Рассвет, сгоревший дотла

I

Декабрь того года выдался на редкость морозным и бесснежным. Город сковало сухое, колючее безмолвие, а воздух звенел от стужи, обещая, но так и не принося долгожданного снега. В моей жизни, размеренной и предсказуемой, царила такая же серая тишина, пока вдруг не рассекла её сумрак новая и яркая звезда. Её имя было Аня.

Я заметил её не сразу. Вернее, видел много раз — на школьных линейках, в шумных коридорах, но она была частью общего фона, тихой тенью на периферии зрения. Всё изменилось, когда мы оказались вместе на школьном кружке по военной подготовке. Она сидела у окна, и свет угасающего дня падал на её милое личико, очерчивая мягкий контур щеки и касаясь кончиков ресниц. В тот первый вечер, когда я по-настоящему увидел её, во мне что-то перевернулось. Это было не просто признание в её миловидности — нет, это было чувство, похожее на внезапное цветение в самой середине декабря. В груди распустился целый сад, тёплый и сбивающий дыхание. Кажется, я влюбился сразу, с первого взгляда, что бы это ни значило в шестнадцать лет.

Аня была не из тех девушек, что громко заявляют о себе. Её красота была другой — сдержанной, глубокой, требующей понимания. Она не стремилась занять пространство, но, попадая в него, незаметно наполняла его спокойствием. У неё были тёплые, карие и крайне глубокие глаза.  А ещё у неё было имя — красивое и краткое, как выдох, — Аня. Оно идеально ей подходило.

Недели превращались в месяц, а я всё не решался подойти. Я выстраивал целые стратегии в голове, подбирал слова, но в последний момент язык будто каменел, а сердце начинало колотиться с такой силой, что, казалось, его слышно на другом конце улицы. Я довольствовался украдкой наблюдениями: за тем, как она смеётся, улыбается и просто мило сидит. Решающим стал один из тех вечеров, когда город за окном тонул в сизом предзимнем тумане, а фонари отбрасывали на снег длинные, расплывчатые тени. Занятие закончилось. Придя домой, я решил, что не могу держать у себя в сердце вес этих оков и я обязан ей написать и предложить познакомиться. Так и началась наша с ней долгая и удивительная история. В один день мы вышли из школы и не спеша пошли по опустевшим улицам. И случилось чудо: слова, которые я так долго копил в себе, полились легко и свободно. Мы говорили обо всём на свете — о книгах, которые любили, о музыке, которая заставляла замирать сердце, о наших глупых детских страхах и самых сокровенных мечтах. Оказалось, что наши миры, такие разные на первый взгляд, сложены из удивительно похожих пазлов. Мы нашли общий ритм, и в нём не было ни капли той тягостной неловкости, которая часто бывает при первом знакомстве.

С той самой прогулки наше общение стало ежедневной, самой яркой необходимостью. Мы гуляли после школы, засиживались около её подъезда, ходили в кино, а потом часами обсуждали фильм, бродя под сенью спящих деревьев в парке. Мы продолжали наши разговоры в интернете, и синий свет экрана мобильного телефона стал для меня светом далёкой, но такой желанной планеты по имени Аня. С каждым днём я чувствовал, как во мне растёт что-то большое и тёплое. Это было уже не просто увлечение, а глубокое, зрелое чувство, которое пустило корни в самой глубине души.

И вот пришёл январь. Земля, укрытая хрустящим снежным одеялом, стала вовсе привычным видом на улице. В один из таких вечеров я провожал её до знакомого подъезда. Мы стояли под светом жёлтой лампы, отбрасывающей наши растянутые тени на снег, и я понял, что больше не могу молчать. Слова признания, которые я так долго носил в себе, вырвались наружу почти без моего участия. Я сказал просто, глядя в её глаза, в которых отражались падающие снежинки: «Я тебя люблю, Аня».

Мир замер на мгновение. А потом она улыбнулась — той самой улыбкой, которая с первого раза растопила лёд в моей душе.
«Как странно, — прошептала она, и её дыхание превратилось в маленькое облачко. — Я всё это время думала, что это очевидно. Мои чувства… они совершенно взаимны». Оказалось, что для неё наши встречи были таким же светом, как и для меня. Ей тоже было легко и радостно со мной, и она ждала каждой новой прогулки, каждого нашего разговора. Поэтому совсем неудивительно, что через небольшой срок, будто сама собой назревшая необходимость, мы решили стать парой. Так началась наша история — история двух звёзд, нашедших друг друга в зимнем небе.

 

II



Зима, подарившая нам друг друга, постепенно сдала свои позиции. Суровые морозы сменились робкой капелью, а затем и настоящей, шумной весной. Казалось, сама природа радовалась за нас. Мы всё так же виделись в школе, наши взгляды встречались в толчее между уроками, и этого мимолётного контакта хватало, чтобы согреться на целый день. Мы продолжали наши прогулки, даже когда мартовский ветер ещё пытался казаться зимним. Мы ходили в кино, прячась от промозглого вечера в уютном кинозале, и смеялись над одними и теми же шутками. Наши друзья слились в общую веселую компанию, и в этих шумных сборищах мы были просто Аней и мной — парой, для которой всё было «лучше не бывает».

Для меня, человека, до этого не знавшего, что такое по-настоящему близкий друг, это время стало откровением. Моё сердце, прежде тихое и осторожное, расцветало самыми яркими и пахнущими цветами мира. Я ловил себя на мысли, что улыбаюсь без причины, просто вспоминая её смех. Она стала моим самым приятным и близким человеком, вселенной, в которой я наконец-то перестал чувствовать себя одиноким странником.

Но однажды, уже в разгаре тёплой, благоухающей весны, со мной стало твориться что-то непонятное. В душе, словно предательски подложенный кем-то, появился тяжёлый, холодный камень. Я сам не мог понять его природу. Может, это был страх от той самой глубины чувств, что меня пугала? Или юношеская неуверенность, шептавшая, что я недостоин такого счастья? Но внешне это проявлялось ужасно: я начал к ней придираться. Я искал в ней несуществующие минусы, цеплялся к мелочам, провоцировал глупые споры. То самое тепло, что согревало меня всю зиму, стало угасать, затмеваемое абсурдной и ядовитой критикой. Я видел, как от моих слов тускнел её взгляд, и ненавидел себя в эти моменты, но остановиться не мог — будто наблюдал со стороны за действиями какого-то чужого, озлобленного человека.

И в один из таких вечеров, терзаемый внутренней бурей, я совершил роковую ошибку. Мы говорили по телефону, и в тишину, повисшую после очередной моей нелепой придирки, я выдавил из себя признание: «Я тебя люблю, ты знаешь... Но я.… я в нашем возрасте не готов к таким серьёзным отношениям. Давай останемся просто друзьями?»

Говорил я это, прекрасно осознавая ложь каждого слова. Я был готов к ним, как никогда в жизни. Но страх, этот чёрный камень на душе, диктовал свои условия. С той стороны трубки долго молчали. Я представлял её лицо, её глаза, и мне хотелось провалиться сквозь землю. Наконец, она тихо и нехотя согласилась: «Хорошо. Будем друзьями».

Время, вопреки ожиданиям, не остановилось. Мы продолжали видеться на тренировках к военно-прикладным соревнованиям, ведь мы были в одной команде. Ирония судьбы — там, где всё началось, нам предстояло существовать в новой, неловкой реальности. Я, пытаясь заглушить боль, стал «идеальным связующим звеном» команды: шутил, организовывал, со всеми общался. Со стороны я, наверное, выглядел душой компании. Но внутри меня жило это неловкое и абсурдное чувство — осознание того, что я совершил глупейшую ошибку в своей жизни. Каждая совместная тренировка была пыткой. Я видел её смех, её увлечённость общим делом, и понимал, что никогда не переставал её любить. Те самые чувства цвели во мне с прежней силой, но теперь я сам возвёл, между нами, стену. Мы продолжали общаться, но прежней лёгкости и близости не было и в помине. Я был готов встать на колени и вымолить прощение за все свои грехи, но гордость и страх снова оказаться неправым сковывали меня.

И вот настал день долгожданных соревнований. Мы были на пике формы, сплочённая и сильная команда. Адреналин бил в голову, мы поддерживали друг друга, и на этом фоне наша личная драма отошла на второй план. Казалось, что могло пойти не так?

Как оказалось, могло. И жизнь, всегда готовая преподать жестокий урок, не заставила себя ждать. Произошло что-то пустяковое, какая-то мелочь на фоне общего напряжения — нелепое недопонимание, резко сказанное слово. И эта маленькая искра разожгла пожар такой силы, что всё рухнуло в одно мгновение. Мы наговорили друг другу обидных, колких слов. Глупо, несправедливо, больно.

Учебный год близился к концу, а между нами воцарилась ледяная тишина. Мы больше не здоровались в школьных коридорах, не перекидывались парой фраз на тренировках. Тот мостик, что я сам когда-то с таким трудом построил, был теперь не просто разобран — он был сожжён дотла. Мы стали чужими людьми, которые старательно делают вид, что между ними ничего и никогда не было.

Но моё сердце, глупое и верное, не понимало этих правил. Оно по-прежнему сжималось от боли при виде её красоты. Оно помнило каждый смех, каждую улыбку, каждый вечер у её подъезда, когда мир состоял только из нас двоих. Сердцу нельзя было приказать забыть. Оно знало, что между нами было всё.

А реальность была неумолима. Наступило лето, долгое, жаркое и бесконечно одинокое. Оно пролетело для меня в тоске и сожалении, под аккомпанемент назойливого стрекота кузнечиков, словно насмехавшихся над моим одиночеством. Я остался наедине с воспоминаниями и с горьким пониманием, что сам разрушил своё самое большое счастье.

III



Лето, которое я провёл в экзистенциальном одиночестве, промчалось, оставив после себя горький привкус. Я был окружён людьми: друзьями, знакомыми, шумными компаниями, где меня всегда ждали и были рады видеть. Со стороны моя жизнь казалась полной и яркой. Но внутри царила пустота. Я был как актёр на сцене, который смеётся и шутит, зная, что за занавесом — лишь тишина и одиночество. Эти люди были готовы пойти за мной на край света, но их тепло не могло растопить лёд в моей душе. Мне не хватало лишь одного пазла, одного-единственного человека, чтобы картина обрела смысл. Этим пазлом была Аня.

Именно в те бесконечные летние вечера я впервые взялся за ручку не для конспектов, а для стихов. Они рождались сами собой — наивные, неумелые, пропитанные тоской. Все до единого были адресованы ей. В них была меланхолия по утраченному раю, по тем временам, когда её смех был моим ориентиром. Но жизнь, увы, не книга, и перелистнуть страницу назад невозможно.

Каждый вечер я прокручивал в голове один и тот же мучительный сценарий: что, если бы мы могли вычеркнуть ту роковую ссору? Как бы мы провели это лето вдвоём? Куда бы поехали, о чём бы говорили, глядя на одни и те же звёзды? Эти мысли были сладким ядом, от которого становилось лишь больнее.

Но лето, как это всегда бывает, промчалось стремительно. Наступил сентябрь, а с ним — наш последний, девятый учебный год. Кто знал, что он нам готовит? Сердце сжималось от тревоги и надежды одновременно.

И вот я снова увидел её. Сначала украдкой, в школьном коридоре, потом — на возобновившихся тренировках. И со мной случилось чудо: в моём сердце, будто после долгой полярной ночи, взошёл рассвет. Я смотрел на неё и заново влюблялся — так же остро и безрассудно, как в тот самый первый декабрьский вечер. Каждая чёрточка её лица, каждый жест казались мне новыми и бесконечно прекрасными.

Но я, вечный пленник своих сомнений, медлил. Прошли сентябрь, октябрь… Лишь к ноябрю, когда первые снежинки закружились за окном, я набрался смелости и написал то самое, что долго вынашивал в душе: «Привет. Прости меня, пожалуйста, за все мои грехи. Я знаю, что всё случилось глупо. И я невероятно скучаю».

Каково же было моё изумление, когда я не встретил стену молчания или гнева. Оказалось, она не таила на меня смертельной обиды. Она приняла наш разрыв как данность, как одну из многих подростковых ошибок, через которые все проходят.

И почти сразу же, словно по мановению волшебной палочки, мы вернули то самое утраченное тепло. Мы снова стали днями напролёт болтать в сообщениях, гулять в парке, окрашивавшемся в зимние цвета, и простаивать целыми часами у её подъезда, невзирая на трескучий мороз. Моя жизнь вновь обрела смысл и краски. Я снова чувствовал, что важен кому-то по-настоящему. Было неизбежно, что мы вернём и отношения — ведь мы оба любили друг друга всё так же сильно.

Приближался Новый год — время чудес и надежд. Мы вместе гуляли по ярким, переполненным людьми магазинам, выбирая подарки родным. Мы шутили, строили планы и с детским нетерпением ждали праздника.

В сам канун Нового года мы отправились на прогулку. Город преобразился: повсюду сияли гирлянды, счастливые люди с покупками спешили по домам, а с ледяных горок доносился радостный визг детей. Эта атмосфера всеобщего ожидания чуда заряжала и нас. Мы строили планы на грядущий год, заготавливали поздравления друзьям и чувствовали, что впереди — только светлое.

И вот он настал — 2025-й. Ровно в полночь, под бой курантов, мы загадали желания. Казалось, перед нами лежит новый, чистый лист.

В саму новогоднюю ночь мы гуляли с друзьями. Небо разрывали сотни разноцветных фейерверков, мы жгли бенгальские огни, и их искры, казалось, были частичками нашего счастья. Мы обменялись подарками, и она сказала, сжимая мою руку: «Эти воспоминания останутся с нами навсегда». Над нами висел тонкий, изящный месяц — словно символ любви, которая, как мы верили, будет длиться вечно.

Все праздники прошли как в сказке — ярко и незабываемо. Но сказка, увы, закончилась слишком быстро.

Ничего не предвещало беды, когда я начал замечать первые тревожные звоночки. Её чувства стали угасать, словно костёр, оставленный без дров. Она стала холодной, отстранённой. Пропали её инициатива, горящие глаза, долгие разговоры. Она словно растворилась, оставив после себя лишь тень. На мои робкие вопросы: «Что случилось? Всё хорошо?» — я получал односложные, ледяные ответы: «Всё нормально. Никакого холода нет».

Для меня это превратилось в сущий ад — тяжёлые эмоциональные качели. Один день она могла быть почти прежней, а на следующий — снова недосягаемой. Я ходил по лезвию ножа, постоянно думая, что могло вызвать такую перемену. Моя собственная нервозность, мои попытки вернуть всё назад лишь усугубляли ситуацию, вызывая у неё раздражение и тревогу.

Так не могло продолжаться. В отчаянии, под грузом накопившейся боли, я написал ей длинное, горькое письмо. Я вывалил на неё всё своё неудовольствие, обвинил в безразличии, в том, что ей плевать на мои чувства, назвал её поступки невменяемыми.

Сообщение было прочитано мгновенно. Но ответа не последовало. В ту ночь во мне горела уже не любовь, а жгучая, слепая ненависть к её безразличию. Как можно было так легко уничтожить всё, что было между нами? Все эти разговоры, встречи, планы? Неужели им не было места в её сердце? Зачем сжигать мосты дотла?

Расплата наступила на следующий день в школе. Пощёчина, которую я получил, была не от неё, а от её верной подруги, всегда бывшей её тенью и в нашей команде. Удар был звонким и публичным. Это был не просто жест защиты — это был приговор.

Вечером пришло и официальное прощание от самой Ани. Короткое, обезличенное, как телеграмма: «Привет. Да, я к тебе безразлична. Наши отношения — ошибка. Прости».

После этого всякая связь оборвалась. В одно мгновение.

Во мне царило полное смятение. Всё рухнуло так абсурдно, так непонятно, что не находилось никаких логических объяснений. Не было громких ссор, ясных причин, последнего разговора. Просто… тишина.

И видимо, история была окончена. Поставлена точка. Не красивая и драматичная, а кривая, неразборчивая, оставляющая после себя лишь горький осадок недоумения и боль разбитого сердца...



IV



Зима выдалась на редкость холодной. И дело было не в лютых морозах или пронизывающем ветре за окном. Холодно было внутри, в самой сердцевине моего существа, потому что я знал — её сердце, которое когда-то билось в унисон с моим, теперь стало ледяной крепостью. Я снова погрузился в апатию, дни сливались в одно серое пятно, где единственными событиями были тренировки и бесцельное блуждание по дому.

В середине февраля случилась неожиданная отсрочка от этого заточения — я улетел на три недели в тёплые края. Казалось бы, вот он, шанс перезагрузиться: ласковое море, ослепительное солнце, пьянящий воздух, напоенный ароматами цветущих растений. Я видел потрясающие пейзажи, пробовал новую еду, пытался раствориться в этой новой реальности. Со стороны моя жизнь выглядела как картинка из заветной мечты. Но внутри, в самой глубине души, царило то же самое, знакомое до боли одиночество. Оно было лишь ярче подсвечено этим чужим солнцем.

Самые сильные приступы тоски накатывали по вечерам. У меня вошло в привычку уходить на пустынный пляж, когда солнце уже угасало и на небе зажигались первые, чужие звёзды. Я садился на песок, ещё хранивший дневное тепло, и в полной темноте, под монотонный аккомпанемент прибоя, пытался что-то чертить на песке. Единственным свидетелем моих душевных терзаний был одинокий фонарь, стоявший далеко на набережной. Его свет доходил до меня едва ли, тусклым, размытым пятном. Он казался таким же недосягаемым, как теперь была недосягаема Аня. Я мог часами сидеть, слушая, как волны накатывают на берег и с шипением отступают. Со стороны можно было подумать, что я погружён в философские размышления о вечном. Но нет. Все мои мысли крутились вокруг одного единственного человека. Я снова и снова прокручивал в голове тот вечер, когда всё разрушил, подбирая другие, правильные слова, которые могли бы изменить ход событий.

В один из таких вечеров, поддавшись отчаянию, я написал ей. Я излил всё своё раскаяние, умолял о прощении, объяснял, объяснял, объяснял… Она ответила быстро и, казалось, простила. Но это было не то прощение, что исцеляет. Это было формальное, казённое «ничего страшного», за которым следовала глухая стена нежелания общаться.

Прошёл всего месяц с нашего последнего разговора, но я увидел абсолютно другого человека. Её общение стало поверхностным, ледяным. Её не интересовало, как я, что я вижу, что чувствую. Я был для неё словно ветер — невидимая сила, которая иногда дует в спину, иногда мешает идти, но не заслуживающая ни внимания, ни изучения. Мои попытки завязать диалог, мои новые извинения разбивались о короткие, ничего не значащие фразы. Это был разговор со стеной, которая по своей природе не способна ни слышать, ни понимать.

Я отдавал себе отчёт, что прежнего не вернуть. Но во мне теплилась надежда, что время — лучший лекарь, и однажды я смогу вернуть хотя бы её доверие. Эти недели прошли в мучительной тревоге. Каждое её сообщение было для меня игрой в русскую рулетку: принесёт ли оно облегчение или новую боль?

Спустя пару недель после возвращения домой мне чудом удалось пробить эту стену. Мы разговорились, и беседа неожиданно затянулась далеко за полночь, до четырёх утра. Это был первый по-настоящему искренний диалог за долгое время. И он стал для меня одновременно и благословением, и проклятием. Он раскрыл множество пазлов, сложившихся в чёткую, ужасающую картину.

Горькая правда, которую я узнал той ночью, жгла изнутри. Оказалось, что наши возобновившиеся отношения были построены на жалости. Она не хотела меня обидеть, видя мои страдания. Это была сплошная ложь. На самом деле, как она призналась с пугающей холодностью, я никогда по-настоящему её не интересовал. Каждое её слово разрывало мою душу на части, но я цеплялся за этот диалог, понимая, что, вероятно, это последняя возможность услышать её настоящую, а не отстранённую.

В ту ночь мой мир окончательно поблёк. Краски жизни померкли, а радость казалась призраком, ушедшим в небытие. Но даже эта жестокая откровенность не стала для меня концом. Мой разум отказывался принимать правду. Я убеждал себя, что она говорит это специально, чтобы я отстал, что где-то в глубине она всё ещё ко мне неравнодушна. Этот болезненный разговор, вместо того чтобы поставить точку, дал мне глоток воздуха ложной надежды. Я снова был готов бороться, пытаться завоевать её сердце заново.

И диалоги продолжились. Да, они всё ещё были холодными, но сам факт их существования давал мне призрачную веру. Так мы продержались до конца марта.

И тогда она огорошила меня новостью: у неё есть «некий друг», и этому другу категорически не нравятся наши с ней разговоры. Для меня это прозвучало как приговор. Значит, она нашла кого-то другого? Того, кто не причинял ей столько боли? Того, кто занял место рядом с ней, которое я когда-то считал своим?

В тот вечер я испытал настоящую панику. Это был не просто холод отчуждения, это был ледяной ужас окончательности. Я впервые почувствовал, что конец этой истории не просто близок — он наступил, и я остаюсь за его чертой, один на один с пустотой.

Но прошло несколько дней, и случилось необъяснимое чудо. Она сама начала проявлять знаки внимания. Её сообщения стали теплее, в них появился интерес. Я пребывал в полном смятении. Что это? Новая игра? