Материнская любовь

                Александр Амбросьев – Сайылык Уола


                МАТЕРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ

 Любовь матери всесильна, первобытна, эгоистична, и в то время бескорыстна.
                «Финансист», Теодор Драйзе.


Медленно иду вокруг алааса[ Алаас – типичный ландшафт Якутии; луг, окаймленный лесом, в середине озером. – Прим. автора.], охваченного умиротворением августовского дня. Наконец-то, с окончанием сенокосной страды, шагая по мягкой и блестящей, как шёлк, отаве, выхожу к лугам, кажущимся ещё шире из-за убранного сена. Прислушиваясь к хрусту корней скошенных трав, иду бодро. Мне кажется, от этого шума всё вокруг пробуждается от вечерней дремоты. По краям озера колышется ещё зелёная высокая осока. Любуясь светящимися крапинками на глади воды, вижу, как небо растянуло в ней свои призрачные узоры. А солнце, словно купаясь в ребристых от ветерка волнах с весело поблескивающими бликами, рассыпало вокруг своё нежное сияние. Утка-свистунок, подзывая недавно научившийся летать выводок, вышла с отдельно стоящего маленького травяного островка и уплыла прочь, оставляя за собой расходящиеся светлые полосы волн.
Стражи окраин лесов — вековые ели с мохнатой хвоей, защитники от непогод, взявшись за ветви, словно руками, растянули сплошную зелёную кайму, будто держали ритуальную верёвку салама[ Салама – ритуальная тонкая верёвка, сплетенная из конского волоса с нанизанными дарами духами. – Прим. автора.]. Осенний, чуть влажный воздух, в своём нежном дуновении, почти стоял неподвижно. Даже верхушки могучих лиственниц, бесконечно напевающие вечный тойук[ Тойук – национальная песня-импровизация народа саха. – Прим. автора.] тайги, прекратив шутливые танцы покачиваний, замерли в ожидании чего-то неведомого. Трепетные красавицы берёзы из медленно колышущейся рощи развесили украшенные пышной зеленью платки на ветки. Лишь проворные маленькие птички, нарушая вечернюю тишину, оживлённо щебеча от удовольствия, клюют красную смородину на густых ветках кустов, склонившихся до земли под тяжестью крупных, подобных винограду, ягод. Их переливчатое нежное щебетание, растворяясь в ласковом, лёгком ветерке, то мягко дрожало в воздухе, то совсем затихало, словно пташки, прерывая трапезу, временами внимательно прислушивались к изредка доносящемуся гулу тойука дремучего леса.
Лёгкой поступью иду по переливающейся солнечным светом, шелковисто-мягкой запоздалой траве. Осторожно обхожу кусты шиповника со спелыми, до бурого оттенка, крупными, будто вздутыми плодами. Уклоняясь от их растопыренных шипов, вхожу в манящую рощу и сразу ощущаю её освежающую прохладу и, к своему большому удивлению, какое-то незримое, неведомое мне дыхание тайны. Вокруг стояли берёзы, шурша лёгким подолом халадая[ Халадай – традиционное якутское женское платье. – Прим. автора.] из сочных листьев, приподнявшихся от дуновения шаловливого ветерка, и кокетливо белели стройные ножки этих красавиц. Очарованный пышностью зелёного убранства, тихонько углубляюсь в рощу мимо радостно танцующих берёз.
Пока шёл, любуясь волнующей, неописуемой красотой, в голове проплывают, словно белые растрёпанные облака, разные думы. Видя растущие в разных позах берёзы, я всё больше и больше поражаюсь их сходству с людьми. Восхищённо сравниваю этих молодых красавиц природы с воспетыми в олонхо[ Олонхо – (як. оло;хо) якутский героический эпос. – Прим. автора.] девушками Куо[ Куо – так называли девушек в национальном эпосе Олонхо. – Прим. автора.], представительницами прекрасной половины человечества, чудесными творениями самих богов.
Казалось, эта пышная роща с мудрой невозмутимостью, величественной внешностью и колыхающейся красотой в своей зелёной доле не придавала особого внимания постоянно потревожившим её изменчивым ветрам: весной — будящим, летом — ласкающим, осенью — растрёпывающим, зимой — замораживающим. И постоянно душевно шуршащей песней, в шелесте с отголосками судеб, её берёзы были очень похожи на общающихся между собой и на отдыхе хором поющих цветущих женщин на зелёной лужайке. Как они, будто, нежно потягивали красиво сочинённую песню о чувствах и о своей жизни. Они, как чудесные творения природы, дополняли расцвет своего алааса, создавая вновь и вновь цветущую мощь в роще.
Осматриваясь вокруг, поражаюсь неповторимой красоте каждой берёзы и, освежаясь внутренней прохладой рощи, чувствую волшебное дыхание деревьев. Да, неужели кто-то, наделённый чутким чувством, не обретёт блаженство и его сердце не переполнится умиротворением, любуясь этими обаятельными, буйно растущими молодыми берёзками, словно принарядившимися на бал с пышным убранством улыбающимися девушками, со сплетёнными из солнечных лучей венками, слыша их певучий шёпот о чистой и великой любви? А эти красавицы-матери, госпожи берёзы, окружённые радостно шепчущимися берёзками, так же грациозно танцуют, размахивая гибкими ветвями. Редкие пятна на видных, стройных белых стволах так же красиво украшают их, словно нетленные жемчужины жизненных путей каждой. Ведь они распространяют животворящий тойук края, они же в плавном танце создают чары вдохновения в своём шелесте.
