Советская девушка 6

Формула личности = 25% гены+ 25%общество+ 50% Учитель.
 Становление

  В Уфе я остановилась у мачехи, как вам ни странно, это покажется. Мой папа давно умер, оставив, помимо первенца Ильгиза, ещё двух сыновей — Раиса, который по-настоящему опекает меня как сестру, и Ирека. Бедная Райхана, как она их поднимала...

Они жили в бараке. Строили их временно, но, как у нас говорится, нет ничего постояннее временного. Это здание с одним длинным коридором и комнатушками по сторонам, плюс одна кухня и туалет на улице. Но жили все дружно: каждый знал, что происходит у соседей и что варится в их кастрюльках.

Мачеха давала мне по рублю в день. Я тратила эти деньги на дорогу и обед, и ещё оставалось на следующий день.

Институт искусств находится в другой части города. Здесь все здания сохранились с того века. Кованая парадная лестница встречает вас, сразу напоминая, что вы в приличном заведении и здесь не подобает говорить громко и уж точно бегать.

В авиационном институте — три человека на два места, а в нашем — тридцать на одно. То есть набирали десять студентов из трёхсот абитуриентов.

Чтобы поступить на театральный факультет, надо пройти три тура, а потом ещё экзамены. Первый тур выявляет, как ты владеешь голосом и словом. На втором нужно проявить себя в этюде. Третий — коллоквиум, так они выявляют твой интеллект.

Курс набирал Мельниченко Павел Романович. Он сидел, сильно склонив голову к тетрадке, в которой неизменно всё время писал, и только иногда поднимал голову — и всегда с улыбкой. Рядом сидела бывшая балерина театра оперы и балета, дочь знаменитого башкирского деятеля Шагита Худайбердина, Тамара Шагитовна. Других троих не помню.

Нас запускали по пять человек. Когда объявили нашу пятёрку, у меня тряслась одна нога так, что было видно. И мы зашли. А когда мне страшно, губы сами растягиваются в улыбке и больше не смыкаются. Опаньки! Я увидела, что их взгляды устремились только на меня, и я уже была уверена, что меня приняли.

Читала я отрывок из «Войны и мира», где Болконский лежит на поле боя после Аустерлицкого сражения, раненый, философствует о небе, а рядом ходит Наполеон и восторгается, как красиво с флагом «погиб» мой герой. Остальных они из вежливости прослушали.

На следующий день — этюд. Я изобразила обезьяну. Когда я боюсь или стесняюсь, я становлюсь бесстрашной. Насмешила их. Потом мне говорят: «Видишь парня у окна? Ты должна песней оказывать ему знаки внимания». Пою я почти хорошо. Песен знаю очень и очень много, и все на военную тему, потому что в интернате на 23 февраля и День Победы проводили смотры военно-патриотической песни и строевой подготовки.

Я, скрестив руки и широко от ужаса улыбаясь, пошла на него — а это был красавец Эльдар Гилязев — с песней:

...Вдоль квартала,
Вдоль квартала взвод шагал.
Вася Крючкин подходящий запевал.
А навстречу шла Маруся неспеша,
Шла раскрасавица-душа...

При этом подмигиваю, плечами повожу... И откуда что бралось? Все смеются, в ладоши хлопают.

Потом Тамара Шагитовна отвела меня за кулисы и говорит: «Почему у тебя такая прямая спина? Ты можешь назад отклониться?» Я ей и выдала мостик, и переворот назад.

Перед третьим туром мы зубрили имена режиссёров, актёров. Я ведь совершенно никого из этой когорты не знала! Мало того, я никогда в жизни не была в театре. Бац! Меня спросили, показав картину Васнецова «Алёнушка». Представляете, эта картина висела в детдоме у меня над кроватью! Та самая, где с полураспущенной косой сидит Алёнушка на берегу пруда. Единственную картину и единственного художника я знала на тот момент. Это потом Павел Романович привьёт нам любовь к своим любимым художникам — Брейгелю младшему и Репину, Мандельштаму и Зинаиде Гиппиус; а педагог по изо Попова не ставила оценку, пока назубок не ответишь на тысячу вопросов, кто автор скульптуры, когда её сотворил; Суфия Гильмановна, дочь известного генерала Касимова, своим выражением глаз вынуждала читать зарубежную классику... А пока — вот! Надо же! — Алёнушка. Провидение Божье... А как ещё?

