Безудержная любовь

                Безудержная любовь
 
                Любовь пребывает на вершинах, над долинами разума.
                “Мартин Иден”, Джек Лондон.
 
В этом году время как будто ускорилось. Ещё не наступил месяц Байаная[ Байанай – дух леса, покровитель охотников. Баай Барыылаах – постоянный эпитет к имени Байанай. Букв. – имеющий богатство, богатый. – Прим. автора.], а зимний снег уже выпал. Озёра, где летом солнце купалось, играя золотыми зайчиками, стали мгновенно замерзать, словно испугались внезапной хватки неимоверного холода, и, будто соревнуясь меж собой, стали покрываться льдом. Чуть потеплевшая осенняя погода, при замерзании больших и малых рек, спешно уступила свои права свирепой зиме, которая стала раскалывать лютым морозом ледяной покров водоёмов, ломать заиндевелые сучья озябших деревьев. Леса по кайме долин и у берегов рек, красовавшиеся серебряным нарядом в ранние морозные, солнечные дни, во время ледостава, как только волнистая водная гладь остановилась и укрылась стоячим зимним покрывалом, сняли свои сверкающие украшения — изморозь на ветках — и надели пушистые снежные шарфы и шапки.
Вот с такими холодами и начинается у коневодов напряжённая пора. Сергей с братьями заблаговременно отделили жеребят от кобыл и с первыми стойкими морозами забили убойный скот. Остальных лошадей, после дополнительного двухнедельного откорма в больших загонах, должны выпустить на пастбище в снежные алаасы[ Алаас – типичный для равнинной Якутии ландшафт: луг округлой формы, как правило с пологшими склонами и, чаще всего, с озером посередине. Предки народа саха издревле селились по принципу «один алаас – одна семья». – Прим. автора.]. Опытные табунщики понимали, что, копытившим глубокий снег лошадям мешают слишком длинные гривы и хвосты, а налипавший на них снег от тепла тела, становясь ледяным комком, постоянно отдаёт холодом. И это способствует быстрому худению их во время долгой тебенёвки. Потому и мужчины, загнав табун в специальный узкий загон, умелыми движениями быстро стригли специальными большими ножницами их гривы и хвосты, но не слишком. Зная, что они будут защитой от вьюги и снежной пурги во время зимовки, укоротили чуть-чуть, лишь бы не стали волочиться по снегу на пастбище. Этим занимаются осенью, чтобы весной зря не тревожить жерёбых кобыл. Подготовку детей Джёсёгея[ Джёсёгей – в мифологии народа саха небесный покровитель лошадей. – Прим. автора.] к длинной зиме на этом и закончили.
В последние годы, вырастив детей саврасого жеребца Туллая[ Туллай – имя саврасого жеребца. – Прим. автора.] и обменяв двухгодовалых жеребчиков на кобыл-одногодок у других коневодов, Сергей с братьями собрали новый табун. Его вожаком стал угольно-чёрный, с белыми чулками, четырёхгодовалый красавец жеребец Чуккулбек[ Чуккулбек – имя угольно-чёрного жеребца. – Прим. автора.], приобретённый в соседнем наслеге. Этот храбрец не заробел перед зрелыми жеребцами и сразу же, по праву сильного, добился для своего табуна места тебенёвки. Даже признанный вожак здешних длинногривых Туллай выделил им луг в алаасе Маар[ Маар – название алааса на якутском языке. – Прим. автора.], видимо, оттого что молодые кобылы нового табуна были в основном его выросшие дети. А хозяин там же отвёл изгородь со стогами сена неподалёку от своего дома — так следить за молодняком было удобнее. Табун Чуккулбека стал хозяйничать на южной и северной стороне алааса, а лошади Туллая, заходя сюда, ждали подкормку на восточной стороне, где некогда обосновался их табун, впервые вступив в эти края. А сын Туллая, молодой, крепкий и приземистый жёлтый жеребец по кличке Могул с белой гривой и хвостом нынче тоже стал вожаком молодых кобыл.
