Хроники Морфея

И этой ночью Морфей спустился с туманом на землю, чтобы понаблюдать за сновидениями людей. Улицы мгновенно пропитались тишиной. Даже дождь перестал стучать по окнам. В это мгновение затихло все. Одной мне не спалось, я восхищалась тишиной.
И тогда я заметила его.
Тень скользнула между фонарями, легкая, как дым. Морфей не был похож на старинные изображения — ни крыльев, ни бороды, лишь плащ, сотканный из полупрозрачных снов, и глаза, в которых мерцали отражения тысяч спящих миров. 
Он остановился перед моим окном, и я замерла. Казалось, он улыбнулся — не губами, а самим воздухом вокруг. Пальцы его коснулись стекла, и вдруг в комнату просочился аромат лавандовых полей, смешанный с горьковатым дымом далеких костров. 
«Ты не спишь», — прошелестело в тишине. Не голос, а скорее ощущение, будто кто-то положил слова прямо в мои мысли. 
Я кивнула, не в силах вымолвить ни звука.
«Тогда возьми».
Он протянул руку, и на ладони расцвел серебристый цветок — капля росы, пойманная между реальностью и сном. Я потянулась, и в тот же миг улицы снова вздохнули: где-то капнула вода, защебетали птицы, а Морфей растаял, оставив в моей руке легкий холодок. 
Цветок таял на глазах, но в ушах еще звенел его голос — тихий, как шепот листьев. 
«Спокойной ночи». 
И только тогда я поняла, что глаза мои сами собой закрываются, а в темноте уже танцуют обещанные сны...

***

Утренний рассвет медленно поднимался из-за деревьев, разливаясь по небу золотистыми волнами. Мягкие солнечные лучи скользили по крышам домов, нежно касались росы на траве и заставляли серебриться паутину в ветвях деревьев. Мир просыпался неспешно, словно потягиваясь после глубокого сна.
Воздух дрожал от первых звуков дня: где-то щебетали воробьи, пчёлы гудели над раскрывающимися одуванчиками. А вдалеке — скрип калитки, чьи-то шаги по мокрому асфальту, смех ребёнка.
Я стояла на пороге, вдыхая этот свежий мир, и вдруг заметила на ладони крошечный след, будто от прикосновения лепестка. Серебристый, почти невидимый.
Может быть, это было просто игрой света. А может — напоминанием о том, что ночные чудеса не исчезают бесследно. Они просто становятся частью нового дня.
Но уже не было ни тумана, ни тишины. Только утро, яркое и настоящее, а в груди — странное ощущение, будто часть сна осталась со мной. И, возможно, это было правдой.
Ведь где-то там, за границей сознания, он всё ещё наблюдал. И, может быть, улыбался. И я, улыбнувшись, шагнула вперёд — навстречу солнцу, пению птиц и жужжанию жизни, которая, как оказалось, никогда не перестаёт удивлять.

***

Туман сгущался, превращаясь в молочную пелену, сквозь которую не пробивался даже лунный свет. Я протянула руку, будто могла нащупать его в этой белесой пустоте, но пальцы сомкнулись вокруг влажного холода.
Третьи сутки.
Раньше он приходил с первыми звездами, принося с собой грезы, сотканные из шепота ветра и забытых мелодий. Его смех растворялся в темноте, а прикосновения оставляли на коже следы, похожие на узоры инея. Теперь же ночи стали пустыми, а сны — плоскими, как выцветшие картины.
Я шагнула вперед, и туман расступился, будто ждал этого. Где-то вдали, на границе между сном и явью, мелькнула тень — легкая, как паутина. Сердце екнуло: Он.
Но когда я бросилась туда, под ногами хрустнули сухие листья, а воздух наполнился горьковатым запахом полыни. Никого. Только ветер, только тишина, только мои мысли.
— Почему? — прошептала я, и эхо унесло мой вопрос в ночь.
Ответа не последовало.
Но в следующий миг что-то коснулось моей щеки — едва заметно, будто крыло мотылька. И я поняла: Морфей не ушел. Он просто ждал, пока я сама найду его — не в привычных снах, а здесь, в этой зыбкой грани между реальностью и забытьем.
Я закрыла глаза.
И наконец услышала его голос:
— Ты ищешь меня там, где я не прячусь. Сны — не место. Они — повсюду.
Туман обнял меня, и я больше не чувствовала одиночества.

