Семья

                Владимир Вещунов

               Семья

Рассказ


   Валентина Сергеевна оказалась сильнее мужа. Он убивался  по сыну, стенал, рыдал, просил у него прощения… Ему мнились по ночам телефонные звонки, стуки в дверь… Он вскакивал и кричал:
   — Сейчас, сейчас, сыночка!..
   Хватал трубку, до хруста вжимал её в ухо… Шорох, шёпот тишины… Или бросался к двери, гремел замком, распахивал её — лишь собственная тень метнётся в тусклом свете лампочки на этажной площадке. Но даже эта тень обнадёживала его:
    — Олежек, куда же ты?.. — и словно виноватясь за сына, бормотал: — Опять где-то с друзьями…
   Валентина Сергеевна вытирала ладошкой давно выплаканные, сухие слёзы. Успокаивающе обхватывала ладонями голову мужа и гладила его, как ребёнка. Мать — для мужа. Да он и стал будто ребёнок. Увидит в окно какого-нибудь подростка, стучит по стеклу, зовёт жену:
   — Валя, Валюш, гляди, вон Олежа наш!..
   В магазин за хлебом нельзя отпустить: кидается ко всякому подростку, норовит в лицо заглянуть, Олега опознать. От такого надрыва у Юрия Борисовича часто болела голова, повышалось глазное давление, он стал слепнуть и подволакивать слабеющую ногу. 
   Прожили с Юрием шесть годков, не хуже других. Только вот Господь ребёночка почему-то придерживал. Видно, за грехи. Но особых прегрешений Валентина и Юрий вроде бы и не совершали. Иные столько натворят — и ничего, живут, здравствуют, рожают. Однако ответ лишь за себя держать следует. Потому одинокая супружеская пара не роптала и со смирением молила Господа о деточке. Молитвы же ясные, порой со светлой слезой, чувства их любовью наполняли. Сошлись, просто симпатизируя друг дружке. А тут сердца словно на крыльях друг к другу устремились — и одно двуединое сердце взлетело…
   И в любви такой Господь одарил их Олеженькой.
   Тогда осознали: грешны, ох, как грешны!..
   Оглянулись на будни свои: работа, телезрак гипнозный, шоу-шушера, будто вся страна состоит из этой чёртовой дюжины «щипачей». И даже в долгожданное новогодье — одни и те же безголосые певички, разбитные комики-шуты. Глотание желтизны со «звёздными» сплетнями, гороскопами, сканвордами. Вот так щепками и тащились… Недоласканные, недолюбленные, не всегда подающие милостыню убогим. Без света Божьего. А без него какая любовь, какое милосердие?..

   И не было во всём белом свете семьи влюблённее и счастливее.
   — Мапа, пама, я вас так крепко-крепко люблю! Никак не налюблюсь!..
   Как могло такое случиться, что Господь забрал свой дар милостивый, долгожданный, бесценный? За что, Господи?!..
   И травили душу родителей судные картинки, одна другой суровее…

   Навалилась на птичьи Олежкины плечики школьная громада. Рвался в школу. Стишок с выражением при зачислении читал:


У Рукоморья дуб зерёный,
Зратая цепь на дубе том…

   Логопедиха радостно всплеснула руками:
   — Нарушение речи! Записываю на приём. Да ещё он у вас и заикается.
   Когда-то умилялись родители забавным рокотком: повидро, урица… Теперь же он некстати, коварно вылез… Не защитили  сына. Да ещё и прикрикнули на него:
   — Ты что это, Олег?! Что с тобой? «Эр» у тебя давно был, в три годика. Ты же «эл» хорошо выговариваешь. А заикание откуда? Ты же никогда не заикался. А ну, возьми себя в руки! Ты же школьник теперь. Взрослый уже. Как тебе не стыдно?!..
   Улыбчивые ямочки на щёчках задёргались, румянчик погас, огоньки в глазоньках потухли. Растерянный, беспомощный слёток. По одну сторону — глыба директорши с подчинёнными; по другую — мать с отцом. «Ты! Ты!..» — било по вискам. «Ты! Ты!..» — колотилось маленькое сердце…
   Бросился к маме, уткнулся в колени. Словно страусёнок, спрятался от этого душного кабинета, где так нехорошо. Валентина Сергеевна утишала ладонями его вздрагивающую спинку, виновато гладила по головке. Юрий Борисович с прострелом в пояснице долго и тяжко поднимался со стула, гневно поглядывая на буквоедских педагогов…
   — Все трое какие-то нервные! — прошипела  вслед удаляющейся семье психологиня.
   — Олежек — славный мальчик! — оборвала её шипенье учительница младших классов. — Он моего Алёшку всегда правильно зовёт. В садик они вместе ходили. Живой, жизнерадостный мальчик. И семья у них дружная. Просто разволновался ребёнок. Домашний он, мамин-папин.

