Наровчатские зори

                Часть третья
                III

     Нюра встретила их молчанием, которое для Сони было угнетающе неприятным. «Недаром ее в детстве дразнили «буканка», – подумала она, понимая, что здесь живут «на птичьих правах».
     В тишине просидели весь вечер. Нюра вязала кружева, а Соня писала письмо сестре Фиме, не указывая пока своего адреса и еще сама не зная, где будет жить.
     «В гостях славно, но накладно, – подумала грустно Соня. – Надо свой угол найти».
     На другой день она пошла искать квартиру. Тягостно было на душе…
     «Везде хорошо, где нас нет, а уж в сиротстве жить – только слезы лить» – с горечью отметила она, проглотив комочек в горле.
     Нашла, наконец, недорогой угол в хате на противоположной от Масловых окраине города, спать они будут с дочкой на лежанке за печкой. Вот только место работы далеко, более трех километров. Это «одиннадцатый завод», расположенный между городом и станционным поселком, на котором уже работали завербованные земляки. Вот и она с ними, подсобная рабочая на кухне в заводской столовой.
     Теперь можно написать еще письмо сестре Фиме и ждать от нее ответ, сообщив свой адрес. Соня известила о своем житье-бытье и просила прописать о том, как жили раньше. Почти месяц прошел в ожидании письма, и вот оно, наконец-то, в руках Сони. Она читала воспоминания Фимы о том, как жили в селе Азарапино, о том, как в молодости старшая сестра ходила за ежевикой и относила ведерко с ягодами помещице Ираиде, которая платила ей пятнадцать копеек. На скопленные деньги Фима купила себе новый сарафан. Вот радость, так радость!
     Отец Нил (а его все односельчане звали Милка) был очень хороший, добрый человек, плохого слова от него никто никогда не слыхивал, а на мать свою, Евдокию, Фима обижалась, потому что братья, Мишка и Яшка, дразнили ее, обзывали «глухая», и однажды не выдержала она, ударила Яшку хворостиной за то, что дразнился и не давал ей проходу. Но мать отругала не его, а дочь Фиму.
     «Конечно, не до них было матери, хлопот по хозяйству полон рот, пускай, мол, сами разбираются», – подумала Соня, читая письмо.
     Но за Фиму вступился отец Нил и строго запретил Мишке обижать сестру. В 1914 году, когда Фиме доходил шестнадцатый год, она возвращалась с посиделок и увидела на небе звезды, собранные в виде метлы, но не придала этому значения, а когда увидели мужики, то сказали:
     – Это к войне, конечно.
     – Всех «метла» подметет.
     На небе была самая настоящая метла из звезд, даже с перевязью.
     Вскоре началась война с германцем, Нила Федоровича забрали, как и многих мужиков в деревне, а Фима стала с нетерпением ждать возвращения отца. Каждый день она бегала на большую дорогу его встречать, месяц за месяцем…
     И дождалась, наконец, встретила! Вот как радовалась, что он жив остался, хотя был раненый, газами травленный, что, несомненно, сократит ему жизнь.
     Фима успокоилась за отца, но ее мучила и жгла мысль о том, что она глухая, почти ничего не слышит, поэтому решила, что никто ее замуж не возьмет, потому и собралась идти в Скановый монастырь, что недалеко от Наровчата. Отец Нил, услышав ее просьбу, отсоветовал: «В монастыре очень тяжело, много работают, много молятся…».
     Сватался к Фиме паренек из соседней деревни, но он был низкого роста и показался Фиме очень молодым, поэтому отказала она ему. Через несколько лет встретила его в Наровчате на базаре и не узнала: какой он был высокий, крепкий, ладный.
     В 1919 году  вернулся из немецкого плена Василий Панин, племянник тетки Насти, жены Зиновия, погибшего в Первую мировую войну. Она и сосватала Фиму за него. Свадьбу сыграли веселую, хотя был «сухой закон» и спиртного не было совсем, а пили воду. Фима была в красивом голубом платье, а свидетельницей у нее – сельская учительница.
     Василий Панин жил на выселках с женатым братом Степаном и сестрой Ариной, которая была слепая. Сын Степана, восьмилетний Петя, очень полюбил Фиму, ему нравилось, какой вкусный хлеб она пекла. Вскоре умерла его мать, она была больна, наверное, сердце отказало.
     А на свадьбе у Фимы веселилась и плясала ее мать, Евдокия, раздетая выбегала на улицу, ее продуло на холодном ветру, да еще после этого она стирала белье и полоскала в проруби. Ранняя весна – тяжелое время года. Почти год Евдокия лежала, борясь с болезнью, и в 1920 году умерла, оставив младшую дочь Соню в двухлетнем возрасте.
    Еще перед рождением Сони Евдокия ходила тяжелая, с большим животом, но нежданно-негаданно в темноте упала в раскрытый погреб и выкинула двойню мертвую, а иначе остались бы еще двое маленьких детишек, чуть постарше Сони…