***

Казалось, что в дождливые дни Морфей не покидал меня. Я могла видеть сновидения сутки напролёт, а реальный мир был в тягость. Мне виделось, что дождь и Морфей будто бы ходили рука об руку, погружая все в пучину сна. И я любила такую погоду, потому что он был рядом, пусть и с дождем. Но любил ли эту погоду Морфей?
Его присутствие ощущалось в каждом звуке: в монотонном барабанном бое по подоконнику, в шелесте мокрых листьев за окном, в глухом гуле ветра в водосточной трубе. Это был наш общий ритм, мелодия к тем мирам, что он ткал для меня из ничего. В эти дни я не просто спала — я жила внутри его искусства. Мы гуляли по улицам, сотканным из воспоминаний, летали над городами из облаков, а дождь за окном был лишь эхом нашего полета.
Но однажды дождь изменился. Его стук стал резким, тревожным, почти металлическим. Он уже не убаюкивал, а будил, выдергивая из самых сладких грез острыми иглами капель. Я ворочалась в постели, пытаясь поймать ускользающую нить сновидения, но Морфей будто растворился в этой дождливой стене.
Я открыла глаза. Комната тонула в сером, безжизненном свете. Обычный дождь был живым, он шептал и пел. Этот — молчал и бил. Он был не союзником, а стражем, заточившим меня в клетку из четырех стен. Теперь я будто видела мир не своими глазами, а глазами того, для кого дождь был тюрьмой.
Стоя у окна, я отчётливо почувствовала, что-то изменилось. Ливень, обычно такой убаюкивающий, бил в стекло с яростью, а Морфей пришел не один. Вместе с ним в мой сон вплелась тревога, острая и холодная, как струйка воды, затекшая за воротник.
Я шла по знакомому городу, но улицы были пустынны и размыты, как акварельный рисунок под дождем. Фонари мерцали тускло, их свет не достигал земли, страх поглотил меня. И я поняла, что бегу. Сердце колотилось в такт стучащим по карнизам каплям. Я обернулась и увидела Его.
Он не был тенью или чудовищем. Он был просто человеком в промокшем до нитки плаще, с капюшоном, надвинутым на лицо. Но от него исходила такая волна одиночества и тоски, что становилось трудно дышать. Я почувствовала всю его боль и меня пронзило осознание того, что я вижу дождь не своими глазами, а Его. Это был не мой дождь, не мой уютный проводник в мир снов. Это был его дождь. Холодный, безжалостный, вечный.
Я побежала быстрее, скользя по брусчатке, превратившейся в черное зеркало. Его шаги за спиной были неслышны, но я чувствовала его приближение — пространство вокруг сжималось, становясь холодной клеткой для меня. Я споткнулась о край тротуара и полетела вниз, в отражение неба в луже.
Но падение не закончилось. Я провалилась сквозь холодную пленку воды и оказалась в своей комнате. Дождь все так же стучал в окно. Я лежала в постели, сердце выпрыгивало из груди, а по щекам текли слезы, соленые, как дождевая вода, вобравшая в себя всю горечь мира.
Я резко села, пытаясь отдышаться. Комната была пуста. Тиха. Слишком реальна. И в этой реальности не было ни уюта, ни тоски по дождю. Была лишь леденящая пустота после кошмара.
Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За ним бушевала стихия, но теперь она казалась чужой. Морфей покинул меня, оставив на прощание этот горький подарок — осознание, что даже в самых сладких снах может таиться чужая боль. И что дождь может быть не одеялом, а клеткой.
Я осталась стоять у окна, всматриваясь в бегущие по стеклу струи, уже не зная, ждать ли мне его возвращения или бояться его следующего визита. Рука об руку с дождем ко мне пришло нечто новое — понимание. И оно было куда тяжелее, чем самый глубокий сон. Теперь я несла его боль на своих хрупких плечах, и я поклялась, что в дождливую пору облегчу его страдания.