   Первый раз — в первый класс!..
   Первышата — но ещё домашние, садишные. Прилежания на уроках ненадолго хватает. Соседка Олежки по парте Светочка начинает Барби принаряжать. Он солдатиков из ранца вытаскивает, танчики в бой ринулись. Тарахтят танки, строчат автоматчики. И вот уже дивизия на худючую американскую модницу двинулась…
   — Олег! Светлана! Прекратите сейчас же! Сядьте прямо, руки на стол!..

   Не даются задачки Олегу. Бьются родители с ним над домашними заданиями. И опять, как молотком по голове, это отупляющее тыканье:
   — Ты что, сообразить не можешь?! Да подумай ты хорошенько: два умножить на ноль — будет ноль! Понимаешь ты или нет? Но-оль!..
   А у него в руках два терминаторских трансформера. Он разжимает кулачки и на ладошках протягивает их родителям: были два — два и остались.
   — Да ты что?!.. Издеваешься над нами? Тупицын!..
   Детство — пора золотая. Рановато заканчивалось оно…
   Зубная паста в уголках губ; рубашка не на всех пуговицах, из штанов вылазит; туфли не протёрты, не чищены…
   — Да что вы всё тыкаете меня? Шпыняете без конца. И в школе: ты-ты-ты… То не так, и то — не так…
   В пятом классе привёл с улицы оборвыша, замарашку. Родители виду не подали, что недовольны таким гостенёчком. Усадили обоих за стол, накормили. Те в стрелялки за компьютером поиграли. И всё как бы под присмотром. Играют мальчишки, а родители в комнату сына заглядывают: как бы чего не вышло, уж шибко гаврош этот дворовый, уличный.
   Проводил Олег нового дружка и как-то по-взрослому, холодно спросил:
   — Почему вы такие?
   — Какие?
   — Ну… такие…                — Недобрые, что ли? — невольно вырвалось у Валентины Сергеевны признание, и нелепость грубая мелькнула в голове: «На воре шапка горит». Ведь, и правда, с неприязнью отнеслись к бедному мальчонке.
   Сын отчуждённо промолчал. И от молчания ледяного, и от того, что выдали своё жёсткосердие, саморазоблачились, вознегодовал Юрий Борисович:
   — Мы — недобрые?!.. Да мы тебе… Ради тебя же. Беспокоимся о тебе, переживаем.
   — Н-неблагодарный!.. — процедила Валентина Сергеевна и неожиданно накинулась на мужа: — Это всё ты! Твой сын!..
   У Юрия Борисовича оторопело округлились глаза, и он жёстко бросил:
   — Что это мой? А ты?.. — но устыдившись недоброты своей и перебранки нелепой, приобнял Олега: — Наш ты, сынок, наш, любимый, единственный… Повзрослел. Глянь, мамуля, — серьёзный мужик! Не обижайся на нас, Олег, — и он протянул ему ладонь: — Дай руку, сын!
   Олег улыбнулся и по-спортивному, как это делают победители, со щелчком хлопнул по отцовской ладони.

   Августовское пляжное раздолье. В эту славную отпускную пору семья под вечер, когда солнце утишало нещадность свою, спускалась через незастроенную ещё, лесистую горушку к реке.
   На галечной плешине среди скал и валунов уже «тюленилось» полквартала. Ребятня стригла коленками и с визгом бросалась в щипяще-рокочущий прибой, за которым накатывались вздыбленные, гривастые волны.
   Мальчишки махали Олежке, звали к себе: нечего, мол, мамкаться! Он с мольбой смотрел на родителей; отец одобрительно кивал — и Олег со всех ног мчался к развесёлой ватаге.
   Но вот настал день, когда он, помявшись, отказался идти с родителями купаться:
   — Мам, пап… я со всеми, с ребятами…
   — Ну что ж, иди, коли так… — как-то жёстко выговорил Юрий Борисович.
   Валентина Сергеевна тяжко вздохнула и горестно скрестила руки, точно провожала сына в опасную отлучку.
   — Ничего, мать, мы же рядом будем, — успокоил её муж, когда в гомон ребятни влился звонкий голосок сына.
   — Сегодня рядом, а завтра… — совсем сникла Валентина Сергеевна.
   Поплелись за шумной гурьбой. А она удалялась всё дальше и дальше… Какими-то несчастными, брошенными, одинокими почувствовали себя. Будто грозно порушилось семейное триединство. Всё вместе, вместе  — и вот…

