Первая мировая. Пейзаж перед битвой - 2

В 1905 г. гигантской Российской империи «утерла нос» карликовая Япония, за спиной которой, правда, стояла Англия. Потеряв репутацию великой державы, базы в Китае и пол-Сахалина, пережив революцию, Россия сохранила за собой сферу влияния в Северной Маньчжурии и заверила англичан, что на Афганистан и Тибет не претендует. Тем не менее,  яблоком англо-русского раздора оставалась Персия, по которой, однако, удалось достичь определенного компромисса: север этой страны передавался под контроль России, юг – Англии, а середина фактически становилась буфером.
 
В то же время, оправившись от последствий военного поражения и революции,  экономика Российской империи переживала бурный подъем. Динамично развивались сталелитейная промышленность и энергетика, добыча угля и нефти. По объему сельскохозяйственной продукции конкуренцию России в мире составляли только США. После 1910 г. страна вошла в число мировых экономических лидеров. Доходы отечественного бюджета в 1913 г. превышали французские почти в два раза: 3434 млн. рублей против 1749 млн. рублей. С 1910 г. Россия перестала привлекать французские займы. Золотой запас Российской империи вырос в четыре раза, а рубль стал одной из ведущих валют мира. Однако нельзя обойти молчанием факт огромной внешней задолженности российского государства, которая к 1913 г. составила почти 9 млрд. рублей. Только по процентам Россия ежегодно платила 183 млн. рублей. Большая часть этих заимствований была сделана во французских и английских банках. Поэтому Франция и Великобритания рассчитывали, что должник обязан действовать в их национальных интересах.

В 1913 г. Россия приняла «Большую военную программу по усилению армии», которая должна была вывести вооружённые силы империи на качественно иной, неизмеримо более высокий уровень. Проводилась модернизация ряда военных заводов и арсеналов, строились стратегические железные дороги Варшава – Тула — Рязань и Ковель — Гришино. К 1917 г. в России подлежало сформированию около 200 новых пехотных, кавалерийских, инженерных, авиационных и технических частей; более 500 артиллерийских батарей, включая тяжелые, мортирные и легкие, причем число последних доводилось до 27 на корпус. Такое усиление артиллерийской мощи уравнивало огневые возможности русских дивизий с дивизиями германскими.
Однако так было бы в 1917-м, но никак не в 1914 году. Военный министр В.А. Сухомлинов фактически дезинформировал царя, еще за полтора года до начала войны уверив его, будто русская армия хорошо вооружена и, в частности, полностью обеспечена винтовками в случае войны. Однако вскоре после объявления частичной мобилизации в России (29 июля 1914 г.) выяснилось, что значительные запасы винтовок «не отлажены еще под остроконечный патрон» и требуют переделки, на что требуется значительное время. Теперь-то мы знаем, что в 1914-1915 гг. самой  русской армии катастрофически не хватало стрелкового оружия. Согласно британской внешнеторговой статистике, к 7 мая 1916 г. в Россию через Архангельск и Мурманск из США и Великобритании было поставлено 638 тыс. винтовок и 7,7 млн. патронов к ним. Тем не менее, проблема с нехваткой стрелкового оружия в русской армии так и не была окончательно решена. Тяжелой артиллерией тогда русская армия фактически не располагала. Характерные факты, отражающие уровень управления оборонной промышленностью российского государства в судьбоносный момент его истории.

Более того, в первом полугодии 1914 г. русские газеты дважды опубликовали статью Сухомлинова «Мы готовы!», в которой утверждалось: если начнется война - у нас лучший самолет («Илья Муромец» Сикорского), лучшие пушки и солдаты, и мы, как говорится, дадим отпор любому агрессору.  В Германии высказывание царского военного министра назвали «фанфаронством», а 5 июля 1914 г. сам кайзер в разговоре с послом Австро-Венгрии графом Сегени заявил, что Россия «совершенно не готова к войне». Министр иностранных дел Германии фон Ягов в телеграмме своему послу в Лондоне от 18 июля 1914 г. заметил: «…Санкт-Петербург, конечно же, поднимет шум (по поводу австрийского ультиматума Сербии – А.А.), но всё это никак не отменит того факта, что Россия сейчас не готова к войне».

В самой России, по признанию  русского военного агента в Белграде полковника В.А. Артамонова, статья Сухомлинова вызвала недоумение и неприятие у наших военных. В 1937 г. он, тогда сотрудник генштаба Югославии, поведал в интервью немецкой газете «Монатсхефте»:
«Эти заявления, не отражали истинную русскую военную готовность…, в особенности установки руководящих военных кругов. Россия, которая после войны с Японией еще не полностью восстановила свои силы…, была мало готова к новой войне. На самом деле…  выполнение большой программы вооружения не было завершено; многое другое также находилось в неудовлетворительной степени готовности (тяжелая артиллерия, снабжение боеприпасами, система войскового пополнения во время войны и т. д.)».
Но, как выяснилось впоследствии, перед публикацией Николай II прочитал и одобрил статью Сухомлинова, который, видимо, обманывая сам себя, написал в своих мемуарах: «В 1914 году армия была настолько подготовлена, что, казалось, Россия имела право спокойно принять вызов. Никогда Россия не была так хорошо подготовлена к войне, как в 1914 году».

