Глава 30. Уняв дрожь, отдышавшись...

Уняв дрожь, отдышавшись, отчаянными глотками загнав обратно в грудную клетку колотившееся в горле сердце, он пришёл в себя – стоящего на обзорной площадке над центральным ризалитом, куда прежде не поднимался и откуда весь город, искусно ретушированный расстоянием, был виден, как на ладони: приземистый, толстозадый, крепко сидящий на обоих своих холмах.

Вдалеке, за Макаровой горкой, за зелёной впадиной выгона, громоздились развалины верфи. В когда-то служившей ей Званке, перехваченной жёлтым коромыслом Кузнецова моста, безвозбранно витали облака, а на дальнем берегу, за мостом, кое-как притороченное к нему обрывком дороги, виднелось Соловьиное: дымчатое, муравчатое, с кистеньками черёмухи наготове. (Скоро выпростаются и тяпнут – прямо в темя – и, Бог даст, втемяшат в плоть немного души…)

По ведущей к мосту дороге, кое-где сохранявшей ещё остатки жёлтого кирпича, уходили из города трое: длинный, странно блестевший на солнце, маленький в ярко-красном и совсем коротышка (но зато вдвое толще любого из своих спутников). Остановились, поджидая кого-то, по всему – догонявшего их, но ещё скрытого от кронпринца балюстрадой.

Он подошёл к перилам, но догонявший, должно быть, ещё не вышел из соснового парка (того самого, вид на который открывался из окон королевского кабинета): парк был насажен по склону Вонифатьевского холма, – а склон был крутоват, – и кронпринц, с того же холма смотревший, смотревший, смотревший, догонявшего так и не увидел.
 
Зато на соседнем, Феврониевском холме в силу бог весть какого оптического казуса можно было различить и все тамошние памятники, «всю оловянную рать»: фельдмаршал Гусев, фельдмаршал Станицын, генералиссимус Бересклетов-Червонный, – и трусящую вниз по склону «секцию гиревого спорта», уже огибавшую местный театрик, облезлый, с прохудившейся кровлей, и голубой министерский прапорец над Большой Патетической, и даже (у кинотеатра «Корона») афишу с большеногими парашютистами.

Кронпринц не знал, сколько времени он простоял у перил, и – как иногда случается под действием болеутоляющей таблетки, когда вместе с болью притупляется и чувство реальности, – ощущал в себе какую-то неприятную размытость, м только неожиданный конверт в его руке показался вдруг особенно настоящим и живым – как прикосновение…

– Милый Тео, – писала она… – Милый Тео... У меня здесь дождливо и левостороннее движение, и я понятия не имею, что делать с этой моей «тысячью осеней» без вас. Милый. Тео. Я думаю о вас, когда вижу на стене тени ангелов. Кстати – они, действительно, все горбаты… Так жаль их. А им меня – нет. Милый Тео, я радуюсь каждой буре в здешних морях и каждому ветру, налетающему с запада. Я ведь самым сумасшедшим образом надеюсь, что однажды они принесут сюда Вас. Я Вас жду, милый Тео. Я Вас жду. Всегда Ваша Алиса.
 
По яблоневым верхушкам прошёлся ветер, и листки, которые зачарованный кронпринц продолжал рассеянно сжимать в руке, сердито заклокотали. Он словно заново посмотрел на написанные Алисой строчки сквозь свои вдруг задрожавшие от радости пальцы – и в это время услышал за спиной…

– Ваше Королевское Высочество!

Он обернулся: настырный Иван Януарьич распахнул обе створки в каком-то побочном оконце – и говорил задушевно, пригорюнившись на локоток своего перепончатого крыла:
– А мы вас заждались уже, Ваше Королевское Высочество, заждались. Вы уж будьте добры, снизойдите. Ведь не побег же вы задумали?

Кронпринц подошёл и, с улыбкой сложив аккуратный конспиративный кукиш, разместил его прямо перед мордой дракона. Иван Януарьич, нервно оскалясь в ответ, схватил руку кронпринца свободной лапой и потащил к себе. Тот неуступчиво поднажал…
 
Так они боролись между опасливо позвякивающих створок, – пока вдруг не брызнуло со звоном стекло, и Иван Януарьич не вскрикнул, отдёрнув лапу: на ней быстро наливался кровью тонкий порез. Какое-то время, отступив, они молча смотрели друг на друга. Потом кронпринц вытащил из кармана платок и, сердито пихнув его Тремелюдину, пошёл в дом, к Ашенбаху.


Которого уже поджидала...
http://proza.ru/2025/10/10/1514