***

 Уже две недели я смотрела на ночное небо,в надежде увидеть его. Но я видела лишь бескрайнюю синеву, Луну и мерцающие звёзды. Страх перед кошмаром отступил. Теперь единственное, чего я боялась, это потерять Морфея навсегда.
Одно мгновение— и на безграничной ночной глади пролетела звезда. Как можно скорее я попросила у звезды то, чего желала все эти дни. Снова уснуть и увидеть сны. Снова увидеть его.
И сон пришёл. На этот раз это были не мягкие объятия, а холодная дрожь. Я не плыла в потоке грёз — я падала сквозь ледяную мглу, пока не очнулась на мокрой, скользкой брусчатке. Вокруг лил бесконечный, унылый дождь, который не успокаивал, а вымывал из мира все краски и звуки, оставляя лишь монотонный стук и тяжёлую, свинцовую сырость. Это был не город из моих воспоминаний, а его изнанка — место, где каждая капля была слезой, а каждый туманный силуэт — призраком забытой надежды.
И я поняла. Это было его царство. Его настоящий дом.
Я шла по пустым улицам, и с каждым шагом тяжесть этого мира давила на меня всё сильнее. Я чувствовала его боль, как свою собственную — древнюю, бездонную, как само время. Он был не повелителем снов, а их пленником. Вечным скитальцем, обречённым впитывать в себя всю тоску и печаль, которые когда-либо проливались с небес вместе с дождём. Он не только дарил сны — он брал на себя боль спящего мира, и этот дождь был её нескончаемым течением.
И тогда я увидела его. Он стоял под потоком воды, низвергавшимся с карниза заброшенного здания, его плечи были опущены под невидимой ношей. Он был истощён, почти прозрачен. От него исходила такая всепоглощающая скорбь, что у меня перехватило дыхание.
Я не побежала. Я сделала шаг навстречу. Затем ещё один. Вода хлестала мне в лицо, но я шла, не останавливаясь. Он поднял голову, и в его глазах, глубоких как сама ночь, я увидела безмолвный вопрос.
– Я вернулась, – прошептала я, и мой голос растворился в шуме ливня.
Он ничего не ответил. Даже не пошевелился. Морфей был похож на статую, созданную из дождя и чего-то волшебного.
Я подошла к нему вплотную и взяла его холодные руки в свои. Он попытался отвести взгляд, но я удержала его.
—Ты не должен нести это один, — сказала я. — Позволь мне разделить это с тобой.
— Почему? — выдохнул он. Его голос был скрипом ветра в голых ветвях, шелестом мокрых листьев под ногами. — Зачем ты здесь? Это не твоё место.
— Теперь и моё, — ответила я. —  Ты показал его мне.
В тот миг, когда мои пальцы сомкнулись вокруг его ладоней, что-то переломилось.
Вместо тоски в меня хлынули воспоминания. Но не мои. Я увидела бесчисленные сны, которые он соткал для других — уютные, светлые, тёплые. Я увидела, как он дарил покой усталым душам, в то время как сам оставался в своей холодной реальности. Вечный сновидец, сам лишённый сновидений. Вечный проводник, обречённый на одиночество. Его дождь был не тюрьмой. Он был стеной, которую он возвёл, чтобы его боль не затопила те прекрасные миры, что он создавал для людей.
Я не просто поняла его боль — я приняла её. Впустила в себя всю его тоску, его одиночество, его вечный дождь.
Яростный ливень начал стихать. Свинцовые тучи стали таять, превращаясь в мягкий, бархатный туман. Резкий стук сменился тихим шёпотом, а затем и вовсе наступила тишина, нарушаемая лишь тихим звоном изредка падающих капель, как струны арфы.
Дождь прекратился. Влажная брусчатка под нашими ногами зазеленела мягким мхом, а из трещин стали пробиваться нежные, белые цветы, похожие на жемчужины. Они светились в тумане, наполняя воздух тонким, сладким ароматом. Мы стояли в центре тихого, умиротворённого мира, окутанного серебристой дымкой. Холод сменился прохладной, свежей лаской, а тяжесть — лёгкостью.
Морфей выпрямился. Его черты стали чёткими, тень страдания отступила из его глаз, уступив место тихому изумлению и… надежде. Он молча смотрел на меня, и впервые за всю вечность его одиночество было не абсолютным.Он не сказал ни слова. Ему и не нужно было. Он улыбнулся, и в этой улыбке было больше, чем в тысяче снов. Морфей взял мою руку, и мы пошли вглубь цветущего тумана — не беглец и не погоня, не божество и смертная, а два одиноких странника, нашедших, наконец, друг в друге приют от вечного дождя.
И я знала — я больше не буду бояться его визитов. Я буду ждать этих мгновений тишины после бури, где боль растворяется в аромате цветов, а одиночество на двоих становится самой большой роскошью.