«В техническом отношении мы были подготовлены неудовлетворительно, - писал А. Брусилов в своей книге «Мои воспоминания». - Все великие державы спешно вооружались, но Германия опередила всех и должна была быть вполне готовой к 1915 году, тогда как Россия с грехом пополам предполагала изготовиться к этому великому экзамену народной мощи к 1917 году».

Хотя немцы и понимали, что заявление Сухомлинова скорее бравада, чем констатация истинного положения вещей, однако не могли не видеть усиления русского военного потенциала. Так, рейхсканцлер Т. фон Бетман-Гольвег, не относившийся к числу сторонников войны вообще и с Россией, в частности, и тот в июле 1914 г. жаловался: «Будущее связано с Россией, она усиливается день ото дня, обступает нас подобно кошмару…; не только экстремисты, но даже умеренные политики встревожены ростом российской мощи и неизбежностью нападения России».

В начале ХХ века внешняя политика Российской империи в стратегическом плане четко не просматривалась. Споры по выбору приоритетов не утихали. По мнению специалистов, концепция внешней политики России накануне Первой мировой войны строилась на основе признания неизбежности общеевропейского военного конфликта. Одинокие антивоенные голоса, раздававшиеся в России незадолго до Мировой войны, оставались гласом вопиющего в пустыне.
 
В 1912 году на имя военного министра поступила записка военного специалиста и дипломата А.Е. Вандама (Едрихина). Автор документа предостерегал российские власти от участия в союзе с Англией и Францией в войне против Германии. Он убеждал, что будущая война станет англо-германской схваткой за гегемонию в мире, в ходе которой Франция будет решать свои локальные задачи, а у России целей в этой войне, по сути, нет. Военные переадресовали записку в министерство иностранных дел, где ее положили под сукно. Тогдашний глава внешнеполитического ведомства А.П. Извольский считал, что Россия нуждается в мирной передышке на ближайшее десятилетие. Против вовлечения России в войну против Германии выступали также отечественные военные теоретики А.Е. Снесарев и А.А. Свечин.

Незадолго до войны бывший министр внутренних дел П.Н. Дурново, которого поддерживал бывший глава совета министров С.Ю. Витте, в аналитической записке пророчески предупреждал Николая II об опасности втягивания страны в противоборство с Германией. «Побеждённая армия, - писал он, - лишившаяся за время войны наиболее надёжного кадрового… состава, охваченная… общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованной, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддаётся… предвидению». По мнению экс-министра, даже если Россия победит и получит всю Польшу, Галицию, Проливы, то это не послужит ей во благо, ибо увеличит долю нерусского населения в империи. В записке подчеркивалось, что русские солдаты будут сражаться за чуждые России интересы, и ее союз с Францией и Великобританией будет неравным, по принципу «союза коня и всадника», причем роль  всадника России не достанется.

Далее Дурново уже не столь убедительно  доказывал: «Тройственное согласие (Англия-Франция-Россия) — комбинация искусственная, не имеющая под собой почвы интересов, и будущее принадлежит не ей, а несравненно более жизненному тесному сближению России, Германии, примиренной с Францией, и связанной с Россией строго оборонительным союзом Японии. Такая лишенная всякой агрессивности по отношению к прочим государствам политическая комбинация на долгие годы обеспечит мирное сожительство культурных наций».
 
Царь никак не реагировал на предостережения, хотя якобы и признавался дипломату Анатолию Неклюдову: «Я не хочу воевать и предприму все, чтобы сохранить моему народу… преимущества мирной жизни». Тем не менее, когда в 1910 г. на смену Извольскому пришел С.Д. Сазонов, ставка была сделана на союз с Францией против Германии и Австро-Венгрии. На заседании Государственной Думы 12 апреля 1912 г. министр иностранных дел заявлял: «Не надо забывать, господа, что Россия - держава европейская, что государственность наша сложилась не на берегах Черного Иртыша, а на берегах Днепра и Москвы-реки. Увеличение русских владений в Азии не может составлять цели нашей политики: это привело бы к нежелательной сдвижке центра тяжести в государстве и, следовательно, к ослаблению нашего положения в Европе и на Ближнем Востоке». В целом внешнеполитическое ведомство Российской империи не искало повода для конфронтации, но и не стремилось противодействовать военному  конфликту в Европе, а царь не сомневался в положительном исходе войны, понадеявшись на растущий военный и экономический потенциал державы.

В России за войну выступали  либеральные политики и промышленники. Война сулила последним огромные прибыли. И они не прогадали. Средняя величина прибыли частных промышленных предприятий в 1915 г. по сравнению с 1913 г. выросла на 88%, а в 1916 г. – на 197%, то есть почти в два раза. Либералы же надеялись в ходе войны усилить свое положение и заставить царя создать «ответственное» правительство, то есть передать власть либеральному большинству Думы. Рассматривался и вариант отречения. Происки либералов-верховников на протяжении 1914-1917 гг. практически открыто поддерживали британцы.