Однажды, как обычно, холодным зимним утром, подавая сено — подкормку табуну саврасого жеребца, Сергей, к своему удивлению, увидел невесть откуда присоединившуюся к лошадям другую четырёхгодовалую белую кобылу. Всюду бушевал трескучий мороз, кругом был глубокий снег и тайга, где шастают голодные клыкастые хищники. Куда бы он мог выгнать её? Пришлось оставить кобылу в табуне до поры до времени. Когда приехал в УАЗике брат Андрей, Сергей отправил отцу весть о том, что к табуну Туллая прибилась молодая кобыла белого окраса с печатью соседнего наслега Усун-Кюёль[ Усун-Кюёль – название наслега. – Прим. автора.]. Попросил позвонить её хозяевам, чтобы они забрали свою лошадь. На третий день на упитанных, крепких конях прибыли двое молодых табунщиков, очень похожие друг на друга, родные братья Ваня и Коля. Надев недоуздок на беглянку, увели её с собой.
В один из более тёплых дней Сергей поехал в деревню к родным с ночёвкой. Вернувшись утром, сразу пошёл раздавать сено лошадям. И опять, рядом с саврасым жеребцом, как ни в чём небывало, стояла та самая белая кобылка, которую несколько недель назад забрали табунщики соседнего наслега. "Неужели одна пришла?" — удивился мужчина, разбрасывая вилами копны сена по чистому снегу. — До соседней деревни далековато, чтобы Туллай мог за одну ночь сходить туда и привести её сюда... Чудно как-то".
Сергей через брата снова попросил отца позвонить табунщикам соседнего наслега: «Ваша лошадь опять присоединилась к табуну Туллая». Те же молодые ребята, которые были раньше, уже к вечеру приехали за беглянкой. Зимой темнеет рано — прибывшим пришлось заночевать. За ужином, уплетая наваристый мясной суп, братья со злостью говорили: «Время собирать лошадей, а нам приходится ездить туда-сюда за этой кобылой. Табуны у других людей уже на зимних пастбищах, а мы ещё не всех собрали». Было видно, что коневоды уже устали от каждодневной езды с рассвета до темна по снежным алаасам и дремучей тайге в поисках лошадей. Конечно, понятно, что, чтобы найти и собрать в базу всех детей Джёсёгея, нужно было постоянно быть в седле, несмотря на лютые морозы северной зимы.
Уже собираясь спать, табунщики Усун-Кюёлэ решили доставить беглянку к строптивому, суровому нравом жеребцу, табун которого находился на противоположной стороне их наслега. По разумению братьев, он-то точно не отпустит кобылу, ей не удастся сбежать. Рано утром, ещё до зари, ставшие коневоды, плотно позавтракав и обстоятельно подготовившись к далёкому переходу, оседлали ночевавших в среднем загоне коней. Загнав беглянку в узкий загон, надели недоуздок, затем привязали её к седлу мерина старшего брата. Тот поехал впереди, а младший на своём молодом коне погонял кобылку сзади. Так и ушла она — белая кобыла, не переставая громко ржать, как будто прощаясь с Туллаем. Скоро затих её голос в густом воздухе ещё сумрачной тайги.
Дни и ночи ретиво мчались по заведённому порядку, как часы. В каждый короткий день тусклое зимнее солнце словно извещало: «Не забудьте, я здесь!» — и, недолго осветив поля и луга, алаасы и леса, быстро скрывалось с горизонта, пропадало до позднего утра. Сергей, отвлекавшийся от однообразия долгих вечеров прослушиванием радиопередач, в относительно тёплые дни, во время снегопада, стал ездить в деревню с ночёвкой, чтобы побыть со своей семьёй.
Короткие, холодные дни незаметно стали удлиняться, как говорят в народе, мышиными шагами. Та белая четырёхгодовалая кобылка, два раза присоединявшаяся к табуну Туллая, больше не появлялась. Казалось, что зимний день с его размеренным течением времени не может отвлечь человека ничем, но одно обстоятельство очень беспокоило хозяина длинногривых: это нынешнее состояние жеребца. Всё началось тогда, когда табунщики Усун-Кюёля увезли не отходившую от Туллая белую беглянку. Саврасый вожак, прежде постоянно сновавший вокруг своего табуна, стал нехотя копытить подальше от кобыл. Если раньше во время тебенёвки он всегда сам выбирал направление движения табуна и ходил впереди него, то сейчас медленно брёл сзади, выражая безразличие ко всему.