* * *

   В конце августа в окнах школы вывесили списки классов. В шестом «б» появилась Снежана Снегина. Девочка с таким именем и фамилией виделась мальчишкам загадочной, прекрасной, как Снежная королева.
   Завздыхал и Олег, размечтался, как познакомится со Снежинкой (так нежно назвал он её), как будут они дружить.
   И вот первого сентября в классе появилась она. Рябенькая, курносая толстушка. Когда же при перекличке назвала себя — самые сдержанные прыснули в кулаки, а иные едва ли не грохнули в хохоте. Невзрачность её как бы довершил— бас.
   Классная с трудом утихомирила всеобщее возбуждение, но «бэки» то и дело поворачивали головы в сторону новенькой, вытиравшей платочком слёзы. Заплаканная, багровая, жалкая и некрасивая, она вызывала неприязнь, брезгливость и презрение.
    Тот волшебный образ, что создало отроческое воображение Олега, будто карикатурно искривился. Точно обманул его, предал, жестоко поиздевался. Мстительно сощурившись, метнул уничтожающий взгляд на «свою Снежинку». Едва и его не захлестнуло по-чёрному бездушное, стадное осмеяние и поругание несчастной. Он оторопело потряс головой, будто сбрасывая с себя бессердечие, бездушие, жестокость. И жалко стало Снежану, попавшую во враждебность. А тут ещё любимчик девочек, модник и острослов, Стасик накрасовался:
   — Уро… — но посчитал это слово несмешным и находчиво съюморил: — Квазимодиха.
   Кто-то фыркнул, хихикнул, кто-то шикнул на шутника. Классная как-то мягко, снисходительно одёрнула его:
   — Ну, Стас!..
   Снежана сжалась, уткнулась головой в стол, обхватив её руками, будто защищалась от ударов.
   «Ну беги же, беги!.. — никак не мог понять Олег её терпения. — Ну что же ты?!..»
   И она, точно услышав его призыв, вскочила вдруг, схватила сумочку и выбежала из класса. И он поднялся. Щуплый, побледневший, собрался в кулачок. Подошёл к остряку и ударил его по самодовольной роже.
   Драчунов едва растащили. Но Олег всё же ушёл с классного часа.
   Стасик успел позвонить по мобильнику брату-старшекласснику. И тот, поджидая Олега у школьной фасадной лестницы, подставил ему ножку…

