Византия. Глава 2. Кровь

Зоя водила рукой по корешкам книг. Отец много читал. Справочники по внутренним болезням чередовались на полках с книгами по геометрии и черчению. Отец хотел стать архитектором, но дедушка настоял, чтоб он продолжил традицию семьи. Закрывшись в кладовой, в подвале, дедушка долго молился Асклепию и Персефоне. Из-за дощатой двери, через щели, пробивался жёлтый свет электрической лампы. Пахло ладаном, запах храмового благовония смешивался с запахом картофеля, сырого бетона и пыли. Отец стоял у двери в кладовую, запертую изнутри, и просил деда выйти. Врач не откликался. Он молился перед гипсовыми статуями до тех пор, пока сын не смирился с выбором семьи и не пообещал, что будет поступать в мединститут. Отец много раз рассказывал Зое эту историю, и девочка не хотела, чтоб он тоже спускался в подвал и вытаскивал там из ящика статуи двух подземных божеств. Слепые белые глаза и гипсовые лица статуй тревожили её на каждом празднике, когда их выносили из подвала и ставили на алтарный столик.
Зоя прошла мимо книжных полок и отодвинула занавеску. Здесь был её угол - часть большой комнаты, перегороженной шкафом. За занавеской стояли две узких кровати. Она спала на одной из них, вторая пустовала с тех пор, как её старший брат утонул. Родители спрятали его игрушки и все фотографии с сыном, кровать же оставили, застелив клетчатым пледом. Как будто однажды он смог бы вернуться. В тот день они всей семьёй отдыхали на пляже. Солнце лениво двигалось в зените. Пахло йодом и водорослями, выброшенными вчерашним штормом на берег. Зоя пила минеральную воду из зелёной стеклянной бутылки и чувствовала, как во рту шипят солоноватые пузырьки. ''Хочу доплыть до буйка. Доплыву и назад, - сказал брат, поднимая надувной матрац. - Не говори папе с мамой''. Он потащил по песку тёмно-синий матрац, оставляя неглубокие следы. На спине брата блестели капли воды. Больше его никто не видел. Тёмно-синий матрац на фоне моря был не виден, его тоже потом не нашли. ''Тягун, отбойное течение'' - объяснял дядя Роман. - Оно относит в море, и нужно плыть не назад, а вдоль берега. Нужно, чтоб кто-то заранее объяснил''. Зоя бы всё объяснила. Вернулся бы этот день, это пляж, спина брата в сияющих каплях воды. Он был старшим, она привыкла прислушиваться ко всему, что он ей говорил. Но тогда брат ошибся.
Куда уходят люди, оставляя тело, безжизненное, как гипсовая статуя? Как боги могут воплощаться в эти статуи, когда к ним обращают молитвы в особые дни? Иногда Зоя ходила на заброшенную стройку, где в зарослях полыни и крапивы были навалены бетонные плиты и сваи. Она садилась на бетонные обломки, гладила шероховатую поверхность, смотрела, как строительная пыль окрашивает пальцы в серый цвет. Молчание камня казалось исполненным смысла. Но значение тишины Зоя расшифровать не могла. В ней был и покой, и тревога. Камни могут что-нибудь чувствовать? Они тоже рождаются и умирают? Если да, то бетонные плиты похожи на нас, на людей. Они молоды. Зоя знала, что обтёсанным временем валунам от десяти до пятисот миллионов лет. А этим плитам только пятьдесят. Но вот, лежат рядом, одинаково неподвижные и холодные. Таким же холодным становится человек, когда умирает.
Зоя помнила, каким холодным был лоб дедушки, когда на похоронах ей пришлось его поцеловать. Таким же прохладным на ощупь, как камень, как статуя. От тела в пиджаке с расчёской, выглядывающей из кармана, сладковато пахло разложением и обильно вылитым на мёртвого одеколоном. Девочке показалось, что одеколон разлился у неё во рту. Мыльный вкус, трупный вкус. С тех пор, одеколон напоминал Зое о гробе, о похоронах, о духовом оркестре, о хриплых звуках и трубах, сияющих медью. Когда отец, побривщись по утрам, протирал поцарапанные щёки ватой с одеколоном, девочка пыталась предствить себе, каким будет запах моря, когда она умрёт. Останется ли таким же вкус соли.
У крови такой же вкус, как у морской воды. Плазма крови это древнее море, разлитое у человека внутри. Потому что далёкие предки людей были рыбами, наподобие ископаемого тиктаалика. До тех самых пор, пока Посейдон не вдохнул в рыбу разум. И тогда, не имея рук, тиктаалик стал карабкаться на сушу и пытаться дышать воздухом. Миллионы лет прошли в поисках рук. Наконец, вот они, эти руки. Зоя разглядывала свои пальцы с рудиментарными перепонками между ними. А существует ли сам Посейдон? В том, что в реальности есть место для Асклепия и Персефоны, девочка не сомневалась. Но где находится это место, она не смогла бы сказать.
