de omnibus dubitandum 39. 174

ЧАСТЬ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ (1686-1688)

     Глава 39.174. ЗАДНИМ ЧИСЛОМ, СКОЛЬКО УЗНАЛОСЯ, И НЫНЧЕ СТРАХ БЕРЕТ…

21 апреля (1686), на день памяти священномученика Иануария епископа и с ним мучеников Прокула, Соссия и Фавста дьяконов, Дисидерия чтеца, Евтихия и Акутиона, Россией заключен Вечный мир с Польшей [Вечный мир (21 апреля 1686 г.) закреплял за Московским государством Левобережную Украину, Запорожье, Северскую землю и Киев, который по Андрусовскому перемирию (1667) передавался Московии лишь на два года].

    — Поздравляю тебя, великая государыня, с великой же победою. Скончать войну польскую — это ли не радость!

    — Да не просто скончать, а с выгодою преогромною, Васенька, друг ты мой сердешный. Все ты! Все твоими стараниями. Ну, что бы я без тебя, соколика моего, делала? Кажись, и на царствование бы не посягнула.

    — Не говори так, государыня, не говори! Престол у тебя отеческий, всеми правами человеческими и Божескими тебе принадлежащий. А коли твой князь тебе чем и помог, то это ему счастье привалило, а не его повелительнице.

    — Пусть по твоему, Васенька, будет: вместе добивалися, вместе и добилися. Вечный мир!

    — Тут тебя, государыня, огорчить должен. Сама знаешь, вечного ничего, акромя Господа Бога и неизреченной милости Его, человеку не дано.

    — Все равно такой мир дольше продержится, чем, скажем, Андрусовский. Без малого двадцать лет назад подписали, а сколько за это время воевали. Да и выгода от него невелика была.

    — Невелика, ничего не скажешь. Зато теперь, государыня, Киев на веки вечные к руской державе отходит. Смоленск тоже.

    — А по мне вся Левобережная Малороссия куда важнее. И как только ляхи на такой урон для себя пошли!

    — Да что им делать было. От турок еле отбиваются. Уже давно силенок-то не хватает. Ценой Вечного мира от Московского государства помощи добились: обещание мы им дали с Турцией воевать.

    — И чего, казалось бы, нашей руки искать, когда вместе с немецкой империей и Венецией супротив турок воюют.

    — Далековато те союзнички-то, а Московское государство бок-о-бок лежит. Дай приказ, и войска руские тут как тут.

    — Слушай, Васенька, может, ляхам на помощь потешных петровских послать? Чего робята хлеб царский впустую едят да землю под Преображенским вытаптывают. Кстати бы и спесь лишний раз с царицы Натальи Кирилловны сбили, чтобы с сыночком своим ненаглядным не носилась.

    — Так ведь сраму не оберешься, государыня, с такими-то вояками. Хотя — хотя знаешь, Софьюшка (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.), иноземные офицеры потешных-то этих глядели в деле — не в деле, а в учении.

    — И, что же иноземцы твои, князь? Посмеялися?

    — Нет, государыня, головами покачали. Сказывают, хорошо они обучены. Одежда и оружие что надо. И сам Петр Алексеевич в командах разбирается, военным делом, видно, всерьез занят.

    — Вот как. Что ж раньше, князь, не сказал?

    — Огорчать тебя не хотел, государыня.

    — Как бы больше не огорчил. Прикажи, чтобы последили за ними построже. Чем заняты, как заняты, о чем промеж себя толкуют — все, все выясни, слышишь, князь!

19 мая (1686), на день памяти священномученика Патрикия, епископа Прусского, и дружины его: Акакия, Меандра, Полиена, пресвитеров, в старой церкви Чуда Михаилова Чудовского монастыря была совершена малая вечерня, после чего состоялось торжественное перенесение мощей святителя Алексия в новый храм его имени.

20 мая (1686), на день Обретения мощей святителя Алексия, Московского и всея России чудотворца, был торжественно освящен новый Алексеевский храм.

    Не такого помощника государыне-правительнице надобно, ой, не такого! Чего только князь Василий Васильевич (Голицын – Л.С.) не опасается, от чего в кусты не шарахается. Все сестрицу отговаривает на людях показываться. Мол, не было такого на Москве обычая, не было привычки, так нечего и гусей дразнить. Пусть потихоньку, полегоньку приобыкнут, а там и не заметят, что государыня везде сама присутствует.

    Софья Алексеевна (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.) наотрез отказала: нечего и незачем ждать.

    Для людишек все, что во дворце ни делается, в диковинку. Пусть и еще одну увидят. Как так можно: послам иноземным показываться, разные указы да грамоты подписывать, а собственным подданным на глаза не казаться?

    Потому и придумала на освящение храма в Чудовом монастыре вместе с братьями идти, вместе с ними и мощи нести. Князь Василий Васильевич в конце только рукой махнул: твоя власть, государыня, что захочешь, то и сделаешь.

    А празднество, празднество-то какое было! Все так перед глазами и стоит. К вечерне все прибыли. Софья Алексеевна (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.) первой в карете царской.

    За ней государь 12-летний Иоанн VII Алексеевич отдельно, и 20-летний Петр Алексеевич тоже отдельно. Вся семья царская собралась, боярство, власти.

    Патриарх в обитель въехал в карете в передние монастырские ворота. Мощи были поставлены посреди храма. Их потом кир-Иоаким на голову поднял, оба царя по сторонам, сзади архиерей. Государыня только прикоснулась к раке.

    А понесли раку в южные двери, вынесли на паперть. Там уж ее хоругвями, иконами и крестами окружили. На Иване Великом все колокола принялись звонить. Благовест низкий тягучий, а по нему перезвон серебряный, ровно жемчуг по блюду сыпется, в лучах играет. Расстарались звонари. Давно красоты такой не слыхала.

    Шествие обошло новый храм со стороны алтарей. На помост высокий поднялись. В храме место для мощей уготовано. Так на него вчетвером раку водружали — патриарх, государи-братцы и государыня-сестрица.

    Она, первая и из храма пошла в карету садиться. И то сказать, что одеждами, что статью, что венцом царским на голове всех Софья Алексеевна (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество в 1689 году под именем Сусанны – Л.С.) затмила.

    Народ, стоял дивился. Иные кидались край платья целовать.

    Таково-то оно обидно Нарышкиным показалося, что на другой день на освящение храма Петр Алексеевич явиться не изволил. Софья Алексеевна (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.) как узнала, что нарышкинской рати не будет, тоже от выхода отказалася. Одно дело двух государей ошую и одесную иметь, другое — с одним Иоанном Алексеевичем перед народом представать.

    Так государь-братец один и оставался. Царица Прасковья Федоровна (Салтыкова - Л.С.) все по теремам потом металася: правильно ли сделал супруг-то... И то диво, с Нарышкиными не сговорилася заранее. Во время службы мощи вокруг храма торжественно обносили, а за ними один Иоанн (на самом деле 21-летний Петр - Л.С.) Алексеевич шел — вот ведь как бывает.

7 июля (1686), на день памяти преподобных Фомы, иже в Малеи, Акакия, о котором повествуется в Лествице, Евдокии, княгини Московской, патриарх Иоаким ходил на Двор Книг Печатного дела для досмотру книг древних, и в школу, где учатся греческого языка и грамоте. По указу патриарха роздано двум учителям по 16 алтын 4 деньги, ученикам греческого и словенского языков 11 человекам по гривне, 28 человекам по 2 алтына, 13 человекам по 6 денег, 146 человекам по 2 деньги, 2 старостам по два алтына.

3 сентября (1686), на день памяти священномученика Анфима, епископа Никомидийского, и с ним мучеников Феофила дьякона, Дорофея, Мардония, Мигдония, Петра, Индиса, Горгония и иже с ними, патриарх ходил в Богоявленский монастырь, что за Ветошным рядом, для досмотру, где строить школу для учения ученикам греческому книжному писанию. А из того монастыря ходил на свой патриарший домовый Житный двор, что за Земляным городом подле Новинского монастыря для досмотру Житниц. Учеников в это время было греческого писанию 66 человек, словенского книжного писания 166 человек.

    — Князь Василий Васильевич, к твоему превосходительству полковник Иван Перекрест снова пришел.

    — Рацею новую приготовил ли?

    — Сказывают, заново переписал, а уж складно ли получилася, тебе, князь, судить.

    — Что это — через тебя, Виниус, передать мне решил?

    — Нет, как можно. Ответу остался в приемной ждать. С сыновьями обоими.

    — Глуп, хохол, куда как глуп. Ко двору московскому из Малороссии тащиться, а рацею сочинил для государей Петра Алексеевича да Иоанна Алексеевича, будто государыни-правительницы и в помине нет. Вот теперь и ломай голову, как дело исправить. Не могу же в таком виде государыне доложить.

    — Тогда уж ждать полковнику разрешения своих дел не придется. Разгневается государыня, не иначе разгневается.

    — Ну, вот теперь другое дело: и рацея складная, и одной государыне посвящена. Так-то оно лучше будет. Только вот что, Виниус, я думаю, не издать ли нам эту рацею, а еще лучше к гравированному портрету приложить, как в европейских государствах то делается.

    — Найдется ли у нас гравер такой, ваше превосходительство? Сноровка тут иная, чем у наших, нужна. А так, казалось бы, чего лучше. И государыне приятность сделать…

    — И на всю Европу о царствовании ее объявить. Вот что важно, Виниус. Ну-ка, зови сюда полковника. Потолкуем, чем нам помочь сможет. От такой службы и он внакладе не останется.

    — Здравствуй, полковник, здравствуй! Порадовать тебя хочу. И рацея твоя хороша, и читать ты ее перед самой государыней нашей станешь.

