Надежда умирает последней

               

«Надежда умирает последней,
И я ее по крови наследник…»
     Сергей в досаде сплюнул. Вот привязалась эта строчка! Лезет и лезет в голову. И без нее тошно. Надеяться-то ведь не на что. Чуда не произойдет.  Все кончено.
      Он одиноко стоял на мосту через реку Исеть в Екатеринбурге. Мужчина был довольно симпатичен, хорошо одет, подтянут, не склонен к полноте. По его фигуре видно было, что он следит за собой. Вроде, все в нем было такое, что живи бы и радуйся. Только вот глаза…. В них было столько горечи и тоски! И читалось напряженное, мучительное размышление, принятие какого-то значительного и трудного   решения. Он долго смотрел на воду. Она успокаивала его всегда, приносила в душу умиротворение и тихую радость.
…. Все пошло не так. Жизнь вдруг перевернулась с ног на голову с той поры, как он ушел с корабля. А, может, раньше? Может, просто он этого не заметил? В суете, вечной погоне за материальными благами, обеспеченностью, чем-то еще, тогда казавшимся очень важным. Конечно, ведь и до ухода его жизнь счастливой назвать было трудно. Правда, он очень любил свою работу, страстно, как женщину, любил море. Перед каждым рейсом волновался и радовался как перед свиданием с любимой. Вахту, особенно ночную нес с удовольствием, потому что это было время, когда ничто не мешало ему думать о своем, ничто не отвлекало. Что только не приходило ему в голову такими вот долгими ночами! Жаль, что не умел писать, а то бы, наверно, такие стихи вышли! О море, о чайках, дельфинах, о необычном, часто меняющемся цвете неба, о звездах, что мигали ему в долгие вахтенные часы. Ему казалось, что они поддерживали его в ночных раздумьях. Наверно, только здесь он был самим собой. В остальное время ему приходилось притворяться, стараться жить так, как все другие, чтобы не прослыть чудаком.
      Его жена Тамара – женщина славная, красивая, стройная, можно было бы даже завидовать ему, глядя на нее. Она умела хорошо одеваться, принимать гостей, готовить, в прекрасном состоянии содержала дом. Казалось бы, что еще нужно для счастья?
       А счастья не было. И чем дальше катилась его жизнь, тем меньше было даже вспышек, моментов удовольствия, удовлетворения. Да, их не ощущалось и не приходило. Тамара была слишком целеустремленной, как бы запрограммированной как компьютер. Она всегда знала, чего она хочет сейчас, через день, через год, через пятилетку. И очень не любила, если что-то шло не так. По приезде домой у Сергея складывалось впечатление, что он – часть этого хорошо отлаженного запрограммированного механизма. Нет, его встречали, кормили, одевали, заботились о его внешнем виде. Они вместе ходили в гости, к ним приходили друзья, все как у людей. Но какого-то внутреннего тепла со стороны жены Сергей не чувствовал, не было неожиданности, яркости, сюрпризов. Он не чувствовал, что она соскучилась, что стремится остаться с ним наедине, что ждет ночи, что способна на какую-нибудь неожиданную глупость. А так хотелось чего-то необычного, какой-то загадки, вспышки, яркости, удивления. И приходила тоска. Она мучила его и искала выхода.