Зоя вытащила из ящика стола потрёпанный альбом, карандаши, фломастеры. Уже три дня она пыталась нарисовать юношу из своих фантазий. Продолговатое лицо, чёткая линия скул, худощавое мускулистое тело. Рисунок не получался. В одном месте слишком сильно нажала на ватман, и лист продырявился. Зоя начала всё сначала. Она никогда не встречала его. Он ей, кажется, снился. Или это был юноша из книг. Про кого бы она ни читала, в уме возникал этот образ - свисающие на лоб прямые волосы, узкое лицо и чёткий подбородок. Одноклассники были совсем другие. Да и кто они, одноклассники, они ещё мальчики. А он...
Зое трудно было объяснить себе, кто он. Может быть, кирасир, которого она однажды видела на набережной. Может быть. Она посмотрела на клетчатый плед, дожидающийся утонувшего брата, и вспомнила, как они здесь сидели, напротив друг друга, ещё детьми. А сейчас она взрослая. У неё теперь есть даже груди, которые следует закрывать при купании. Брат навсегда остался первоклассником. Ей бы хотелось верить, что его в свою свиту забрал Посейдон, но она представляла себе его труп, опускающийся на дно моря. Конечно же, он не остался на дне, труп раздулся и всплыл, а потом развалился на части и был съеден рыбами. Дочь врача прочитала об этом.
Зоя убрала со лба прядь волос и вернулась к рисунку. У нас море внутри, а икота тот импульс, что в древности двигал жабрами. Но и потом предки людей жили на побережье, питаясь моллюсками, отчего между пальцами сохраняются едва заметные перепонки, а над глазами есть брови, мешающие воде заливать глаза. Младенец может плавать и задерживать дыхание, как детёныши водных животных. Но при чём же здесь Посейдон? Мама Зои часто  молилась ему, как будто это могло вернуть сына, или могло объяснить, почему он погиб. Но сама Зоя - нет.
Как-то раз одноклассник, рябой хамоватый мальчишка из семьи виноделов, толкнул её в грудь и спросил: ''Знаешь, что такое поцелуй Посейдона?'' Девочка отрицательно качнула  головой. Ей было больно, но она не показала вида. Хулиган напомнил есть, что есть три вида унитазов: c полочкой для кала и с наклонным стоком (эти унитазы нужно чистить ёршиком), а так же унитаз, в котором кал, не касаясь стенок, падает вниз. ''Когда вода брызжет тебе в задницу, это и есть поцелуй Посейдона!'' Зоя почувствовала, как волосы зашевелились. А мальчишка смеялся. Он никогда не выходил на лодке в море, не любил купаться. Но у всех людей море внутри. Лучше так не шутить, лучше просто молчать о нём, как молчат рыбы.
Этот мальчишка, Адонис, то прятал портфёль Зои, то подкладывал ей что-нибудь на стул. Когда сталкивался с девочкой в коридоре, корчил рожи. Адониса всегда было слишком много. На переменах на весь коридор гремел его смех: ''Га-га-га!'' Он был подвижным, как ртуть, и просачивался везде. Он участвовал в каждой шалости, в каждой проказе. Однажды одноклассники Зои после уроков отправились на железнодорожный перегон, и взяли девочек с собой. Там, между шпал, была заранее вырыта яма. Мальчишки по очереди ложились в эту яму между шпал. Рельс оказывался на уровне живота. Нужно было лежать неподвижно, пока колёса поезда с грохотом катились прямо над телом, не закрывая глаз. Кто зажмурился или открывал для крика рот - в шуме проходящего поезда ничего не было слышно - высмеивался. Кто боится, тот лох. Кто боится, овца.
Адонис, по-рыбьи вытянув пухлые губы и чмокая в сторону Зои, лёг перед поездом не между шпал, а между рельс. Мальчишки махали руками, кричали, но вскоре всё утонуло в грохоте пустых думпкаров и хопперов, высыпавших где-то уголь или щебень. Когда состав проехал, Адониса на шпалах уже не было. Но везде была кровь. На большом расстроянии были разбросаны куски тела с торчащими рёбрами, обрывки мышц и кожи с жёлтым жиром, обломки черепа с розоватыми брызгами мозга. Зоя никогда ещё не видела так много крови. ''Там что-то торчало! Там что-то торчало!'' - кричал одноклассник, подбегая то к одному, то к другому мальчишке, тряся его за плечи. Те лишь молча качались, как куклы.
