Последняя запись

При всем своем богатом жизненном опыте я, безусловно, ничего в этой жизни так и не понял. Мне семьдесят четыре года, я стар, ворчлив, холоден сердцем и сижу в совершенном одиночестве в своем глубоком кресле при приглушенном свете зеленой лампы, нахмурив свое старческое, изрытое морщинами лицо. Я хорошо умываюсь, с крайней педантичностью вычищаю грязь из-под ногтей, стараюсь галантно одеваться, зачесываю свои густые усы, пользуюсь дорогими одеколонами, но в глазах общества, в особенности молодого его поколения – я уже никому ненужный и неинтересный старик. Сколько раз я обращал внимание на то, с каким безразличием проносятся мимо меня молодые, румяные мужчины и девушки, со сверкающими глазами и бессмысленными улыбками на своих лицах. Конечно, я в своем длинном классическом пальто, сгорбленный, седой, и с высохшим, уже некрасивым лицом, выгляжу на фоне этих пестрых, безвкусных пуховиков и курточек, скучным и заурядным викторианским дедом, заблудшем в темном переулке и пытающимся наощупь найти выход из очередной подворотни. Хотя, к чему им мое старческое ворчание?

Пенсия у меня есть, но тема эта печальная во все времена и поэтому говорить об этом много мы не будем. Скажем, пенсия у меня просто есть, на том и спасибо. Благодарю судьбу, что в свое время моя жена (надеюсь, ей хорошо в своем третьем браке), уговорила меня открыть небольшое издательское дело. Все могло бы выйти намного лучше, конечно, но вышло, естественно, как всегда. Сыновья меня ненавидят, считая, что во всех семейных делах виноват исключительно я. Они и не общаются со мной уже много лет, принимая за своего родного отца действующего (а как иначе назвать?) мужа моей бывшей дражайшей жены. Ладно, это я опять брюзжу слюной. Так вот. Из-за того, что сыновья меня ненавидят, передать им дело я не смог, поэтому пришлось поделить бизнес в невыгодных для меня пропорциях. Скажем так, контрольный пакет (ох, как громко сказано! Это же мелкое издательство…) акций держит мой бывший помощник, который сейчас обогащается на моем детище. Ладно, мне не жалко.

Вообще, жизнь безумно коротка — вот что я понял, просиживая очередной одинокий и скучный вечер в своем любимом кресле. Еще недавно отец играл со мной с деревянным автоматом, бегая недалеко от калитки нашего деревенского дома. Помню, как же! А бабушкин борщ? Боже, такой вкусный, такой ароматный – у меня уже прямо сейчас в животе урчит, пока я описываю это пером (да, я пишу это не на компьютере, а пером. Хотя, вы, наверное, даже не знаете, что такое стержень и перо. Ладно, это все старческое). Смешно вам, молодой человек или девушка, наверное, читать как старый дед вспоминает о своей бабушке. А я ведь тоже когда-то был ребенком, а эти глаза не всегда были посажены в старое и изможденное годами лицо. Когда-то эти глазенки горели и украшали молодое, резвое лицо симпатичного паренька, бегающего с автоматом и опоясанного отцовским военным ремнем. Эх, года! Стоит мне чуть прикрыть свои очи, как я сиюминутно переношусь на Рязанский вокзал, где я впервые познакомился со своей будущей супругой. Знаете, молодежь, она могла бы дать фору всем вам! Да, не постыжусь так написать! Вот, продолжая держать глаза закрытыми, я вижу, как она легкой, парящей походкой приближается ко мне. Легкие объятия и этот вкусный, дурманящий, удушающе-сладкий аромат, вонзающийся штыками в мои легкие – какие дорогие воспоминания! Потом пошли дети и с деревянным автоматом, в роли сержанта был уже не мой отец, а я сам, переняв от него эту почетную должность. И так все неслось, неслось, голова седела, седела, а руки становились морщинистей и морщинистей. Не люблю я свои руки – как потрешь друг об друга, словно старая шершавая и высушенная тряпка.