       Поначалу Сергей пытался с этим бороться: то страстно набрасывался на жену, то притворялся равнодушным, то делал вид, что завел кого-то на стороне. Но ничего не помогало. Страстность Тамара обрывала холодностью, все остальное просто игнорировала. И Сергей смирился, успокоился, ушел в себя. Тем более что на эту борьбу у него было слишком мало времени. Но по-прежнему жил с ней - ради детей, а, может, просто по привычке. Ведь дети тоже постепенно перестали  радовать его. Они подрастали такими же запрограммированными, как их мать. Впрочем, что удивительного? Он все время в море, они на ее плечах, на ее воспитании. Каждый раз,  перед его уходом в рейс они знали, что заказать ему, а когда он приезжал, знали, куда с ним пойдут, что будут делать, в чем им помочь. Его мнение, казалось, вообще никого не интересовало. Это недовольство семейными отношениями требовало какого-то выхода, вот и появлялись эти ночные мысли и мечты. Где-то же должно было просыпаться его «я». Наверно, потому что его собеседниками были море и звезды, он не озлобился. С окружающими Сергей был по-прежнему приветлив, общителен, улыбчив и дружелюбен. Работу свою он знал, любил, прекрасно с нею справлялся. Так и продолжалась бы его жизнь и дальше, если бы не одно «но»…
        Началось все с появления на корабле нового штурмана, молодого, строгого, требовательного, даже придирчивого. Такие обычно быстро делают карьеру. Почему-то с первой встречи он невзлюбил Сергея, может, за его возраст (ему ведь было уже около 50), а, может, за его привычку всегда улыбаться, которая штурмана почему-то раздражала. После нескольких стычек, что на борту и в море является непозволительным, Сергею было предложено досрочно выйти на пенсию или на берег. И Сергею пришлось согласиться. Может, и правда, пора отдохнуть от этих вечных плаваний? Хотя он понимал, что будет ужасно тосковать по морю, по ребятам с корабля, что стали за годы его семьей. Терзали душу сомнения, но другого выхода не было. Кому-то одному нужно уйти. И ясно, что «молодым везде у нас дорога». А что, если и, правда попробовать отдохнуть от долгих разлук с семьей, ночных вахт и постоянного общения с самим собой. Где-то в глубине души он надеялся, может быть, что-то изменится, если он начнет жить на берегу, постоянно бывать дома. Может, растопится этот холодок равнодушия, и в семье появятся понимание и доверие. Он так хотел чуточку любви, которой ему всегда не хватало….
       …. Можно сказать, что он был единственным ребенком в семье. Почему можно сказать? Потому что он знал, что где-то у него есть старший брат, который был намного старше и никогда не приезжал домой, по крайней мере, Сергей этого не помнил. Он жил где-то далеко со своей семьей и связь с родителями не поддерживал. Почему? Наверно, потому что они пили. А когда это случалось, мать была способна на все. Она могла подраться с отцом, могла выгнать его, пацана, на улицу, и ему приходилось спасаться на сеновале, в бане или стайке, отсиживаться там, пока не просыпался отец и не выходил его искать. Идти к соседям Сергею было стыдно, ведь тогда пришлось бы рассказывать им обо всем, а он этого не хотел. Наверно, также рос и брат. И, помня об этом, не очень стремился повидаться с родными и показать их своей жене. Когда родители трезвели, они просили прощения, обещали, что больше такого не повторится, заискивали перед ним, задабривали деньгами или подарками, многое разрешали. Хотя, что тогда можно было разрешить? Ведь не было еще телевизоров, компьютеров, магнитофонов. Может, где-то уже и были, но не в сибирской глубинке. Молодежь не очень стремилась к выпивке, к тому же, насмотревшись на родителей, он категорически не принимал этого. Не понравилось ему и курить. Он попробовал это лет в 12, было противно, дурно, его даже стошнило. С тех пор к этому зелью он также был равнодушен. Так что из всех родительских послаблений он пользовался только тем, что мог подольше побегать на улице, а, став постарше, побыть на танцах в сельском клубе. Эти заласкивания и заискивания после пьянок теплом и пониманием, близостью душ не назовешь. Хорошо еще, что случались такие попойки не слишком часто, а то жизнь была бы не мила. Вообще-то отец был добрый, спокойный и покладистый. Работал он рыбаком и часто брал Сергея с собой. Может, поэтому он с детства полюбил воду и стал мечтать о море. Ведь это по сравнению с домом было романтикой: ночь, звезды, река, рассветы, свежесть, прохлада. Но ему все нравилось. А может, любил воду потому, что по гороскопу он был Рыба. Хотя тогда они ничего об этом не знали. Об этом не писалось, не печаталось. Ведь человеку в социалистическом обществе внушалось, что все зависит только от тебя, верить, что звезды могут влиять на людей, было бы расценено даже как отступничество от идеалов, капиталистический бред.