Иду я медленно и тихо, ласково касаясь ладонью тонкой бересты берёз, в мыслях благословляя их. Постепенно, чувствуя вливающуюся мне в душу чистую, вдохновляющую к красоте энергию, понимаю, что становлюсь единым целым с самой природой. Но, углубляясь в рощу, привлекло моё внимание, что стали встречаться берёзы причудливых форм в общем колыхании. Вот перекрученные, согнутые, как будто испытавшие тяжесть горя, но всё же выпрямившиеся, тянущиеся к небу; а вот, подобно умирающим людям от неожиданного удара судьбы, но последними силами захотевшим достойно прожить оставшиеся часы, расколотые жестоким ударом грома на два-три ствола, тоже умирающие, но упрямо растущие; а вот и напрочь сломанные бурей, будто в тяжёлых испытаниях, но не уронившие ветвей, с жаждой жизни упорно поднимающие их ввысь деревья. Но по-настоящему растревожившей душу, взволновавшей сердце была давно упавшая старая берёза. Хотя она лежала в сырой земле, превращаясь в труху, почти полностью укрытая серым мхом, от неуёмного желания сохранить любимую родную рощу, найдя в себе силы продолжения рода, отрастив свои ветки-побеги в высокие, крепкие деревья, как могла, способствовала рождению новой жизни. Впитывая из земли благодатные её соки, передавала их своим детям — ветвям-берёзам, подталкивая, поднимала их к солнцу — она, мать-берёза. Буря ли её сломала, выкручивая, может, кто повалил... Но она, не сетуя на свою долю, молча и терпеливо отдавала всю свою живительную жидкость растущим ветвям, чтобы те выросли прекрасными берёзами среди себе подобных.
Хотя облики некоторых деревьев свидетельствовали о нелёгкой доле их жизни в роще, но они, не застопорившись в ней, со всеми радостно махали зелёными ветвями, протянутыми к небу. И они, шепчущим зелёным обилием листвы, каждый по-своему, украшали лоно родной рощи, окружённые маленькими кудрявыми берёзками. Оказывается, здесь живёт и поёт дух природы о светлой, чистой, искренней и душевной, прекраснейшей любви, заставляющей расти, распространяющей изобилие животворящего тойука — алаасного благословения. Хотя, несомненно, всех подстерегают разные превратности судьбы, оказывается, есть всеми движущая величайшая сила, дающая основу благополучной жизни следующему поколению, — материнская любовь. Ею здесь вдохновляются все и распространяют её доведённые до совершенства чудесные кудесницы природы, прелестные госпожи алааса с пышными зелёными локонами и белым ликом — Далбар Хотуны[ Далбар Хотун – мать многодетного семейства, добрая, добрая и статная красавица, отличная хозяйка и рукодельница. – Прим. автора.], берёзы. Вот и здесь, в благородной роще, существует направляющая к вечному круговороту жизни прекрасная среда, действует неоспоримая правда о рождении от матери растущей, развивающейся энергии бытия.
Как же хорошо видеть чарующее мерцание цветущей зелени в объятых лучами солнца у прекрасных берёз, чувствовать волшебное дуновение колыхающейся в танце рощи, услышать разлетающуюся тихую песню шелеста и понять вдохновляющее одобрение её к своим светлым мечтам, узнать тайну любви в шёпоте листьев.
Всё-таки, тихонько ступая, чтобы не улетучилось прекрасное душевное состояние, выхожу из нежно шуршащей берёзовой рощи — лучшего творения живой природы — и иду домой. К своему огромному удивлению, по дороге стал понимать, что как-то по-новому воспринимаю трепетное чириканье — зов птички своим птенцам к самому плодоносному кусту красной смородины. Оно было прекраснейшей песней горячо любящей матери. В своеобразном кряканье утки-чирка, подзывающей под крыло свой ещё неокрепший выводок, защищая его таким образом от кружащего коршуна, также слышна истинная материнская забота о своих детях. Даже вечернее лёгкое дуновение тёплого ветерка показалось мне похожим на дыхание доброй и сострадательной моей старенькой мамы.
Заходящее солнце, улыбаясь из-под румяных облаков последними лучами, окрасило мягким золотом берёзовую рощу, облагораживая весь алаас. И, словно говоря всем: «Немножко поспите, успокойтесь, летающие, бегающие, растущие мои. Отдохните от дневной суеты...» — целовало их с материнской нежностью.
Созданные матерью-природой необыкновенные звуки окружающего мира убаюкали моё сердце невидимыми волнами. В то же время тревожные мысли, как тени тёмных облаков вечернего неба, рождались в голове и оставляли в только что просветлевшей душе пятно грусти, подобное луже после ночного дождя.
Мы, люди — дети природы, рождённые на Земле, защищаем ли её, свою Родину? Ухаживаем ли за природой, чтобы она не зачахла? Исполняем ли перед ней долг, как священный долг перед матерью?
                Александр Амбросьев – Сайылык Уола