Слёзы крокодила

Вода Нила была мутной в тот день, когда Раймунд из Тулузы понял, что умрёт.

Он бежал по берегу, спотыкаясь о корни акаций, а за спиной слышал крики сарацинских всадников. Паломничество, начатое с молитвой и надеждой, превратилось в бегство. Стрелы свистели рядом, одна оцарапала плечо, и Раймунд, не раздумывая, бросился в реку.

Течение подхватило его сразу. Он был плохим пловцом. Река тащила его, как тряпку, а он глотал илистую жижу и молился, захлёбываясь. Господи, не здесь, не так. Дай мне дойти до Гроба. Дай увидеть место, где Ты пролил кровь за нас.

Крики на берегу затихли. Сарацины не пошли в воду — видимо, решили, что река сделает их работу. И река старалась.

Когда Раймунд уже почти сдался, когда руки перестали грести, а в лёгких осталось место только для боли, он увидел его.

Крокодил лежал на отмели метрах в десяти — огромный, древний, с кожей цвета старой меди. И смотрел прямо на Раймунда. А из глаз его текли слёзы.

Они катились по чешуйчатым щекам, блестели на солнце, капали в мутную воду. Крокодил плакал так горько, так убедительно, что Раймунд на миг забыл о течении. Бедное создание. Может, оно страдает? Может, оно поможет?

Течение несло его прямо к отмели.

И тут Раймунд вспомнил. Вспомнил рукопись, которую листал в монастыре Святого Серпина перед отъездом — бестиарий с цветными миниатюрами. Там был крокодил, нарисованный зелёными и золотыми чернилами, а под ним шла надпись корявой латынью: Crocodilus lacrimat super cadaver quod devorat. (Крокодил плачет над телом, которое пожирает).

Слёзы — это приманка. Лицемерие, застывшее в чешуе.

Раймунд резко отвёл взгляд, но было поздно — крокодил уже двинулся. Вода вспенилась, хвост полоснул по поверхности, и хищник поплыл к нему, неторопливо, словно время принадлежало только ему.

Паломник попытался грести к противоположному берегу, но руки не слушались. А крокодил всё плыл, и слёзы всё текли, и вдруг Раймунд увидел не зверя.

Он увидел Иуду.

Иуду в Гефсиманском саду, целующего Учителя. Иуду с тридцатью серебрениками, падающими сквозь пальцы. Иуду, плачущего над верёвкой, на которой повесится на рассвете. Слёзы Иуды были такими же — настоящими и фальшивыми одновременно, искренними по виду и лживыми по сути.

Раймунд закричал — не от страха, а от прозрения:

— Господи! Не дай мне стать таким! Не дай плакать, не раскаиваясь! Не дай молиться, не веря!

И крокодил остановился.

Он завис в воде в метре от Раймунда, смотрел на него долго, пока паломник судорожно повторял молитву, а потом развернулся и уплыл. Просто уплыл, взмахнув хвостом, словно потерял интерес.

Раймунд выбрался на берег, когда солнце уже клонилось к закату. Он лежал на песке, кашлял водой и плакал. Плакал без притворства.

***

Иерусалим встретил его пылью и звоном колоколов. Раймунд прошёл босиком по Виа Долороза, коснулся лбом холодного камня Гроба Господня и исповедался у старого францисканца, который слушал его три часа подряд.

— Ты видел урок, — сказал монах, когда Раймунд закончил. — Бог послал тебе учителя в шкуре чудовища.

В келье при храме Воскресения Раймунд писал трактат при свете масляной лампы. Его пальцы, огрубевшие от верёвок и вёсел, выводили латинские буквы неровно, но старательно:

«Как крокодил льёт слёзы, поедая добычу, так фарисей молится напоказ, так лицемер скорбит о грехах, не оставляя их. Истинное покаяние требует не слёз, а изменения сердца. Слёзы без раскаяния — яд, подслащённый мёдом».

Он назвал свой труд «De lacrimis mendacibus» («О лживых слезах»).

***

Обратный путь был не легче. У берегов Кипра галеру Раймунда захватили пираты — генуэзцы, отколовшиеся от своих, грабившие всех подряд. Они выволокли паломников на палубу, забрали деньги, иконы, реликвии.

Главарь пиратов, рыжебородый с золотой серьгой, схватил Раймунда за рясу:

— Что везёшь, монашек?

— Только рукопись, — ответил Раймунд. — О слезах.

Пират расхохотался:

— О слезах? Покажи мне свои слёзы, и я отпущу тебя.

И Раймунд заплакал. Он заплакал, потому что вспомнил Нил, крокодила, Иуду, потому что понял, как легко сбиться с пути, как просто притвориться верующим, оставаясь пустым. Он плакал, и слёзы его были солёными и горячими, без фальши.

Пират смотрел на него долго, потом отпустил:

— Иди. Ты не врёшь. Таких я не убиваю.

***

Раймунд вернулся в Тулузу, но не к бочкам с вином. Он принял сан и служил в маленькой церкви у городской стены. Его проповеди были странными — он не цитировал отцов церкви, не грозил адом. Он говорил о крокодилах.

— В каждом из нас живёт такой зверь, — говорил он прихожанам, крестьянам и ремесленникам, которые приходили послушать чудака-священника. — Он плачет, когда надо плакать. Он молится, когда надо молиться. Но внутри он голоден, и ему всё равно, кого пожирать — врага или брата, алкать правду или ложь. Крокодил души — это гордыня, прикрытая смирением. Это жадность, названная бережливостью. Это жестокость, одетая в справедливость.

Люди слушали, кивали, уходили задумчивыми.

А по ночам Раймунд переписывал свой трактат набело, добавляя главы. В последней главе, написанной уже дрожащей рукой старика, он вывел:

«Крокодил реки обманывает взглядом и слезами. Но крокодил души опаснее — он обманывает самого себя. Спросите себя: плачу ли я, чтобы измениться, или чтобы остаться прежним? И если второе — знайте: вы уже в пасти зверя».

Раймунд умер на восемьдесят третьем году жизни, держа в руках чётки и улыбаясь. Говорят, последним словом его было: «Sincere».

Трактат его затерялся в монастырских библиотеках, но легенда осталась.