   Крутая, как скала, смертная лестница…
   Сам упал Олег, споткнулся, ударился. Никто не виноват.
   Видели содеянное школьники. Убитые горем,  родители на расследовании настаивать не стали.
   Себя жестоко казнили. Не доглядели, не уберегли. Как будто должны были находиться с сыном рядом. И сердца их не дрогнули в ту смертную минуту. И ничего зловещего в снах не увиделось. Улыбчивый, праздничный, пошёл Олеженька в школу. Первое сентября… А где-то смертушка уже караулила. Где-то тень её провальная зияла. Но никто не заметил скрытницу. Чья же рука отвела предчувствие родительское, прозорливость сердец любящих. Чутких?..
   Жестоко казнили себя отец с матерью. Мучительно перебирали в памяти всю вину неизбывную перед сыном. Видно, грех этот и укоротил жизненные его пределы.
   Сердца их словно кровоточили слёзно. Как убогие, просили они прощения у сына за недоброту свою, за навязчивую опеку, за мелочные придирки. Перед Господом каялись за постыдную убогость жизнёнки своей; за забвение света Божьего и любви двуединой, а затем и триединой, Им взращённой.
   Пролистать бы назад книжицу полосатую, где чёрные полосы им, покаянным, виделись более частыми и широкими. И начать бы светло… Вот свечечка в молитовке встрепенулась, новую, долгожданную жизнь предвещая, — сыночку… Вот из роддома кровиночку  в родные стены доставили. Чистенький, не сморщенный, не старичковый. Гулькает с пузырьками, улыбчивые ямочки на щёчках играют. Ножками, ручками резво перебирает. Цветочек-крохотка  — а какая жизненная сила! Неизбывная…
   Вот с этого светлого прибытия он возвращался. В снах…
   У Валентины Сергеевны и Юрия Борисовича сны эти явные, драгоценные, перекликались по схожести. То одновременно виделись в одну ночь, то попеременно. Почти один и тот же сон повторялся долго. Трёхлетний, а затем и шестилетний Олежка солнечно бегает с ребятишками и вдруг бросается к маме или папе, крепко прижимается, обвивая шею ручонками:
   — Ма… па… Я так тебя крепко-крепко люблю — никак не налюблюсь!
   — Сынулька, родненький!..     Заходится сердце материнское и отцовское от счастья. Но и щемит его какая-то далёкая и близкая печаль. Раздвоенность…
   Тревожная даль мнится, сокрывшая Олежку. Призрачная, обманная… Поиграла, будто понарошку, и вернула сночку. Понарошку… Но мглистость её какая-то тоскующая… Да нет же! Вот он, здешний — живой. Тельце молочное, парное, родимое; сердечко птенчиком бьётся — живое…
   На крыльце школы толпятся подростки. Шумно делят полосу цветастой ткани, примеряют на себе, красуются, как девчонки. Олегу достаётся лишь обрывок. Алый. Рваные клочки его на конце свисают, и с них точно кровь капает…
   Олег отца с матерью увидел и, словно к спасителям, бросается к ним.
   — Это его родители!..  — с уважением повторяют ребята.
   И он жмётся к маме и папе, ластится, ровно они его из садика забирают…   
   И вновь эта щемящая раздвоенность… Будто объявился коварно какой-то самозваный тёмный родитель. Чтобы отлучить Олега от них, забрать его к себе.
   А он жмётся, жмётся к ним, точно спасается в них. Хватает за руки, чтобы не разлучили. И они прижимают его к себе, голубят, успокаивают: волосы у сынульки нежные, беличьи. Роднее родного.
   Мнится всё это смятение. Он здесь, с ними. И они, все трое — дом нерушимый.

   В их распахнутом окне на пятом этаже — какая-то старушошка. Но почему-то до боли знакомая. Как она попала в квартиру?!.. Замухрышка в лохмотьях, костлявая, словно смертушка сама. С воздушным алым шариком играет, как дитя малое. Он подскакивает, пританцовывает, кружится — и вырывается. Она тянется за ним, карабкается на подоконник. Шарик дразнит, то касаясь куричьих её лапок, то отлетая. Заманил, пузырь, — и лопнул, разбрызгивая клочья свои, как кровь…
   — Папа, мама! — услышали они зов сына.
   В белых одеждах, словно лебедь, он распахнул спасительные руки-крылья. А другая, какая-то неведомая птица медленно-медленно, словно осенний лист, слетела к нему. И родители успели на помощь сыну, и тоже приняли на руки упавшую. Но когда опустили её на землю — она девочкой обернулась. И спасение с чудесным преображением почему-то никого из зевак не удивило. И спасителей тоже. И девочка, лет пяти, увиделась им до боли знакомой. Родной.
   — Я же вам говорил, что у вас будет дочка.
   Когда он такое предрекал? Может, в одном из зыбучих снов?.. И причём здесь старушонка?
   Глаза воссияли его. Очи-оченьки отрока Божьего. Печальные, мудрые — вышние.
   — Вы спасли старушку, и Господь возблагодарил вас. Человек остаётся человеком, когда помогает слабому. И я помогаю вам. Я могу далеко уйти от вас, в дальние селения, но всегда найду дорогу обратно, пока вы будете любить меня.
   Страшась потерять этот «живой» сон, Валентина Сергеевна вскочила с постели и поделилась увиденным с мужем. Простоволосая, блаженная, повторяла и повторяла напевно, со светлой слезой, слова Олега — вещего, словно он уже возрос до Христова возраста.
   — Селения, селения… — потирая виски, Юрий Борисович вынул из кассетницы любимый Олежкин диск.
   Группа «Венец». «Селения небесные». На «обложке» пейзаж: речная долина, кристаллические пирамидки жилищ, световые столпы с летучими душами. Сборник композиций: «Разлука», «Небесной сияющие славой», «Сорадуйтесь со Мною»… В коробочку перед лазурным диском вложен текст — как бы эпиграф.
   «Когда их дочь скончалась, то родители горько плакали по возлюбленной дочери своей. Но вот однажды на кладбище они увидали дев, мимо них шедших, светло украшенных златоткаными одеждами и небесной славой сиявших. Между ними была также и их возлюбленная дочь, в такой же славе, как и спутницы её, а одесную её был Агнец, паче снега белейший. И вот дочь, попросивши дев, чтобы обождали её, сказала своим родителям: «Не плачьте обо мне как об умершей, но радуйтесь за меня и сорадуйтесь со мною, ибо я с сими девами вошла в небесные селения и с Тем, Которого я возлюбила на земле всем сердцем, с Тем и живу я ныне на небесах». После этих слов она стала невидима…
                Из жития святой Агнии».   Юрий Борисович вставил диск в компьютер…