Учиться было весело. Мы занимались любимым делом. До утра пропадали в учебном театре. Даже фехтовали на шпагах и рапирах, хотя этого предмета ещё не было. Все девочки как девочки, а я с мальчишками на шпагах — пока мне ногу ниже колена не прокололи насквозь. Потом шли всей гурьбой в травмпункт делать мне укол от столбняка.

На занятиях Тамара Шагитовна требовала с меня больше, чем с других. Оставляла после занятий разучивать дополнительные танцы. Однажды, не помню на каком курсе я тогда училась, помню только, что цвела сирень, она попросила меня сходить в универмаг и купить ей босоножки. Деньги дала, размер спросила — наши размеры совпадали. Я очень долго выбирала ей босоножки. Она человек пожилой, значит, никаких шпилек, но одевается интересно — значит, надо выбирать что-то эдакое. Оказалось очень трудно выбирать обувь не для себя. Выбрала на невысоком каблучке. Сама предпочитаю шпильки, но так как таковых у меня нет, ношу что имею. С замиранием сердца отдаю ей коробку: вдруг не понравится? Она открывает и спрашивает: «А тебе самой они нравятся?» Но как я ей скажу, что для себя выбрала бы другие? — «Нравятся!» — говорю. «Вот и носи!» Я их несколько лет носила. Светлая вам память, Тамара Шагитовна!

На наши экзамены сбегался полинститута. Вот только один: сдаём мастерство актёра. Спектакль «Гамлет». У экзаменаторов на столе черепа, из которых торчат ручки и карандаши. В графине томатный сок... и так далее.

Самое грустное в институте для меня оказалось — переждать каникулы. Все пятьсот студентов разъезжались по домам, и оставалась в общежитии я одна-одинёшенька. Тоска... Днём хожу по улицам, чтобы быть в социуме, или в библиотеке, а вечером — хоть вой. На кино и еду денег нет, телевизоров не было. Спасали книжки и вязание.

В группе стали образовываться пары. Я же всех отметала. Я обещала Саше, что буду его ждать, и ждала. Хотя его письма стала не любить. Одно и то же, одно и то же. Неинтересные, скучные. А я тут расту интеллектуально. Книги заглатываю пачками, из библиотеки не вылезаю. Стала писать ему всё меньше и меньше, а потом и вовсе свела на нет. Тут мне приходит телеграмма, что Саша в больнице, всё плохо.

Я отпросилась в институте, наскребла, что могла, и рванула в Куйбышев. Приехав, поняла, что не взяла адрес. Пошла в милицию и сказала: у моего парня, который здесь служит, беда, адреса не знаю, знаю только, что служит в ракетных войсках. Они нашли, кто едет в ту сторону, и посадили меня в кузов грузовика с какими-то солдатиками. Я там чуть не околела за два часа, что ехали. Зима, градусов двадцать пять, а на мне курточка и валенки.

Начальник гарнизона был галантен и вежлив, предостерегал меня от ошибки — не нанести Саше психологическую травму. Оказалось, Саша мой жив-здоров, а телеграмму послал его друг, глядя на его муки. Ночевать я поехала к нашей Галке. Она училась там в институте, но жила не в общежитии, а снимала комнатушку в частном доме. Я там всё спала и спала, никак не могла отогреться. Саша вырывался ко мне всеми правдами и неправдами, а я еле раздирала глаза — видно, начинала заболевать. На Сашу без слёз нельзя было смотреть: лицо от холода багровое, пальцы шершавые, скрюченные, ногти с чёрной каёмочкой.

Дома я свалилась с воспалением лёгких. Зря съездила. Я была зла, что меня так выдернули к нему. Выздоровев, я написала ему, что больше не жду.

Прости меня, Саша! Жизнь мне отомстила за ту душевную боль, что я тебе причинила. Она будет мстить мне долго, больно и методично.

Дальнейшие биографические рассказы:
«Хранилище»
«Исповедь убийцы»
«Уходи! Я не с тобой»
«Люди-пешки»
«Доченька»