       ….. Он усмехнулся. И вот он опять у реки. Смотрит снова на бегущую воду. И воспоминания бегут как эта вода и увлекают его дальше и дальше. Вообще-то родители не часто его обижали. Обычно в доме было чисто, сварено, в огороде все росло, держали скотину, в общем, все как у всех людей. Часто на столе была рыба, даже стерлядь. В артельном улове она бывала, но рыбаки ее не показывали, делили между собой и брали по домам. Попробуй сдать, сразу на нее план спустят, а не выполнишь – премии не будет. А зарплата и так смехотворная. Так что дураков нет. Но Сергея одевали неплохо, ведь он был один в семье, а у некоторых было по 3-4 детей. Так что все, что в то время можно было иметь, у него было. И даже карманные деньги, в отличие от других, у него водились. Правда, он долгое время в них не нуждался. Но до поры, до времени.
        Тогда Сергей не задумывался о жизни. Ему казалось, что все нормально, что так и должно быть. Это теперь он понимал, что материнской любви был лишен: трезвая мать была вздорной, шумной, часто ругалась по пустякам, пьяной ей вообще лучше на глаза было не показываться. И только отцовское скупое тепло согревало душу, тянуло домой. Может, поэтому он очень легко перенес отъезд в интернат. В их деревне десятилетки не было, а он учился хорошо, надо было закончить 10 классов. По этой причине большинство его одноклассников поехали в другое село  в интернат. Некоторые скучали по дому, даже пытались уезжать без разрешения. А ему там даже понравилось. К нему отнеслись сразу как к взрослому, назначили вожатым в 6 класс,  в своем корпусе он стал командиром. Ребят приехало много, режим дня, распорядок занятий, медицинская комиссия, дежурство в столовой – столько всего надо было сделать, проследить, успеть. Составить списки приехавших, помочь расселить. Дел было много, он очень старался оправдать доверие и с головой ушел в новую жизнь. Ему нравились спокойные, улыбчивые воспитатели, во всем чувствовалась строгая дисциплина, налаженный быт. Сразу всем сообщались условия жизни, виды поощрений и взысканий. За опоздание на отбой – работа на кочегарке, за курение – уборка туалетов, а уж о пьянстве и говорить нечего, просто исключат и вышлют домой. И это было понятно. Ведь столько взрослых ребят, как-то нужно поддерживать дисциплину, без этого нельзя. И он был с этими требованиями целиком согласен.
         А еще ему понравилось, что девчонки на него поглядывают. Это было очень приятно и необычно. Да у него и у самого глаза разбежались: столько новеньких глаз, причесок, фигур он еще не видел. Многие ему нравились. Но он не был в этом специалистом и пока просто тихо радовался.  Даже удивительно, в чем только он не участвовал в этой школе! Комитет комсомола, штаб дружины, совет корпуса. Даже умудрился в танцевальный попасть. Хотя какой из него танцор!? Так только, ради нее…
        «Надежда умирает последней», - опять прозвучало в мозгу. Да, ее звали Надежда. Ради нее он ходил на танцевальный, мерз на улице, рисковал опоздать на отбой. Да и вообще, сделал бы очень многое. Ради нее. Правда, с ней Сергей начал встречаться не сразу. Поначалу с осени то на одну девчонку засмотрится, то с другой прогуляется, то третью проводит. Все будто присматривался, искал чего-то. Надежда была очень бойкой, насмешливой, острой на язык. Он даже и не рискнул бы подойти к ней. Да и воспринималась она, вроде, также как другие, ничем особо не выделялась. Ничего девчонка, симпатичная, правда, ростиком маленькая. Может, поэтому он и предложил ей свою помощь тем январским вечером, когда она вышла из корпуса с лыжами в одной руке и портфелем в другой. Предложил – и даже немного спасовал, думал, что сейчас опять высмеет, съязвит.
Но она сказала: «Помоги, если делать нечего». Было очень холодно, что-то под 30. Они шли, в небе уже зажигались звезды, под ногами мирно поскрипывал снег. Сергей вдруг почувствовал, что ему так легко и хорошо, как будто они давно знакомы и всегда вместе ходили из школы домой. Они просто шли и болтали. И ему стало очень жаль, что ее дом оказался очень близко.