Внешнеполитической идеей-фикс Российской империи оставались черноморские проливы и образование на Балканах союза югославянских государств под рукой русского царя. Еще в 1895 г. Николай II выражал желание «войти в Константинополь». В среде русских либералов мечта о Царьграде и проливах также набирала популярность. Недаром лидера партии кадетов в Думе П.В. Милюкова соратники фамильярно окрестили «наш Милюков-Дарданелльский».

В 1916 г., в разгар Первой мировой войны, Россия, усилиями министра иностранных дел С.Д. Сазонова (англофила, кстати сказать), вынудила союзников согласиться на передачу ей Константинополя с проливами после общей победы над врагом. Однако за спиной царя и его правительства Англия и Франция тайно договорились между собой о том, что соблюдать это соглашение не будут. В Лондоне и Париже решили сделать Константинополь своего рода приманкой, обеспечивающей продолжение участия России в войне.

Русские претензии относительно черноморских проливов и ситуации на Балканах не нравились никому: ни Османской империи, модернизацией государственной системы которой занялись младотурки; ни Германии с Австро-Венгрией, считавших Балканы ключевым плацдармом, с которого они могли бы держать Россию «взаперти» и контролировать бассейн Эгейского моря; ни Англии с Францией, не допускавших и мысли о возрождении российского могущества в этом регионе. Захват проливов Россией создавал бы, по опасениям британцев, прихвативших на всякий случай Кипр, предпосылки для следующего броска – к Суэцкому каналу. Закрыв его на замок, Россия подрывала бы возможности Великобритании удерживать свои владения в Азии.
В записке, датированной июнем 1913 г., царский дипломат П.А. Сабуров, пророчески замечал: «Пока существует австро-германский союз, нам невозможно быть хозяевами на Балканском полуострове. Славянское движение объединит еще более интересы Австрии и Германии. Австрия, сильная поддержкой Германии, действует наступательно на Балканском полуострове (аннексия Боснии и Герцеговины Австрией в 1908 г. – А.А.). Германия, в свою очередь, может во всякое время употребить Австрию как орудие, чтобы вовлечь Россию в европейскую войну в наиболее благоприятный для Германии момент».
 
На практике Германия и Австро-Венгрия сумели включить в сферу своего влияния Болгарию, продвинув на ее престол Фердинанда Кобурга, Сербию (на непродолжительное время) и пытались сколотить антироссийский союз Берлин-Вена-Бухарест. В 1908 г. император Франц Иосиф объявил об аннексии Боснии и Герцеговины (БиГ), находившейся в то время под формальным суверенитетом Оттоманской империи. Турки, получив денежную «компенсацию», признали аннексию, а Черногория, Сербия и Россия выступили с протестами. Тогда, 21 марта 1909 г., Германия предъявила России ультиматум, потребовав от нее признания захвата БиГ австрийцами легитимным актом и в противном случае угрожая ей войной. Царское правительство сочло себя тогда не готовым к вооруженному конфликту с немцами и австрийцами и покорно признало аннексию. Примеру России последовали Сербия (31 марта) и Черногория (5 апреля). С тех пор, как это видно из циркулярной депеши российского МИДа от 10 июля 1909 г., Россия стремилась «затруднить дальнейшую для Австро-Венгрии возможность придерживаться на Балканах политики захватов».

В результате Балканских войн 1912–1913 гг. и распада Балканского союза христианских государств военно-политическая обстановка в регионе менялась не в пользу России и продолжала накаляться. Австро-Венгрия, недовольная итогами этих войн, всеми силами стремилась разжечь вражду между Болгарией и Сербией, а последнюю, оккупировавшую северную часть Албании, не допустить к Адриатике.  Австро-венгерские власти считали, что «притязания Сербии на расширение своих земель до Адриатики должны быть отвергнуты с самого начала». В октябре 1913 г. Австро-Венгрия предъявила Сербии ультиматум с требованием в течение 8 дней вывести из Албании войска. Россия тогда промолчала, и Сербия подчинилась. Кайзер направил Францу Иосифу одобрительную телеграмму.

В преддверии Первой мировой войны фактическим хозяином проливов становилась Германия. Ее политическое и экономическое влияние на Османскую империю приносило свои плоды. Немецкий банк предоставил Турции кредит, позволивший ей стабилизировать положение внутри страны после проигранных войн (Русско-турецкой 1877-78 гг. и Первой Балканской). Берлин стал помогать туркам в реформе армии, направив в Стамбул в конце 1913 г. военную миссию генерала О. Лимана фон Сандерса, назначенного командиром пехотного корпуса, дислоцированного в районе проливов.  Эти, а также другие шаги «Второго рейха» по экономическому и политическому подчинению Турции и установлению германского контроля над Босфором вызывали категорическое неприятие не только в России, но и в Англии и Франции, и вскоре турецкие власти формально освободили Сандерса от высокой должности, хотя де-факто он продолжал на ней оставаться.