже со стразами. Чуть не разревелась… Вертела в руках и думала: а вдруг это – тот самый, подарок отца? Тот самый, что приглянулся Шолок? Не могла понять. Может, и не Ленка взяла мой браслет, а, Свет? У Ахматовой есть строки:
«Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как жёлтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда»...
   Теперь я знаю: из сора растут не только стихи. Но и проза. И даже деньги.
   Шолок перевелась на вечерний факультет с потерей года. Не сомневаюсь, она закончила пятый курс и получила диплом. А вот Алёнка, наверное, была навсегда потеряна для мясной и молочной промышленности.
   Последний раз я видела Шолок спустя несколько дней после той нашей пересдачи. Вместе с Алёнкой она садились в «мерседес» представительского класса, каких в то время, в начале 90-х, в Москве было раз, два и обчёлся. Машина была подана прямо к двери института, чтобы Лена не застудила свои ножки в туфельках.
   Дверь «мерса» для неё открывал какой-то шикарный грузин мафиозного вида. Сам. Или армянин? Я не знаю. Мне смутно вспомнилось, что я его, кажется, видела по телевизору.
   Когда через два года его, с простреленным сердцем, хоронила вся бандитская и высокопоставленная Москва, Шолок тоже была там. Плёнка навсегда запечатлела её, характерным только ей жестом откидывающую каскад своих белых волос…
   А тогда…
   Она посмотрела на меня своим русалочьим взглядом, выражающим непонятно что. И исчезла за чёрной тонировкой».