- «Ну, спасибо, пока», - она направилась к дому.
А он вдруг спросил:
- «А, может, выйдешь? Погуляем».
- «С ума сошел? Холодно же».
- Ненадолго.
- Ну, ладно.
       Она ушла. Проходили минуты, казавшиеся вечностью, но она не выходила. Наверно, не отпустили. Сергей замерз, но чувствовал, что не может уйти. Уйти, значит, сдаться. А ему этого не хотелось. Из дома кто-то вышел. В вечернем сумраке Сергей все же разглядел, что это мужчина. Прятаться было поздно, а потому бессмысленно. Он остался стоять. Мужчина что-то сделал на улице и снова вошел в дом. «Не выйдет»,- опять подумалось Сергею, но тут снова хлопнула дверь. Она легко, быстро, почти бегом подбежала к воротам.
- Ты что, сумасшедший? Холодно же! Чего ты еще стоишь?
- Ты же сказала, что выйдешь.
- Вот дурной! Пошли в дом, чаем отогревать буду.
- Да нет, неудобно.
- Пошли, пошли. Быстро! А то рассержусь.
         И Сергей пошел. Его приняли как давнего знакомого. Дружески посмеивались, что замерз, заботливо напоили горячим чаем с вареньем, угостили пирожками. Он пытался отказываться, но Надя настойчиво запихнула пирожок ему в рот и заставила есть. Вообще никто никогда так себя с ним не вел. Ни дома, ни здесь в интернате, где все относились к нему как-то уважительно. Дома он сам делал, что хотел. А тут, какая-то пигалица, а командует как большая.
- Маленький командир, - усмехнулся Сергей. Но у нее это получалось как-то по-дружески, по-доброму, как с братом, и ему это очень понравилось. Он почувствовал какое-то тепло, родство душ, что ли. Было так радостно и спокойно, что не хотелось уходить. Сколько потом незабываемых вечеров провел он в этом доме!  Его встречали  радушно, как будто это был и его дом тоже. Его любили здесь, он это чувствовал, его ждали в будни и в праздники, ему радовались, над ним подшучивали, как над своим, давали работу тоже как своему. И он полюбил этот дом. Как только появлялась свободная минутка, он летел сюда как на крыльях.  Конечно, в первую очередь он думал о ней, ведь он не видел ее уже пару часов после школы. Но даже и просто этот дом тянул его к себе своими огнями, грел его своим теплом. Нигде и никогда потом он не чувствовал себя так хорошо, тепло и уютно, как здесь…..
         …..На землю тихо опускался вечер. Зажигались звезды, но здесь, над городом, они не были такими яркими, как над морем или там, в сибирской деревне. Все теперь было не таким, далеким и чужим, каким-то отстраненным. Сергей опять подумал о смерти. Он никому не нужен, жизнь не имеет смысла, затягивать с ней тоже не стоит. Скоро закончатся деньги, что тогда? Пока еще он может жить в гостинице, тянуть время. Только зачем? Интересно, чего он ждет? Надежда умирает последней? Наверно, так и есть. Интересно, до какого состояния надо дойти,  чтобы наконец решиться. Может, напиться до бесчувствия и броситься из гостиничного окна? Ему вспомнился последний скандал с Тамарой. Стало противно, тошно, захотелось сплюнуть с досады. Когда, придя из рейса, он сказал Тамаре, что уходит на берег, она просто взбесилась. Это не входило в ее планы. Для нее неудобно, что он каждый день будет дома, добавятся хлопоты, заботы, а вот в деньгах семья наоборот потеряет, если он будет работать на берегу. И вообще, ее будет раздражать его постоянное присутствие дома. Вот так встреча! Он ушел из дома, яростно хлопнув дверью. На душе было мерзко и гадко. Он долго бродил по городу, размышляя о своей жизни, думая о будущем. Что делать? Большая часть жизни прожита, а что у него есть? Ни-че-го.
