de omnibus dubitandum 38. 346

ЧАСТЬ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ (1683-1685)

     Глава 38.346. ВОРОВСТВО — ОНО И ЕСТЬ-ТО ВСЕГО ВОРОВСТВО…

    «Один крестьянин, умирая, наказал жене по смерти своей продать вола и, что возьмет за него, раздать во имя Божие за душу его.

    Жена, видя смертный час мужа, много плакала и обещала все сделать: „И, не только сие, сотворю, но еще от своих утварей продам и раздам по душе твоей“. И когда умер муж, погребла она его и повела быка продавать в город, да прихватила с собой еще и кота.

    И пришел резник, иначе мясник, начал вола торговать и спросил: „Сколько хочешь?“.

    Отвечает ему жена: „Дай мне за него, господине, за вола один грош“. Удивился мясник, внимательно поглядел на нее и спрашивает: „Вправду продаешь или глумишься?“.

    Она же ему в ответ: „Истинно отдам за один грош, только без кота не продам, понеже слово дала, обоих продать во едино время“. И мясник спросил: „Что ж тебе за кота дать?“.

    Отвечает жена: „Четыре золотых, меньше отнюдь не возьму“. Мясник поразмыслил: „Хоть кот и дорог, ради вола купить можно“. И так и дал — за вола грош, а за кота четыре золотых.

    Жена, получив деньги, вернулась в деревню, и что за кота взяла, на свою потребу отложила, а что за вола — отдала по завещанию мужа во имя Божие за душу его».

— Что верно, то верно. А ты слыхала, Марфушка, что Наташка храм Боголюбской Божьей Матери в Высоко-Петровском монастыре строить начала? Только это, за упокой души ее родных, не мужа.

18 августа (1684), на день памяти мучеников Флора и Лавра, и преподобного Иоанна Рыльского, патриарх послал на новоселье во благословение с хлебом к стольнику Кондратию Фомичу Нарышкину образ Богородицы.

19 августа (1684), на день памяти Андрея Стратилата и с ним 2593 мучеников и иконы Донской Божией Матери, приезжал от великого государя Иоанна Алексеевича из монастыря Пресвятой Богородицы Донской к святейшему патриарху в село Троицкое на Сетуни со столом стольник князь Федор Васильевич Засекин.

    — Не могу! Не стерплю больше, Марфа, не стерплю! Один обман кругом — слова правдивого никто не скажет. Князь Василий Васильевич (Голицын - Л.С.) все одно твердит: мол, примечай, царевна, примечай да молчи, а там видно будет. Что видно? Марфа Алексеевна, тебе говорю! Что молчишь-то? Ты-то что молчишь? Тоже полагаешь — терпеть да молчать государыне-правительнице надо?

    — Слава Тебе, Господи, до смысла доходить ты стала, Софьюшка (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.). Только бы не поздно было.

    — Что поздно?

    — Всю власть себе забирать. Долгонько же ты с мыслями собиралася. Нечего тебе с ними советоваться, нечего Нарышкиных в грех вводить. Нет у них власти, и тени ее не должно и дальше быть. Ты гляди, гляди, государыня-правительница, какая паутина-то плетется. Наталья своих голодранцев ко двору подбирает. Царица Прасковья с ней дружбу водит. 19-летний Петр Алексеевич (фантазиями лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности, перепутанный со своим младшим братом Иваном VII местами, привел к утанице длящейся больше 300 лет - Л.С.) вместе с матушкой своей любезной знай, братца обихаживает. Да еще владыка в их сторону клонится.

    — Владыку-то ты оставь.

    — Чего ж оставлять. За версту видать, что ссориться с Нарышкиными не станет. Этого тебе мало?

    — Да что все они Нарышкиными держатся? Неужто от одной нищеты своей?

    — Да из-за вольных мест. Коли, не приведи, не дай Господи, к власти придут, всех старых, взашей выгонят, а новых наберут. Вот будущие-то, в черед и устанавливаются, друг дружку локтями выпихивают. Наталья же только и делает, что обещает всем семь верст до небес да всё лесом. Из своих царских рук простым робятам потешным чарки вина подносит, за столы сажает, резкого слова не скажет. Не царица — хозяйка в дому. Сынок, оно верно, резковат, зато матушка приветливая да ласковая. Каждого по имени помнит, про семейство расспросит. Людишки, на это падки.

    — Еще чево!, возмутилась Софья (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.). Не желаю в услужении у потешных быть! Не на то царевной родилась.

    — И верно сделаешь. Только с властью поторопись. Не подпускай к ней братцев, да и имя государыни-правительницы не пора ли в государственные грамоты вносить, как полагаешь?

12 апреля (1685), на Вербное воскресение, совершилось шествие на осляти. Вели осля в поводу государи 20-летний Петр Алексеевич и 11-летний Иван Алексеевич. Посреди повода держал и за ними осля вел боярин Петр Иванович Прозоровский. Восседал на осляти великий патриарх Иоаким.

    — Государыня-царевна, Марфа Алексеевна, все в точности исполнила. И на Красной площади побывала, и с шествием прошла. Таково-то все нарядно, таково-то торжественно — от слез не удержишься. Как при государе покойном Федоре Алексеевиче, истинный Бог!

    — При государе братце покойном? Ты что, с ума сошла, Фекла! Что ж тут похожего? Оно верно, Федор Алексеевич пышность во всем любил, но и только-то.

