Выцвевшие письма

Осень вступила в свои права решительно. Холодные капли дождя стремительно падали на землю, выбивая на асфальте барабанную дробь. Эта уникальная, меланхоличная музыка дождя сливалась с приглушённым шумом города, шелестом промокших листьев и заунывным воем ветра. Я, поджав голову, торопливо шагала по тротуару, снова промокшая до нитки, снова понадеявшаяся на «авось повезёт» и оставившая зонт дома. Промозглая сырость пронизывала до костей.

Еще несколько быстрых шагов — и вот я у своего подъезда. Прежде чем скрыться за дверью, на мгновение застываю, любуясь осенним пейзажем. Глубоко вдыхаю чистый, пахнущий мокрой листвой и остывшей землёй воздух, а затем достаю ключи.

Поднимаясь по лестнице, я слышала, как хлюпали мои промокшие ботинки, оставляя на ступеньках мокрые, бесформенные следы. Наконец щелчок замка — и я в своей квартире. Тишина и блаженное, согревающее тепло обволакивают меня.

Скинув промокшую одежду и быстро переодевшись в старый, растянутый свитер и мягкие спортивные штаны, я наконец-то начала отогреваться. На кухне начал нагреваться чайник, суля скорое утешение в виде кружки горячего чая. Решив скоротать минуты до его закипания, я направилась в комнату с намерением достать из комода свой дневник — излить на бумагу это осеннее настроение.

Моя рука потянулась к знакомому ящику, но я ошиблась. Деревянная фурнитура скрипнула, и я застыла на месте, будто наткнувшись на невидимую преграду. Передо мной лежали они. Письма. Письма с пожелтевшей от времени бумагой, поблёкшие, почти ветхие. Чернила на них выцвели, расплылись, будто стесняясь собственных слов. Но мне не нужно было вглядываться, чтобы вспомнить имя, выведенное когда-то чьей-то рукой на обороте. Я помнила каждую букву. Помнила их содержание так отчётливо, будто читала вчера.

Это было так давно...

Дрогнувшими пальцами я взяла верхний лист. Бумага шуршала, словно старый пергамент. Я развернула его и кончиками пальцев коснулась того места, где когда-то красовалось твоё имя. Теперь лишь слабый, почти призрачный след. А дальше — строчки когда-то выстраданных стихов, в которых ты писал о своём несовершенстве, о том, что недостоин меня.

«Дурак, — прошептали мои губы беззвучно. — Не тебе было решать, чего я достойна».

Но это уже ничего не меняло. Эти письма пришли ко мне слишком поздно, когда все слова были сказаны, а все решения приняты. Разве теперь можно жалеть о чём-то? Сожаления — удел старых фотографий и вот таких, забытых в глубине комода, реликвий.

Я потянулась за следующим конвертом, но сил развернуть его у меня не осталось. Я и так помнила каждое слово, каждую строчку. Казалось, спрятав их подальше, я смогу предать забвению и чувства, что они в себе несли. Какая тщетная надежда.

Меня выдернула из водоворота воспоминаний настойчивая трель чайника, перешедшая в одинокий шипящий свист. Я моргнула и только тогда ощутила на щеках тёплые, солёные дорожки. Я и не заметила, как из моих глаз полились слёзы — тихие, горькие, как тот осенний дождь за окном.

Я не стала их вытирать. Подошла к окну, за которым сумерки быстро сгущались, превращая город в размытую акварель. Я прижала ладонь к холодному стеклу. Где-то там, в этом огромном мире, был ты. Тот, кто когда-то писал эти письма. И тот, кто, возможно, тоже иногда вспоминает осенние дожди и девушку, вечно забывающую зонт.

А я стояла, слушала, как дождь барабанит по стеклам, и понимала, что некоторые осени никогда не заканчиваются. Они просто живут в нас — в пожелтевших письмах, в запахе дождя и в тихой грусти, которая теплее любого свитера.