        Но и тогда будущее еще не представлялось таким беспросветным, как сейчас. Развестись? Уехать куда-то? Начать все с начала? В конце концов, можно попробовать устроиться на другое судно. Выход всегда есть. Немного успокоившись, он вернулся домой, где и Тамара, все обдумав и взвесив, немного успокоилась. Она сказала, что немного переборщила от неожиданности, извинилась, сказала, что все будет в порядке и даже поцеловала. У Сергея камень с души свалился. Он подумал, что все наладилось. Но не тут-то было. Ночью все рухнуло окончательно. Переживания и стрессы последних дней сказались, и впервые за всю жизнь у него ничего не получилось. И тут Тамара взорвалась во второй раз. Ее слова были так язвительны, они были такими грубыми и пошлыми, что и теперь, вспоминая их, он холодел. Тамара, Тамара…. Столько лет совместной жизни, а он ее совсем не знал. Хотя, по сути, какие это годы? Месяцы. Он ведь больше бывал в море и, даже находясь дома, думал и тосковал о море. Может, он сам виноват в этой отдаленности от своей семьи? Что он, собственно говоря, знал о ней?  Но ведь когда он был дома, он старался все время проводить с ними. С детьми тоже, он помогал им с уроками, играл во дворе в хоккей, ходил на лыжах. Нельзя сказать, что он уж совсем не был отцом и хозяином, все, что нужно было делать дома из мужской работы, он делал и делал неплохо. Руки у него были на месте. Хотя, что теперь думать об этом? Какой он теперь мужик? Кому нужен? Это угнетало и убивало его. Надежды не оставалось никакой.
         Он вспомнил, что еще совсем недавно он мечтал о встрече с той, единственной, что грела его сердце и не уходила из памяти. Часто представлялось, как они могли бы встретиться, о чем поговорить. Почему он приехал именно сюда, в этот город, поближе к ней? Ведь ехать дальше до ее поселка он все равно не хотел. Теперь даже в этой встрече не было смысла. Зачем? Если все мысли об одном? Что произошло? Почему? Неужели из-за всех этих переживаний? Почему это произошло именно с ним? Неужели мало было этих одиноких мечтаний, долгих месяцев без близости? А может, в этом  и крылась причина?
           Может, за эти грешные мечты и наказал его бог? Ведь столько лет прошло. Давно пора было забыть, тем более что сам виноват во всем. И все же он помнил и всегда думал о ней. Никому никогда он не рассказывал об этом. Даже не потому, что боялся насмешек, нет, просто это было настолько личным, сокровенным. Постоянное ощущение, что она была рядом. Он говорил с ней, советовался, рассказывал ей обо всем, что с ним происходило. И ему становилось легче. Вот и сейчас мысли о ней теплом отзываются на сердце. И лишь в одном была неудовлетворенность. Он всегда хотел еще и физической близости с ней, всегда до боли хотел целовать ее насмешливые губы, прикасаться к маленькой упругой груди, гладить красивые маленькие ножки. Это желание всегда было таким ощутимым, как будто она была рядом. Теперь он только вспоминал об этом желании. Оно не приходило, оставшись только в памяти. Зачем же тогда встреча?