    — Господи! Радость-то какая! Честь! Не знаю, князь, как тебя и благодарить. Сам-то я что, главное — чтобы ее величество свое благосклонное внимание на сынков моих обратила. Им жить, им и державе Московской служить.

    — Обратит, сдается мне, что обратит. Да и я прослежу.

    — Благодарю вас, ваше сиятельство. Слов не нахожу…

    — А ты и не ищи, полковник, никаких слов, лучше о деле поговорим. Сможешь ли ты к своим виршам портрет государыни в Малороссии заказать? У вас там в Киеве, сколько известно мне, великие мастера гравирования живут, не так ли? А мы бы тут рацею твою напечатали да и стали к портретам прилагать.

    — В Киеве мастера беспременно найдутся, тут и думать нечего.

    — Есть, тебе кого доверенного туда послать?

    — Зачем же кого посылать, князь? Раз дело такой важности, лучше сам в Киев съезжу, за всем присмотрю, а то и мастера в Москву привезу. Не решить мне, какой портрет делать лучше.

    — Это ты, Перекрест, верно рассудил. Мастеру лучше здесь под рукой все время оставаться. А для начала тебе скажу: портретов должно быть два. На одном персоны государыни с обоими братцами, а на другом одна государыня в полном царском облачении со скипетром и державой, в царском венце и, так полагаю, чтоб за спиной ее Кремль был виден — ворота Спасские и Иван Великий. Запомнишь так аль запишешь?

    — Все запомню, ваше превосходительство, а уж художник во всех подробностях царского облачения сам, поди, разберется.

    — Разберется, нет ли, видно будет. Главное — чтоб вокруг портрета полный титул государыни написан был, а снизу под ее персоной вирши латинские с прославлением государственных добродетелей. Поди, доводилось тебе императорские персоны видеть.

    — Да я так мастеру и растолкую. Когда ехать прикажете, ваше сиятельство?

    — Как соберешься, так и выезжай. Подорожную получишь, чтобы никто тебе в пути препятствий не чинил и ты, по возможности скорее сюда ворочался. А сегодня ввечеру приводи сыновей во дворец, пусть они государыню рацеей-то и потешат.

24 ноября (1686), в день памяти великомучеников Меркурия и Екатерины, мучеников Меркурия Смоленского и Порфирия Стратилата и 200 воинов, освящена в присутствии государя Иоанна (на самом деле Петра - Л.С.) Алексеевича церковь Великомученицы Екатерины в Теремах.
28 ноября (1686), в день памяти присномученика и исповедника Стефана Нового, мученика Иринарха и святителя Феодора, архиепископа Ростовского, освящен патриархом в Чудовом монастыре новый храм во имя апостола Андрея Первозванного.

    Господи! себе не веришь: три с половиной года прошло, а уж никому храм не нужен оказался. Ведь тогда главнее дела, чем стрельцов замирить, не было.
   
    Разбушевались, развоевались, едва Москву всю не разнесли. А вот церковь Андреевская в память примирения ни властей, ни стрельцов не собрала. А ведь каково тогда было.

    Задним числом сколько узналося, и нынче страх берет. Только не Софью Алексеевну (на самом деле Евдокию Алексеевну, старшую дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество в 1689 году под именем Сусанны – Л.С.).

    Вот она-то страха не знает. Может, оно и лучше так-то. Как по кладочке узенькой через ручей идешь. Вниз глянешь, вода журчит, досочки гнутся. Назад обернешься, бесперечь упадешь. Вот и выходит, ни назад, ни вниз, ни в сторону не глядеть. Все вперед да вперед шагать, авось и пронесет, авось и дойдешь.

    Стрельцы после бунта надворной пехотой себя называть стали, во всех полках сборы чинить ратным обычаем. Без копий да ружей на улицы и не выходили. С Пушечного двора пушки развезли по своим полкам — поди, достань их.

    Караулы повсюду расставили. Дорогу к Троице и вовсе перекрыли. Такой страх в Москве учинили, что все торги прекратилися. Обозы ездить перестали. Как еще кир-Иоакиму удалось их уговорить. От него к стрельцам все архимандрит Адриан ездил. Грамотку стрельцам отвезет, грамотку от стрельцов доставит.

    А вот, поди ж ты, как храм Андреевский святить, никто и не вспомнил. Заикнулась было государыне-сестрице — отказ. Нечего, мол, черные дни поминать, еще снова беду накликаешь. Со стрельцами-то никогда неизвестно, что будет. Позабыли они старые вольности, жить по-людски да смирно стали, и слава тебе, Господи!

    А сестрица Екатерина Алексеевна, того гляди, храм соборный в Донской обители к завершению приведет, за стены теперь взялась. Только про обет свой ни слова. Что ни говори, молчать мы все умеем. Характером да волей Господь не обидел. Как батюшка покойный говаривал, все мои дочери в бабу — Великую старицу.

Илл. Царевна Евдокия Алексеевна, а не Софья, которой и в Москве в это время не было. Гравюра по оригиналу А. Блотелинга