Как быстро проносится жизнь! Знаете, весна – это детство. Лето – юность и молодость. Осень – зрелость ранняя и поздняя. А потом наступает зима – сонная, глубокая, неподвижная. Но в случае с человеческой жизнью, после наступления зимы весна уже никогда не последует, а снегу уже не суждено будет растаять. Сезонностью нашей жизни ты наслаждаешься только однажды. А наслаждаешься ли? Конечно, нет. В процессе ты несешься, бежишь, держа покрепче ручку своего портфеля. А куда бежишь? Зачем спешишь? Ведь не знаешь совершенно. В этом-то и трагедия жизни. Пришел из ниоткуда и ушел в никуда, а что было в моменте – так и не понял. Вот мой вывод, который я делаю в своем глубоком кресле, по-старчески жуя что-то невидимое у себя во рту.

Конечно, одиночество – это ужасная вещь. Благо, в двадцать первом веке у тебя есть все, что нужно, главное – уметь этим пользоваться. Перед тем, как семья отказалась от меня, я успел освоить смартфоны и компьютеры. Знаете, множество полезных и интересных видеоигр я открыл в последнее время, а с таким досугом не замечаешь ни старость, ни одиночество. Вчера, например, я скачал увлекательную игру, напоминающую мне кроссворды в советских газетах. Правда, были сложности – я не знал, как скрыть всплывающие экраны, которые прерывали мою игру на самом интересном месте. Но и этот вопрос я решил благодаря одному молодому человеку. Как-то раз, выходя в магазин, я остановился у банкоматов и стоял с вопрошающим видом, держа свой смартфон в руке намеренно показательно, чтобы привлечь внимание к моей проблеме. Один молодой человек откликнулся на мой беззвучный зов и, увидев немой вопрос в моих старых и потускневших очах, спросил, в чем дело. Я сказал. Парень удивился, что вопрос не был связан с банкоматами и, улыбаясь, исчерпывающе объяснил, что все эти всплывающие экраны – все лишь реклама. Избавиться от нее можно будучи крайне внимательным – по краям всплывают маленькие крестики, на которые нужно умудриться ткнуть пальцем. Мне кажется, это игра в игре. Хочешь продолжить играть в одну – победи в другой. Теперь меня невозможно было провести.

 На днях мне нездоровилось. Сердце прихватило так сильно, что пришлось несколько часов сидеть неподвижно в кресле и, свесив левую руку, часто дышать, как собака. Я не знаю, правильно я это делаю, или нет, но интуиция подсказывала мне, что это – единственно верный способ выйти из тяжелого состояния. Действительно, мне стало легче, но потом меня долго бросало из угла в угол. Впрочем, это очередное жалобное кряхтение старика, не так ли?

Возможно, вы и понятия не имеете, зачем прочитали этот лист бумаги с, заметьте, аккуратным каллиграфическим почерком, выведенным перьевой ручкой. Но, быть может, вам понравится стиль письма, и вы сохраните его, чтобы когда-нибудь научится писать так же? Я буду очень приятно обрадован, если передам свою любовь к письму неравнодушному человеку с добрым сердцем.

Сказать по правде, я и не планировал ничего писать. И никогда в жизни не писал, только переписывал. Такая вот страсть у меня была, но вы, читатель, наверное, уже утомились. Сколько раз молодые неустанно зевали, когда старики рассказывали им по десятому кругу о своих далеких воспоминаниях, и в этом нет ничего криминального – я сам был таким, сам грешил. Здесь нет попытки обвинить вас, дорогой читатель, в том, что вы равнодушны ко мне, старику. Совершенно нет, запрещаю вам приходить к такому заключению! Это обесценит всю мою неровную, старческую и немного ворчливую мысль. Я просто долго сидел в своем глубоком кресле при свете зеленой лампы (моей любимой, напомню!) и долго думал и, наконец, выражаясь языком Лермонтова, выучился думать.

Повторюсь, я не хочу обвинить вас, или, Боже упаси, надавить на жалость, нет! Я сам таким был. Я проходил мимо стариков с их вечными сумками и тележками, которые они катили в неведомые для меня дали. Я сам зевал и слышал белым шум вместо рассказов моих дедушек и бабушек, в особенности сто раз повторенных и выученных мной наизусть.