Конечно, резко изменившиеся повадки жеребца очень беспокоили Сергея. Раньше, при приближении его, длинногривый сразу подходил за угощением — предназначенным только для него куском хлеба — и уходил лишь после того, как хозяин любовно ворошил его густую гриву и нежно хлопал по шее. Потом, подойдя к разбросанному сену, начинал жевать с нетронутой стороны. Такова была привычка вожака табуна. Но в последнее время он стал сторониться хозяина, не ржал, требуя любимое лакомство; при его приближении жеребец отходил, косил краем глаза, словно увидел врага. Если какая-нибудь кобыла подходила к сену, которое он поедал, то Туллай кидался на бедную лошадь, оскалив зубы, и бил копытами. И Сергей после раздачи сена стал возвращаться домой с нетронутым куском хлеба в кармане. Замечая эти перемены в поведении жеребца, хозяин сердился на него, но, в то же время понимая, что поведение его изменилось после увода белой кобылы, жалел дитя Джёсёгея. Ждал, когда саврасый вожак успокоится сам.
Однажды погода, как обычно сопровождавшаяся бурным танцем снегопада, будто призадумалась, и небо очистилось от облаков, всё время укрывавших солнце. Наступило непривычно для северной зимы ясное утро с ярким солнцем и светло-голубым небом. Идя на широких охотничьих лыжах через алаас, Сергей любовался ослепительно-белой долиной, серебром искрящимися снежинками. Казалось, вокруг кружился танец подобревшей зимы. Укутанные улетучивающимся нежным туманом, всю зиму безмолвно стоявшие берёзы, обрадовавшись появлению редкого гостя — солнца, махали с поблёскивающим инеем ветвями в ритме таинственного дуновения. Если бы был наяву зимний жаворонок, то и он залился бы звонкой трелью, воспевая ослепительную синь небес. Рано ещё до прихода лучезарной весны, но приближение её ощущалось во всём.
Кобылы саврасого жеребца, в последние дни с опозданием подходившие к дополнительной подкормке, сегодня, почему-то, появившись раньше обычного, встретили прибывшего на лыжах хозяина дружным ржанием, мол, заждались.
— Вот те на! Что случилось с вами? Чего так рано пожаловали? — удивился Сергей.
Зайдя за изгородь, он закинул наружу заранее подготовленные копны сена. Вышел на луг и, разбрасывая их на снег маленькими кучками, стал искать глазами саврасого жеребца, но его не было. Удивлённый Сергей, прищурившись от блеска серебряных кристалликов снега, ослепивших его, свободной левой ладонью прикрыл глаза, как козырьком, и увидел в сияющем переплетении золотых лучей яркого солнца жеребца. К удивлению хозяина детей Джёсёгея, он был не один. Оторопевший Сергей подумал: «В глазах двоится, что ли, из-за инея на ресницах?» И, до сих пор держа вилы в правой руке, воткнул их прямо в снег перед собой, снял меховые рукавицы, тёплой ладонью согрел веки, протёр несколько раз глаза и, снова посмотрев, убедился, что лошадей действительно было двое. К большому его изумлению, стояла та самая белая кобылка. Туллай, до вчерашнего дня ходивший уныло, будто еле передвигал окоченевшие ноги от стужи, сейчас возвышался прекрасным изваянием, горделивой осанкой с поднятой головой и развевающимися гривой и хвостом, будто не на глубоко заснеженной зимней поляне, а на богато украшенном летними цветами зелёном холме. Он, чуть слышно всхрапывая, нежно ржал. А сильно исхудавшая белая кобыла стояла напротив него и, ласково прижавшись головой к жеребцу, прикрыв глаза, отвечала тихим ржанием. Сергей, воочию увидевший такое нежное чувство друг к другу у детей Джёсёгея, застыл, как скованный. Лишь потом, сам не замечая, взял в руки вилы, воткнул поближе и, опираясь на них, потрясённо смотрел на пару влюблённых лошадей и невольно воскликнул:
— Как же верна эта молодая кобылка своему Туллаю! Как безудержна её любовь! Сбежала ведь от своенравного жеребца, о котором рассказывали те табунщики. Нашла же в себе силы за несколько дней перемахнуть огромное расстояние от окраины большого наслега до нашего алааса! Вот это да…
Четыре дня назад хозяин лошадей был в деревне и заодно созвонился с табунщиками Усун-Кюёля. Они злились: «Кобыла, которую пригнали от вас, опять сбежала. По такому глубокому снегу далеко не убежит, всё равно найдём и вернём дикому жеребцу. Осенью отправим на убой. Слишком своенравная. Надоело! Всю зиму провели в её поисках. Уже два раза возвращали беглянку». Сказали, что приговор молодой лошадке уже вынесен.