Это всего лишь разлука.
Я не ушёл далеко:
В селениях Божьих — легко.

Не забывайте, любите:
Вот он я, рядом — живой!
Запах родной ощутите,
Руки свои протяните —
К венчику над головой…

   Послание сына. Двенадцатилетнего. Завещание…
   — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных, помоги обрести нашей семье душевный лад!.. — утром и вечером перед ликом Спасителя молились Валентина Сергеевна и Юрий Борисович.
   Самые волнующие слова «нашей семье» вышёптывали с таким сердцем, что глаза туманились светло и слёзно.
   «Нашей семье…» Мать, отец и сын. Сердечное присутствие его и тёплое дыхание касалось их всякий раз при этой молитве.
   Они были вместе. Семья.

   Ещё недавно друзья, соседи, сослуживцы сострадали осиротевшим в их безутешном горе. И полгода не прошло, а траурная пара как-то странно преобразилась. Вновь, как и при сыне, приветливы, улыбчивы. Как будто ничего не случилось, ровно и не теряли сына. И на тихое, «блаженное» помешательство не похоже. Но вдаваться в истоки столь быстрого умиротворения недоумевающие не решались. Некая заповедность этих истоков не позволяла.
   А мать с отцом молили Господа, чтобы дал им смирение, ибо горевание упрёк Ему, Всемилостивому, а стало быть, и неверие в милость Его, в Него самого.
   Размышляя так в молении своём, узрели, что дан им дар рассуждения. За здравым рассуждением этим последовал дар кротости — тихой, милеющей ко Господу. Любящей…
   Любовь триединая, неразлучная…
   — Юра, который час? Сверь с Олежкиными. Они у него точно идут.
   Часы сына… Циферблат — будто из тетрадки по арифметике кружочек вырезан; кожаный ремешок с самодельной дыркой подогнан под худенькую руку; таблетка-батарейка под корпусом. Простенькие часики. На десятилетие Олежке подарены. Он их и не носил почти. У него было какое-то своё время, нездешнее. И оно, вечное, словно вдохнулось в Олеговы часы. Идут и идут… Ежели крепко прижать к уху, будто кузнечик, не более мураша, неслышно почти частит, трудится.
   Диво дивное! Но бессмертию их не дивятся родители. Лежат часики на неубранном, «живом», столе сына, посверкивают, поправляют порой времечко родительское.
   Прислушивается к их едва слышному циканию лимон по прозвищу Капитан. Так навеличивал его за гренадерскую стать Олег:
   — Капитан, Капитан, улыбнитесь! — через день поливал, приговаривая: — Расти большой, здоровенький, красивенький, высоконький!..
   Склонил гривастую головушку над столом, будто над плечом юного своего хозяина-друга, прядёт ушами-листьями.
   — Юра, ты в магазин собрался? Не забудь яблок купить. Белый налив. Олежкины.
   Не видится уже Юрию Борисовичу сын повсюду. В родных стенах он. Дома. И Капитан добродушно шелестит листьями, разговаривает с ним. Сколько упрёков выслушал, что не почувствовал-де приближение смерти Олега, не дал знать. Себя они, конечно, в этом бесчувствии обвиняли. А он, древо мудрое, просто виду не подавал, что скорбит. Да не выдержал при похоронах, повял вмиг, скукожился, точно ледовитым суховеем садануло. А время у него своё, природное, с Олеговым схожее. Потому и видел крадущееся коварство, и ныне друга своего воочию лицезреет, здоровается с ним — ладонь в ладони.
   И смотрят оба на фотографию в рамочке на столе: слиплись плечиками мать, отец и сын…