         Он вдруг вспомнил так ярко, как будто это было только вчера, как он впервые ее поцеловал. Они кидались снежками, баловались, она поскользнулась и стала падать. Он поймал ее, поддержал, не дав упасть. Ее лицо оказалось так близко, что он не сдержался и поцеловал быстро, неуклюже, как будто клюнул. А Надя вдруг рассердилась. На секунду он даже подумал, что она сейчас ударит его. Но она только высвободилась из его рук и серьезно сказала: «Больше так не делай!» Сергей смутился. Он не понял, почему это было ей неприятно. Он что-то сделал не так? Он не умеет целоваться, и это ей неприятно? Или он ей не нравится? Что не так? Спрашивать было неловко. Он как-то внутренне сжался, как пружина, отвечал невпопад. Мысли были об одном: он ей неприятен. В такие минуты, когда он хмурился, она смеялась и называла его «Сергей-воробей», говорила, что он нахохлился. Но сейчас она не смеялась. Она тоже молчала. Сергей думал о том, что же теперь будет? Он безумно боялся ее потерять. Ему нравилось быть с ней, смотреть на нее, держать ее за руку, помогать ей, танцевать с ней. Это было самое приятное, когда она была так близко, что слышно было ее сердце. Он наклонялся при разговоре, и ее волосы щекотали его лицо. Так что же не так? Другие ребята говорили, что целуют своих девчонок – и ничего. В молчании дошли до ее ворот, она как всегда сказала «Пока», он остался стоять. Мысли были напряженными. Что теперь делать? Просить прощения? Но за что? Что такого, если он хотел ее поцеловать? Сергей от неожиданности вздрогнул, когда увидел совсем рядом ее лицо. Он даже не заметил, когда она вернулась. Замер в ожидании приговора. И вдруг она сказала: «Ладно, не хохлись, воробышек, все хорошо». И вдруг вскинула руки на его шею, потянулась и поцеловала его в губы. И шепнула: «А можешь по-настоящему?»  Вот это да! После таких переживаний – на вершину блаженства! Он никогда не переставал ей удивляться, никогда не знал, чего от нее ждать. Для него она всегда оставалась непредсказуемой, загадочной, необычной. И сейчас тоже. Первое время после этого они целовались не так часто, как будто боялись или стеснялись чего-то. Но все было выяснено, понятно, никто теперь не был в обиде. Это потом, в 10 классе, после летней разлуки, когда были только письма и редкие встречи, они словно сошли с ума. В любую минуту, оставаясь вдвоем, они бросались друг к другу и, казалось, оторваться не было сил. Поцелуи становились все более страстными и опасными, но перейти черту ни он, ни она не стремились. Всегда любуясь ею, Сергей в то же время не понимал, почему она так притягивает его. Ведь красавицей она не была, так, обычная девчонка. Но она словно неизлечимая болезнь мучила его каждую минуту. Он не мог думать ни о чем другом. Нравилась она и другим. Стоило только отойти от нее на танцах, как ее тут же кто-нибудь приглашал. Сергей злился. И что им от нее надо? Что они в ней нашли? А уж если она кому-то улыбалась и строила глазки, тут он совсем сходил с ума. Она действительно была удивительной. Она с любым могла пошутить, посмеяться, быть насмешливо-ласковой, но если кто-то из ребят предлагал ей бросить Сергея и встречаться с ним, она сразу отшивала парня. В серьезном: в дружбе, в любви, в делах, в убеждениях она оставалась верной. Парни потом сами же ему и рассказывали. А она только отшучивалась да посмеивалась над ним, когда он злился. Веселая, общительная, но гордая и острая на язык, она была необычной, притягивающей. Хотя совсем не была красавицей. И он ревновал и злился. Она приводила ему цитату из любимой книги: «Если рядом с тобой красивая и умная девушка, в нее обязательно влюбится кто-то еще. И надо научиться терпеть это, если вообще хочешь быть с такой девушкой». Она вообще очень много цитировала, знала множество стихов, любила их рассказывать. Но стихи – это стихи. А попробуй себе приказать, если от ревности теряешь контроль.
         Последний год в школе был для него самым счастливым. Они всюду были вместе: в кино, на танцах, на работе. Над ними посмеивались, подшучивали, мол, пора перевести Сергея в «а» класс, где училась она, чтобы уж совсем не расставались. Он учился хорошо, был активистом, но она и здесь была ярче во всем. И он не переставал удивляться ей, любоваться и в то же время злиться. С одной стороны, Сергей всегда чувствовал, что любим. Это ощущалось во всем ее поведении, манере общения с ним.  В том, как она прикасалась к его руке, гладила по щеке, по волосам. Еще она любила прижиматься щекой к его щеке и замирала. У Сергея тоже перехватывало дыхание. Он не хотел отрываться от нее ни на секунду. Но время,  к несчастью, неслось быстро. Наступили экзамены, а там и выпускной. Она была так красива в своем коротком гипюровом платьице, которое она сама сшила буквально накануне. Даже он ни разу не видел его. И поэтому немного опешил, увидев. А парни, толкнув его в бок, сказали: «Смотри, твоя куколка идет». Да, она была похожа на куколку, маленькая, стройная, в голубом платье, подчеркивающем цвет ее глаз, так здорово облегающем ее фигурку. На сердце было тяжело. Уезжали они в разные города. Там, где была его мореходка, не было того, что хотелось ей. Прощание было тяжелым. Она не плакала, но была так печальна и напряжена.