Просто в один прекрасный момент я был молодой и красивый, по-щегольски одетый, гуляющий по тротуару – а впереди целый вечерний город в огнях, целая жизнь! И вот, мимо меня прошел одинокий, кряхтящий и сморщенный старик. Я его никогда не видел и был абсолютно безразличен к тому, кто он, откуда, был ли когда-то успешен, красив или некрасив. Я просто гордо прошел мимо, думая о себе, о прекрасном, о будущем, обдав идущего мимо меня старика ветром беззаботной молодости, несущей меня вдаль. И не оглянулся на него.

И вот теперь я сам стал таким стариком в глазах других. Странно, не правда ли? И ведь мне никто теперь не поверит.

Тяжело писать, буду честен с тобой. Эти строки я вывожу уже не так осторожно, как прежде, потому что рука непослушно трясется после очередного приступа. Не буду я больше писать, чтобы не разрушить гармонию красивого текста.

В уютной комнате суетились сотрудники скорой помощи. Среди них была молодая девушка, Алиса, которая недавно окончила стажировку, но успела насмотреться на многое. Хлопая своими синими глазами, она с замиранием ожидала вердикт доктора, который осматривал сидящего в зеленом кресле старика.

– Мертв он, – буднично заключил врач, – сходи к остальным. Мешок, носилки, все как обычно.

Доктор перевел свой пронзительный взгляд из-под густых бровей на Алису.

– Паспорт его лежал на столе, запиши, – коротко сказал он и, не объяснив детали (подразумевая, что девушка уже должна знать дальнейшие действия по инструкции в подобного рода ситуациях), покинул тускло освещенную комнату.

Алиса кивнула и осталась наедине с почившим. Она еще не привыкла к тому чувству потустороннего холода, которое остается призрачным ореолом с покойниками в первые часы их смерти. Любопытная медсестра окинула взглядом старика – глаза его были закрыты. Левая рука лежала на животе, а правая – свесилась с кресла. Цепкий взгляд Алисы приметил стержень с пером, который лежал на полу, запачкав черными чернилами круглый коврик. Она не знала, кто умер, как он именно умер, и что за судьба была у этого человека. В ее врачебной практике будет еще немало подобных случаев и ей предстояло во многом окрепнуть, чтобы быть готовой ко всему.

Выполнив указания врача, она отошла к столику, пропуская носильщиков. Алиса еще не привыкла смотреть на эту пугающую ее церемонию облачения человека в бесформенный черный чехол смерти, поэтому она машинально отвернулась, слыша только шуршание, завершающееся длинным и пронзительным звуком замка, пробежавшего по траурной молнии.

В этот момент отвлечения она устремила взор на первое попавшееся ей на глаза место – стол. А именно то, что на столе лежало. Красивый каллиграфический почерк привлек ее внимание и, ожидая, пока ее коллеги закончат процесс, она сначала бегло, потом внимательно, а затем и с крайней заинтересованностью стала вчитываться в содержимое листка.

– Ну, пойдем же, - прозвучал голос медбрата, – соберись, это только первый ночной вызов.

– Спасибо соседям, которые к старику этому заглядывали время от времени. Если бы не они – неизвестно сколько бы пролежал, верно? – слышался отдаляющийся голос второго, который попеременно говорил и кряхтел, помогая выносить тело умершего.

Алиса молча посмотрела вслед уходящим. Затем на листок. Дочитав его, синие глаза девушки окинули глубокое кресло с зеленой лампой, уютно освещавшей комнату. Подумав несколько мгновений, она сложила письмо, убрала в свой карман и, подойдя к этой самой лампе, положила свою свежую, красивую женскую руку на выключатель.

Какое-то мгновение она с непередаваемым трепетом смотрела на выключатель, с усилием о чем-то думая. Облако смерти все еще витало здесь, в этой комнате, но помимо холодного присутствия жнеца, Алиса разглядела в дымке что-то, чего прежде никогда видела. Затем раздался щелчок. Свет потух, а женские шаги все отдалялись и отдалялись, пока не послышался хлопок входной двери, после которого наступила мирная и безмятежная тишина.