    — Да что ты, царевна, когда бы это покойный государь-братец в порфире да диадиме по городу шел, а наши государи царевичи так и шли. После свершения на Лобном месте действа цветоносия и раздачи вербы, святейшего патриарха на осля посадили, а государи как вышли, ровно два луча солнечных. Так в горле и защипало. Небо над Москвой чистое-чистое. Ветерок с Замоскворечья теплом тянет. Певчие станицы поют. Народ на коленях стоит. Вот праздник-то! Вот благодать!

    — А патриарх что же?

    — Известно, толпу благословляет, а толпа многолетие государям кричит.

    — Ладно. Поди. Боле от тебя ничего не нужно. Не видала случаем, где государыня-правительница?

   — Как не видать. В сенях с боярами стояла.

    — Вот к ней и пойду. Надо же власть патриарха над царской всенародно показывать!

    — Так ведь обычай такой, царевна матушка.

    — Обычай! У обычая тоже смыслу быть надобно. Время, чай, идет. Людишки, меняются.

    — И государи тоже — смертен человек-то, не век живет.

    — Вот-вот! Выходит, Никону осля один батюшка покойный водил, а теперь уже Иоакиму двух царей в порфирах и диадимах мало. Зато государыни-правительницы и не видать и, не слыхать. Чтоб народ о ней и не догадывался.

    — Неужто царевне осля водить?

    — Как, прости Господи, дракона, что ли? Ты, Фекла, говори, да не заговаривайся. Не твоего ума это дело. Одно верно, власти государя новый блеск надобен, и чтоб обращен он был не на мальчишек — на государыню-правительницу. Так-то!

28 апреля (1685), на день памяти апостолов от 70: Иасона и Сосипатра, Керкиры девы и иных, с ними пострадавших, и святителя Кирилла, епископа Туровского, царским указом велено живописцам Оружейной палаты написать персону государя Федора Алексеевича во успении.

    — Марфа Алексеевна, царевна-сестрица, просила тебя прийти — новость у нас. Узнаешь, не поверишь, право слово, не поверишь. Дети боярские промышлять грабежом у нас начали!

    — Полноте, государыня Софья Алексеевна (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.). Один согрешил по молодости, а вы…

    — А ты молчи, миротворец! Тебе бы, Василий Васильевич, лишь бы везде тишь да гладь была, лишь бы без огласки. Так ведь все равно огласка будет. Куда от нее уйдешь. Елеем одним не обойдешься.

    — Да о чем спор-то у вас, государыня-сестица, ничего не пойму.

    — И не поймешь. Князь Лобанов-Ростовский казну государскую ограбил, вот что!

    — Как? Где? Это ту, что ты, Софья Алексеевна (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.), из Троицы ждала?

    — Какую ж еще? Да иной дотянуться не мог — руки коротки по дворцу да приказам шарить. Для начала собрал своих людишек, у Красной Сосны засаду устроил да и напал на обоз-то.

    — Господи Иисусе! С ума спятил!

    — Не больно-то спятил, коли стражу заколол, к сундуку рвался. Только что сил не рассчитал. Слабы оказались его людишки супротив стрельцов-то.

    — Ну, уж и слабы, коли двух положили.

    — Масла в огонь подлить хочешь, Марфа Алексеевна. Надобности нет, я и так вору и разбойнику не спущу. Привезли его в Москву в клетке. Сидит теперь суда дожидается. Прилюдного. Всенародного.

    — Государыня, Софья Алексеевна (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.), позволь слово молвить.

    — Не позволю, князь! Все свое твердить будешь: замять да замять дело. Воровское-то! Разбойное! Ведь на царскую казну руку, негодяй, поднял!

    — А теперь мне слово молвить дай, государыня-сестица. В том, что князь Василий Васильевич мир ищет, ничего плохого нет. Вор вору рознь, сама знаешь. Ну, накажешь ты Лобанова-Ростовского. Ну, на весь белый свет осрамишь семейство древнейшее, почтеннейшее. А дальше что? Людишкам-то все едино, каких корней власти у них. О каждом как о разбойнике думать учнут. Ладно ли, выйдет, сама подумай, государыня.

    — А я про что слово сказать хочу, царевна Марфа Алексеевна. Здесь-то ведь все списать на молодость можно, слава Богу. Молодечество одно, и больше нет ничего. И семейство ихнее, и боярство все только благодарны государыне нашей будут, разве не так. Огласке предашь, людишек на казнь созовешь, с Лобного места прокричишь, сколько врагов наживешь. Сколько бояр злобу копить супротив правительницы станут.

    — Слышать не хочу! Каждый, кто супротив царской власти пойдет…

    — Погоди, погоди, сестрица Софья Алексеевна (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.)! Не супротив власти царской. Воровство — не смута. Воровство — оно и есть-то всего воровство. Урону тебе Лобанов-Ростовский, сколько уразумела, не нанес, страху натерпелся, стыда наелся. Еще наказание какое ему придумай, да и отпусти с миром.

    — Это ты мне, Марфа Алексеевна, говоришь?

    — Что ж из того, что я. Союзники тебе сейчас, Софья Алексеевна (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.), нужны, союзники. Враги и сами наберутся — дай срок. Чего ж тебе самой ряды их множить.

    — Государыня Софья Алексеевна (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.), преклони свой слух к словам — не моим, вашего верного раба, сестрицы вашей!

    — Да вели ты его, Софьюшка (на самом деле Евдокия Алексеевна, старшая дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской была пострижена в монашество под именем Сусанны – Л.С.), кнутом бить в клетке-то позорной. Не для виду, а как положено, и конец делу этому позорному положи. Что тебе, один лоботряс дался. Бог с ним!

    — Ладно, конец разговору. Сама решу.