      …. Письма приходили, их было много, они были полны объяснений, обещаний, описаний каждого дня, даже стихов. А он опять вспоминал, какая она, и никак не мог поверить, что она может быть одна. И опять ревность, жгучая, колкая, вползала и отравляла его душу. Поэтому, когда он ехал к ней на восемнадцатилетие, он уже заранее был настроен именно так. У нее кто-то есть. Он приревновал ее к парню по имени Леха, про которого Надя сказала, что он просто друг. Они поссорились. Перед  отъездом, конечно,  помирились, но уезжал Сергей с неприятным чувством. Он злился на нее, злился на себя. Причиной было еще, наверно, то, что он безумно ее хотел. А она, казалось, отстранилась от него и немного замкнулась. Он объяснил это себе тем, что больше ей не нужен. Разлюбила. Приехав в училище, написал несколько слов на прощание, вложил фотографии и – решил забыть. Пустился во все тяжкие, загулял, «любил» других. Все оказалось так легко и просто, без всяких заморочек. И в первое время воспоминание о ней отступило, ушло под напором новых впечатлений и чувств.
       Потом – Тамара. Такая яркая, броская, красивая. Все завидовали, говорили, что ему повезло. И он поверил. Отношения закончились стремительной женитьбой, потом распределение, отъезд на новое место жительства. Все больше удаляясь от прошлого, Сергей ничего не замечал и ни о чем в первое время не жалел. И только много позднее он опомнился, как будто после пьяного угара и вдруг осознал, что потерял что-то настолько дорогое и важное, что ничем не заменишь.
     Изредка бывая дома, никогда не встречал Надежду. Как будто судьба старательно разводила их. То он приезжал после того, как она уехала, то она приезжала домой после него. Встретиться никак не удавалось. Он знал, что вышла замуж, что у нее есть сын и дочь (так, как она мечтала!) Что получила высшее образование, работает. Что у нее все хорошо.
       «Надежда умирает последней…» - опять в мозгу эта песня. Ладно, уже темно, пора идти в гостиницу. Опять впереди бессонная ночь, мысли, воспоминания. Что толку теперь жалеть о прошлом, если все равно ничего не вернешь и не изменишь. Он сам был дураком, сумасбродным ревнивцем. Сергей резко дернул дверь гостиницы и чуть не уронил выходившую оттуда женщину. Он подхватил ее, поддержал, открыл рот, чтобы извиниться – и замер. На него смотрели Надины глаза. Смотрели с удивлением, с радостью, даже не просто с радостью. В них было опять столько огня и счастья! Он остолбенел. Этот случай был точно таким, как тогда, когда он впервые ее поцеловал. И, видимо, вспомнив об этом, они вдруг засмеялись вместе как-то легко и непринужденно.
 А Надя, наконец выпрямившись, поставила сумку и вдруг, точно так же, как и тогда, закинула руки ему на шею, обняла и поцеловала. Жаром обдало сначала голову, потом волна захлестнула сердце и пошла вниз. И, уже забыв обо всем на свете, он сжал руками ее тело, прижал к себе так, как будто хотел задушить, и жарко, стремительно, жадно стал целовать ее лицо, волосы, шею.
- Задушишь, сумасшедший. Пусти.  - Она высвободилась из его объятий.
- Мест в гостинице нет, придется ехать и торчать на вокзале. Наш поезд опоздал, домой не попадаю.
- Нет, не надо на вокзал. У меня номер на двоих, а я снимаю его один. Пойдем.
  …. И была неописуемо счастливая ночь. А потом они сидели на кровати, пили шампанское и пели: «Надежда умирает последней». И Надя читала стихи:
- Понимаешь, все еще будет! Южный ветер еще подует….
Она совершенно забыла, что спешила домой. А он теперь знал, что есть место, где его любят и ждут, ему есть куда ехать – домой.