Не знавшее о таком жестоком решении насчёт белой кобылы ласково сияющее солнце, хотя сегодня не грело, как летом, но, проходя свой извечный зимний путь, увидев истосковавшихся друг по другу детей Джёсёгея, озарило их своей лучезарной улыбкой, разжигая огонь страсти в сердцах, одаривая немеркнущей любовью.
Умилённый и осветлённый душой прекрасным видением, картиной нежно ласкающихся друг с другом лошадей, Сергей не переставал удивляться:
— Посмотрите-ка на эту кобылу! Тоскуя по своему саврасому жеребцу с чёрной гривой и густым хвостом, с тёмной ложбинкой на спине и красиво играющими мускулами, по велению сердца стремилась ведь она к нему, прямиком в такую даль, проложив себе дорогу грудью через глубокие сугробы по окраинам лугов и полей, по кочковатым низинам, заметённым плотным слоем снега. Учитывая, что добралась всего за несколько дней, кажется, шла она, не останавливаясь даже на ночёвку, и поедая на ходу лишь замёрзшую траву под снегом. Ведь место, где зимовала она, находится так далеко!
На спине белой, как лебедь, лошади был виден осевший толстый слой снега. Ведь когда она шла через леса и тайгу, падавший с веток деревьев снег замёрз на ней, а разгорячённая кобылка в спешке встречи с саврасым жеребцом, кажется, даже не замечала леденящего холода на спине. Только сейчас, опомнившись, старалась стряхивать его. Туллай, будто успокаивая подругу, тихонько ржал, осторожно откусывал ледяные куски снега со спины её и отбрасывал в сторону.
Туллай ещё в молодости потерял старшую и первую кобылу в своём только сформировавшемся табуне, названную хозяином Кубой за белую масть и лебединую осанку, с гибкой шеей. Потом жеребец, окончательно ставший хозяином здешних алаасов и долин, с трезвым и холодным умом, с несгибаемым духом перед любой опасностью и с крепким, как железо, сердцем, был сильным вожаком. Наблюдая без устали за табуном и карауля своих кобыл и жеребят, днём и ночью находился в напряжении, как тетива натянутого лука. Но по велению Джылга Хаана[ Джылга Хаан – (як. Дьыл;а Хаан) согласно мифологии народа саха, божество распоряжающееся судьбами людей и всего живого. – прим. автора.] он опять познал удивительное чувство любви. Это было чудесное внутреннее состояние, забытое давно. Всегда готовый к разным передрягам жизни, дитя Джёсёгея, не зная сам, может, по велению сердца, весь открылся этому прекрасному чувству, встречающемуся лишь раз в жизни почти у всех живых существ, которое овладело его душой без остатка.
Сергей не только удивился чудесному случаю, но и растрогался до глубины души от такого светлого чувства, впервые увидев такое у лошадей. Чтобы не нарушать прекрасный миг бьющихся в одном ритме истосковавшихся сердец детей Джёсёгея, он, осторожно протянув руки через верхние жерди, бесшумно воткнул вилы внутрь изгороди стогов сена в снег. То ли щурясь от блеска снежных крапинок, то ли улыбаясь от впечатления счастливой встречи влюблённых лошадей, хозяин табуна медленно шёл по лыжному следу домой. Предназначенный Туллаю кусок хлеба опять остался в кармане Сергея, но на этот раз хозяин табуна сам забыл подать любимцу гостинец. Очень уж переволновался он, ведь только что узнал о безудержной любви молодой белой кобылы и неугасающем чувстве ответственного жеребца, которые не иссякли от жестокости природы, не угасли от удара судьбы, и уверился, что эта любовь будет продолжаться, пока бьются их сердца.
