Голос живых. III

«Шепчущие» — всегда были наглыми, уверенными в своей безнаказанности людьми. Их бессовестность напоминала дым: густой, едкий, оседающий на всём, к чему прикоснётся. Они не признавали никого, кроме «паникующих» — своих начальников и кумиров, перед которыми гнули спину и улыбались, будто от этого зависело само их существование.
«Шепчущие» любили власть, пусть даже мнимую.
Им нравилось командовать «молчаливыми» — теми, кто давно утратил голос. Для них это, наверное, было как провести горячим ножом по маслу: легко, приятно, с чувством превосходства.
Я не знала, почему, но чувствовала — что понимаю их чувства властности слишком хорошо. Хотя сама не была ни «шепчущей», ни «молчаливой», ни «паникующей», я словно видела этот мир изнутри, как если бы в моих жилах текла та же тишина города С.
Иногда я пыталась спросить отца, к кому принадлежим мы. К какой из категорий? К какому звену этой невидимой лестницы? Но он всегда отводил взгляд и отвечал уклончиво:
— Мы просто живём, Лира. Этого достаточно.
В этих словах было больше страха для меня, чем спокойствия.
И спокойствие я ощущала лишь среди книг — бездушных, как говорили все в этом городе, но только не для меня.
Для других это были просто пыльные страницы, забытые на полках, а для меня — дыхание тех, кто ещё умеет мечтать.
Книги были живее всех живых. В их строках не прятались шёпоты, не звучали лозунги, не чувствовалось страха. Они не требовали подчинения и не осуждали за мысли. С ними я чувствовала себя свободной, хотя бы на время.
Я погружалась в миры, придуманные кем-то далёким, и мечтала — пусть бы и город С. однажды стал таким: живым, дышащим, где люди снова умеют говорить правду, смеяться, смотреть в небо и не бояться света.
С самого начала этой истории меня перевели. Перевели работать в книжный магазин. Я не была расстроена — напротив, внутри будто что-то облегчённо вздохнуло.
Для других это место считалось непрестижным: сюда заходили «живые мертвецы» — уставшие, потухшие люди, иногда приводили своих детей, таких же бледных, как рассвет над городом. Но я не видела в этом ничего плохого.
«Ну и что с того?» — думала я.
Разве не здесь, среди бумаги можно было быть свободным?
Магазином руководила «паникующая». Вечно спешащая, настороженная, проверяющая — она жила в ритме тревоги, как и все в её круге. Но в ней было что-то иное, почти неуловимое.
Иногда, когда она задерживала взгляд на книгах, в её глазах мелькала тень понимания, будто она тоже знала: здесь, среди страниц, ещё теплится жизнь.
Я постепенно привыкла к её суматошному темпу, к вечным отчётам и проверкам, и даже научилась слышать за её резкими словами что-то человеческое — тонкую, прячущуюся усталость.
Почему-то среди остальных — она могла довериться именно мне. Не знаю, что её притягивало: моя сдержанность, молчание или, может быть, то, что я умела слушать.
Наши разговоры обычно начинались с деловых фраз — отчёты, поставки, планы, — но иногда между строк проступало нечто живое.
Мы говорили о работе, о людях, о том, как тяжело оставаться собой, когда вокруг все повторяют одни и те же слова. Иногда я позволяла себе осторожно заметить:
— А ведь руководство поступило некрасиво с «молчаливыми».
Она не перебивала, только слегка хмурилась, будто боялась даже подумать то, что я произнесла только что.
Но потом всё же тихо отвечала:
— Ты права. Просто… не все могут сказать это вслух.
И тогда я впервые почувствовала, что мои слова что-то значат. Будто в мире, где все давно утратили голоса, кто-то всё же услышал мой.

Когда в наш магазинчик приходили дети «живых мертвецов» - худоватые, в грязной одежде, я разговаривала с ними особенно осторожно — почти шёпотом, будто каждое слово могло быть услышано кем-то.
Руководство не одобряло таких разговоров: дети должны были молча сидеть, делать уроки, слушаться и уходить вовремя. Но я не могла иначе.
Они сидели за столиками до самого закрытия — усталые, с глазами, в которых уже не отражалось ни любопытства, ни света. И тогда я тихо садилась рядом, открывала старые книги, страницы которых пахли временем, и рассказывала им сказки.
Мы вместе рассматривали выцветшие иллюстрации — героев, которые не боялись быть другими, странные города, где люди всё ещё умели мечтать.
Дети слушали, затаив дыхание, словно впервые узнавали, что мир может быть иным — живым, тёплым, настоящим.
Это было запрещено. Но я всё равно осмелилась. Пусть хоть на мгновение они вспомнят, что значит улыбаться.

Продолжение следует...