Где теперь Адонис? Где её брат Леандр? Зоя закрыла альбом, отложив его в сторону. Пригладив торчащие во все стороны рыжие волосы, она вышла на кухню. За оконным стеклом растекался по небу закат. В стёклах домов отражались багровые блики. Девочка залюбовалась диском заходящего солнца, и вдруг почувствовала, что трусы увлажнились. Подняв юбку, Зоя увидела кровь на белье.

Зоя прислонилась к стене и вцепилась рукой в подоконник. Стало трудно дышать. На неё со всех сторон вдруг обрушились звуки и запахи. Где-то наверху, возможно, через две квартиры, истерически ругалась женщина. Снизу доносился жирный запах жареной рыбы. В подъезде хлопнула дверь. Зоя потрогала рукой промежность. Пальцы испачкались в крови. Но кровотечение небольшое. Раны нет. Боли тоже нет. Дышать стало легче. Зоя отпустила подоконник и потёрла рукой переносицу, оставив красный след. Ну конечно. Менархе. Мама давно предупреждала. Ой, балда! Улыбаясь, девушка направилась в ванную.
Вернувшись в свой уголок завернутой в большое махровое полотенце, Зоя упала на кровать и забылась. В клетке недовольно пищала белая лабораторная крыса, оставшаяся без корма. Сгустившиеся сумерки наполнили квартиру темнотой, и только багровые отсветы на облаках за окном означали, что ещё поздний вечер, не ночь. Зоя погружалась всё глубже и глубже в себя, опускаясь в солёные воды, в которых, в кромешной тьме черепа, плавает мозг. В её спящем сознании продолжался закат, хотя за окном уже зажглись звёзды. Девушка вдруг обнаружила себя на том пляже, где пять лет назад утонул её брат. Песок был красноватым от заходящего солнца. Вокруг не было ни души. Пахло солью и йодом. Лёгкий бриз шевелил её волосы. Из воды показалась чья-то голова, вновь исчезнув под набежавшей волной. Потом в брызгах прибоя возникла и шея, и плечи. Ещё одна голова. К берегу приближались мужчина и мальчик. Белые хитоны закрывали их до колен, на головах двух купальщиков были венки. Почему не в трусах? Как купальщики не потеряли венки? Девушка подалась вперёд.
В бородатом мужчине Зоя узнала Асклепия. В отличие от дешёвых гипсовых статуй, бог был румяным и черноволосым, но выражение его лица было настолько же открытым и доброжелательным. Он вёл за руку её брата.
- Так ты не утонул? А где матрац? - автоматически спросила Зоя.
- Матраца больше нет. - Леандр улыбнулся.
Зоя заметила на его шее жаберные щели, которые ритмично сокращались. Асклепий не имел таких щелей. Девушка вспомнила, что перед нею бог, и, встав с песка, почтительно склонила голову. Она подошла к брату и обняла его. Она оказалась на голову выше Леандра. Сколько же времени прошло с тех пор, как он потерял в море надувной матрац. От брата пахло рыбой. Жаберные щели изнутри были розовыми. В остальном брат остался таким же, как прежде. Даже если теперь он стал рыбой, и больше молчит.
Он же умер. Но вот он, стоит. Значит, теперь и она умерла? Девушка вопросительно посмотрела на бога. Бородач подмигнул Зое, и, словно школьник, шутливо толкнул её в бок. Непонятно. Но пусть. Теперь нужно идти домой, вместе с братом. Как будут рады родители! Дрожа от нетерпения, Зоя потянула Леандра за руку с собой, и пошла вместе с ним прочь от пляжа. Бородач, улыбаясь, махнул рукой. Красный солнечный диск продолжал неподвижно висеть у черты горизонта. Зоя шла всё быстрей, и дыхание девушки учащалось. Задыхаясь от радости, школьница внезапно проснулась. Поднеся руку к носу, почувствовала слабый запах рыбы. Нет, запах моря. Или так пахнет кровь?
Родители уже вернулись с работы. Взволнованные наступившей переменой, они всей семьёй приготовили праздничный ужин. На следующий день, поздравить её с благим сном, пришёл дядя Роман. Он работал хирургом, и любил кровяную колбасу. Купив деликатес на рынке, дядя Роман принёс к столу и копчёную рыбу. Зое не наливали алкоголь, для девочки был куплен виноградный сок. Среди тарелок с капустным салатом и жареной картошкой стоял маленький гипсовый бюстик Асклепия, какой часто встречается в кабинетах врачей. Он и был принесён отцом девушки из ординаторской.
- Ты теперь совсем взрослая, - одобрительно гудел дедя Роман.
- Молодец, - вторил дяде отец, будто Зоя сознательно начала менструировать.
- Жениха нужно скоро искать, - одобрительно вставила мать.
- Подожди с этим, рано ещё, - отец налил дяде крепкий настой, - пусть поступит.
Куда ей после школы предстояло поступать, было ясно. Этот вопрос был решёл ещё до рождения Зои. Она послушно посмотрела на гипсовую змею, обвивающую бородатую голову бога. Девушка радовалась, что её брат жив, что он стал рыбой, показавшись ей в привычной форме. Как это всё случилось, Зоя понять не могла, но взрослые пообещали объяснить.

Когда праздничная трапеза была закончена, отец, тщательно вымыв руки, достал с полки трактат Цицерона. Открыв книгу где-то в конце, он торжественно прочитал: ''Ведь всё, что приводится в движение извне, лишено духа - но то, что дух имеет, движется импульсом внутренним, своим собственным, потому что такова природа и сила духа. Если только она сама себя приводит в движение, она не создана, а вечна. Используй её в благородных делах!'' Отец замолчал и кротко посмотрел на бюст Асклепия. Гипсовый бородач доброжелательно улыбался, морда обвившейся вокруг него змеи не выражала ничего.
- Тебе понятна мысль Публия Африканского?
- А кто это? - Зоя теребила край клеёнчатой скатерти.
- Да не важно. Понятна ли сама мысль?
- Нет, - прямо ответила девушка.
- Что не имеет начала, то не имеет конца, - отец захлопнул книгу.
- Почему? - Зоя разглядывала овощи и фрукты, изображённые на скатерти.
Отец пустился в путаные объяснения, из которых девушка ничего не поняла. Мать посмотрела на неё с укором. Зоя начала обводить пальцем грубо нарисованную свёклу, круг за кругом. Её веки чуть заметно дрожали.
- Да отстаньте вы от девчонки, - вступил в разговор дядя Роман. - Я сейчас объясню.
- Слишком сложно, - насупилась Зоя.
- Давай мы сначала начнём.
- Ну, начало, - пробормотала Зоя, - сначала я родилась...
- Нет, не так, - голос дяди стал твёрдым, - начала у опыта нет.
- Что? - девушка снова теребила край скатерти.
- У нас нет никакого начала. Мы были всегда.
Зоя сморщила лоб и внимательно посмотрела на родственника. Как будто, не шутит. Но ничего не понятно. Наверное, это те вещи, которые принято запоминать. Просто помнить, и всё, как египетские заклинания.
- Вот, взгляни на будильник. Стрелка движется. Он думает? Он живой?
- Нет, - Зоя смотрела на сильные руки хирурга.
- Правильно. Будильник ничего не выбирает.
- Это понятно, - девушка ёрзала на стуле.
- Думает только тот, кто сам решает.
- Ээ... Да...
- Что такое наш ум? Это то, что нельзя свести полностью к внешним воздействиям, - дядя положил руку ей на плечо. - Ты меня слушаешь?
- Ум это что-то кроме внешнего воздействия, - повторила Зоя.
- Именно так. Нельзя свести наш ум к чему-то внешнему, - хирург взял книгу Цицерона со стола и пролистнул страницы. - Если бы все мои решения были заранее записаны в какой-то книги, чем бы я отличался от будильника, от камня? Да ничем!
Школьница кивнула.
- Девочка моя, ты умница, я знаю. Сконцентрируйся. Подумай, - дядя взял руки Зои в свои и твёрдо посмотрел племяннице в глаза. - Когда однажды создаётся что-то новое, оно полностью лепится тем, что его создаёт. Если все мои мотивы были созданы в один момент, я  ничего не мог тогда решать. Как будильник. А следующий момент уже не создаётся ничего. Что тогда остаётся? Механизм, больше ничего. Если я не бездушный механизм, то что-то из моих мотивов уже обязателно существовало. Значит, меня было нельзя однажды сотворить.
- А египтяне думают, что можно.
- Ты сама подумай, - хирург встряхнул её за плечи, - ну, давай.
Зоя сглотнула и непроизвольно засмеялась.
- Если я живая, если я думаю, если сама решаю, то была всегда. Хотя не помню, как была какой-нибудь там рыбой, или кем-нибудь ещё. Но что-то было.
Дядя грузно встал из-за стола, обнял племянницу, поцеловал её в висок и поклонился гипсовому бюстику Асклепия. Врачи налили тёмное вино в бокалы, и, не чокаясь, выпили. Часто моргая, сидя совершенно неподвижно, Зоя смотрела на книгу Цицерона, лежащую на столе. Гипсовый бородач смотрел куда-то вдаль, змея высовывала свой раздвоенный язык.