Клопы и Кабан

1.    За лесом, сразу за молодыми дубами, спряталось тихое озеро, поросшее по краю ситником и кочковатой осокой. Озерцо маловато, шириной в полторы коряги, но, несмотря на такие размеры, в нем было все, о чем могут мечтать озера средней полосы — камыш, рогоз, кубышка, даже одна кувшинка желтела в самой середине, а по гладкому зеркалу сновали углоногие писатели.

      Писателями почему-то назвали водомерок, невесомо, бесшумно скользящих по воде, смешно проминающих её нитяными лапками, бросающих на песчаное дно округлые пятна прозрачных теней. Назвали так, возможно, потому, что бегущим писателям, в отличие от банальных водомерок, вслед посмотрят все — куда это они, за розовым крепким по рубль тридцать семь, или все же за папиросами? Бегут они не просто куда-нибудь, а с какой-то насекомой логикой, останавливаются, обдумывают направление, легко поворачиваются на месте, снова думают. Если смотреть на бегущего писателя пристально, может показаться, что уши тебе заложили ватой или что все вокруг решительно изменилось — не слышно ни топота, ни пыхтения, ни вообще какой-нибудь урбанистики. По классификации мировой фауны водомерок несправедливо отнесли к клопам, и это оскорбление они вынуждены нести со времен самого Карла Линнея. По счастью, им повезло с погонялом, другим насекомым пришлось соглашаться на бездуховных тараканов, пиявок или хрущей (дети русской оттепели хорошо помнят, в каком кармане Хрущ носил расческу).

      С некоторых пор к озеру стал приходить Кабан. Он сам знал, что кабан и не то чтобы был совсем как кабан, просто их так называют, можно было назваться лесной свиньей, но это еще оскорбительней, чем даже писателям за клопов. А этот кабан про себя думал иначе: метал не где попало, а лишь в свой чемодан и с собой уносил, никогда не говорил никому, что метать хочет, а все сам и ключ от чемодана под сердцем носил на шнурке шелковом. В воду он заходил широко, по-кабаньи рассупонясь, по самое брюхо, крутил головой, если не сказать каменной башкой, громко хлопал ушами, пускал по воде круги.

      Эти круги совсем не понравилось тихим писателям — им приходилось бегать не по гладкой воде, а по ее буеракам да кочкам, а еще все физики и ботаники мира отказывают насекомым в механике беготни — то, что лапы не проваливаются совсем — еще туда-сюда, а вот почему не оскальзываются, не буксуют — парадокс, парадоксу этому даже дали имя ученого, задумавшегося над ним — Марка Денни*. С ученым можно, конечно, поспорить, а с Кабаном — нет, и тогда несколько в меру смирных клопов, не в обиду будь им сказано, поклялись опозорить лесную свинью в беге через озеро, вызвали Кабана, приблизившись кругом его и трясясь на кругах его. Кабан хрюкнул согласно — бегите, мол, я вас догоню!

      А как только самые прогрессивные писатели добежали до середины, Кабан скакнул вперед, плюхнулся всем брюхом, и выплеснул вон все озеро вместе с парадоксальными бегунами и кувшинкой. Он еще долго стоял в упавших на дно кубышках, водил ушами, а унесенные водой писатели сидели на елках с дубами в лесу без озера, судачили о случившемся таки глобальном окабанении.

2.    Но двое насекомых счастливо запутались в грубой щетине Кабана, один на загривке, другой ровно в том месте, откуда начинается хвост — названий у этого места много, правда не все их пользуют из приличествующих расчетов, я тоже не стану напоминать, что именно прикрывает хвост. Кабанья щетина для писателей все равно что густая чаща для кабанов, кричи — ау! — никого не докричишься, блохи лишь побегут.
      
      Наши писатели, как представители водомерок, умевшие читать колебания воды, быстро освоили колебания самого Кабана, начали Кабаном перестукиваться, чего Кабан не любил, чесался простуканными местами о коряги, а стукачи, как настоящие клопы, научились покидать точки доступа сразу после сеанса и оставаться невредимыми. Они так и встретились в подбрюшье, убегая из расчесываемых холок, тут было мягче, спокойнее, заросли понежнее, и к чемодану поближе.

      Тот писатель, который перебивался блошиными крохами на кабаньем загривке, был радостно встречен своим потолстевшим под теплым кабаньим хвостом товарищем, они долго ощупывали друг друга, молчали, пучили глаза, шуршали мятыми крыльями. Обоим вспоминалась озерная юность, солнечные блики по гладкой воде, беззаботная беготня в зарослях кубышки. Потом они стали хвалиться своими биографиями, профессиональным мужеством в борьбе с лютым кабаньим почесыванием. Один ставил в пример свою сноровку в поимке блох, другой приглашал отобедать на хвостовых пажитях. Пора было уже обняться в знак взаимного приятия, но тут первого писателя неожиданно кольнуло в левый бок, потом в правый, все лапы враз ослабели, перед глазами промелькнули картины ушедших счастливых времен в солнечных бликах. Из-под жестких надкрыльев высунулись, распрямились мятые крылышки — пришла пора осени, время неотложных забот водомерок в поисках надежных мест зимовки. Легкий ветерок подхватил животное, понес прочь от кабаньего брюха, над опушкой, к лесу, к елкам, к удобным теплым норкам под шершавой корой.
 
      Второй писатель тоже вдруг осел от щекотки в боках и дрожи в коленках, однако его крылья при распрямлении уперлись в складки, поддерживающие немалое брюхо, заклинили. Насекомый расстроился, глядя в высокое небо, но тут же вспомнил, что у Кабана со вчерашнего вечера разыгрался обильный понос от незнакомых грибов, принесший щедрые ароматные обеды, успокоился и зашелестел на запах.

      А Кабан дремал, измотанный поносом, хоть грамоте писательской не умел, всегда знал, где его чемодан, этого знания ему вполне хватало, чтобы жить в лесу, где каждый несет свое — кто в лапах, кто в клюве, а кто под сердцем, на шелковом шнурке.


*  Марк Денни исследовал, кроме того, борзых собак, чистокровных лошадей и спортсменов в поисках максимальной скорости бега, предсказал самое быстрое время для мужчин на 100 метров — 9,48 секунды.