Увидевший такое чудо и воспринявший его всей душой, Сергей, зайдя в дом, закрыл заслонку печи, чтобы не ушло тепло, и, поспешно собравшись, пошёл в сторону большой дороги, стараясь успеть на возвращающиеся из улусного центра автомобили. Чуть замедляясь на открытых местах, заметённых метелью, и убыстряя шаги на тропах в лесных возвышенностях, он вышел на главную трассу и, не дождавшись техники, пошёл пешком в сторону деревни. К счастью, скоро его догнал дальнобойщик. Дойдя до села, Сергей сразу пошёл к родителям. Там и рассказал отцу о белой лошади, ознакомил со своим намерением:
— Эта лошадь всё равно будет возвращаться. Давай обменяем эту белую кобылку на нашу жеребую четырёхгодовалую кобылу, на ту, которая уходила в чужой табун. Если Усун-Кюёльские коневоды согласятся, лучше отдать им нашу, чем искать её опять следующей осенью. Думаю, у белой кобылы нынче не будет приплода. Хотя так, но если она будет рядом с Туллаем, то в будущем году ожеребится и, думаю, станет прекрасной кобылой. После смерти своей Кубы, Туллай, ходивший как охладевший ко всему, с появлением белой кобылы очень уж преобразился. Бегает легко, как в молодости, даже видно, вновь играет могучими мускулами. Пусть будут вместе. Коневоды Усун-Кюёля сильно сердились, что постоянно ищут беглянку, и думают осенью отправить её на убой. Если даже не согласятся, пусть белая кобылка зимует у нас. Слишком уж холодно. Да жалко их. Лучше придут за лошадью с наступлением тёплых дней, — и уговорил отца, который обещал вечером с теми созвониться.
Утром брат Андрей, забрав ночевавшего у себя дома Сергея, увёз на УАЗике в алаас Маар, к лошадям. По дороге рассказал о том, что отец созвонился с хозяевами белой кобылы. Они сказали: «Пусть лошадь зимует у вас, а об обмене будем говорить весной на месте, осмотрев вашу кобылу». Хотя эта новость не была окончательным решением табунщиков соседнего наслега, Сергей чувствовал себя как человек, нашедший свою потерю, и всю дорогу улыбка не сходила с лица.
К весне молодая кобыла, которую хотели отдать взамен новой подруги Туллая, рано ожеребилась. Молодая мать чуралась других кобыл и держалась со своим маленьким жеребёнком отдельно. Чтобы ничего не случилось, Сергей загнал их в большой загон. Пришлось подкармливать их два раза в день, как жеребят.
Однажды вечером, с наступлением оттепелей, прибыли табунщики соседнего наслега – хозяева белой кобылы. Двое из них были те же парни, которые два раза приезжали зимой за беглянкой, а другой был степенного возраста коневод, известный всей республике знаменитый табунщик Виктор Саввин, проведший всю свою сознательную жизнь в седле. Он внимательно осмотрел кобылу с жеребёнком. Понравилась она опытному коневоду, и хозяева лошадей сразу на месте закрепили сделку рукопожатием. Так и была окончательно решена судьба беглянки. Она осталась в табуне саврасого жеребца Туллая навсегда. Табунщики, хотя допоздна от души говорили о житьё-бытьё и, конечно, о детях Джёсёгея, по привычке таёжных людей встали рано. Загнали молодую кобылу с жеребёнком в узкий загон. Надев недоуздок, парни, почему-то, по указке старшего табунщика несколько раз ударили палкой по натянутому лошадью длинному поводу. Оказалось, так делают, чтобы заболел затылок впервые пойманной дикой лошади и, чтобы она стала послушной. Действительно, после такой подготовки сначала заупрямившаяся кобыла последовала за конём старшего табунщика. Так они и ушли.
С этого дня река жизни саврасого жеребца Туллая и белой кобылы Юрюнчены[ Юрюнчена – Беленькая, имя белой лошади. – Прим. автора.] – как стал звать новый хозяин за белую масть – текла в одно русло, то есть их судьбы слились. Вожак табуна, успокоившись душой и сердцем, стал таким же, как раньше, мудрым и сильным хозяином здешних алаасов и долин. Время от времени его громкое ржание раздавалось в весеннем тёплом воздухе. Скоро в табунах саврасого Туллая, угольно-чёрного Чуккулбека и молодого, с белыми гривой и хвостом, жёлтой масти жеребца Могула появились тонконогие жеребята с кудрявыми гривами и хвостами.
До сих пор весной и летом озорные дети мускулистого, с чёрными и густыми гривой и хвостом, такого же окраса ногами и с тёмной ложбинкой по спине могучего саврасого жеребца Туллая и кобыл большого и крепкого его табуна, где старшей стала верная и любящая белая кобыла Юрюнчена, резвятся на просторах алаасов и долин, играючи бегают наперегонки с северными вольными ветрами.

                Александр Амбросьев – Сайылык Уола