     И вот теперь, читая письмо, Соня плакала, слова и буквы расплывались перед глазами, а Вера не знала, как успокоить маму.
     – Ты што причухла? – обратила внимание Соня на дочку. – Иди на улицу, поиграй…
     В летние дни светло почти до полночи, и после работы Соня успевала сходить в ближний лесок за ягодами и грибами, нарвать щавелю, сварить суп, бросив горстку овсянки.
     «Как вкусно!» – нахваливала Верочка, облизывая ложку, а заодно и чашку, так, что мыть не надо.
     Днем девчонка обычно играла во дворе. Объектами игры для нее были любые предметы: песок, листья, щепки, но особенно насекомые. С ними она не чувствовала себя одинокой и не нуждалась в обществе подруг, которых вообще-то и не было по соседству.
     Хозяйка домика, угрюмая и молчаливая женщина, в конце войны получила «похоронку»: муж «погиб смертью храбрых»… Но беда, как обычно, одна не ходит: умер от скарлатины единственный сын. Женщина каждый день уходила на какую-то работу, и Вера оставалась совсем одна, но нисколько не боялась, увлеченная игрой. Сшитые мамой небольшие тряпичные куклы, бабочки, стрекозы, жуки, муравьи – вот ее друзья, да еще куча песка в придачу. Но какое раздолье для фантазии! Чувство голода ее не страшило, она к нему давно привыкла, а кусочек хлеба мама ей всегда оставляла, игра же для нее была важнее всего.
     Вот и в тот незабываемый день не было ни мамы, ни хозяйки. Почему-то вдруг у Веры закружилась голова, и она пошла в избу, улеглась на лежанку, вытянув ноги. Нет, она не спала, слушала чириканье воробьев. В избе было прохладно.
     Вдруг кто-то, шумно вздохнув, взял и сжал ей большой палец на ноге! Она вскочила, как ужаленная, посмотреть: кто это сделал… Но в избе никого. Вера выбежала во двор, села на ступеньку крыльца. Ей было страшно! Кто сжал, как клещами, палец на ноге и плавно, ощутимо, отпустил? Неизвестно, непонятно… Да еще вздохнул так! Домовой, что ли? А она-то думала, что все ее страхи остались в Наровчате! Здесь, в Миассе, совсем перестала бояться: ей не страшно было бежать по улицам незнакомого большого города от Масловых, когда упала в лужу и заляпала платье; не страшно играть в густых зарослях палисада у пожарной вышки, не страшно оставаться совсем одной на целый день дома.
     Теперь же в ее детской, беззащитной и маленькой душе поселился большой страх, таинственный и непонятный спутник ее дальнейшей жизни, а порой даже, как ни странно, он будет для нее спасителем…
     Пришедшей с работы маме она ничего не сказала: все свои страхи, как всегда, держала в себе. Шесть дней в неделю она бывала без мамы, которая уходила рано утром на работу, когда Вера еще спала.
     Конечно, Соня тревожилась за дочку, мало с ней общалась: работа на заводе до шести часов вечера, долгая дорога домой приносили ей немалые огорчения.
     «Ребенка своего почти не вижу», – жаловалась она своим знакомым.

(продолжение следует)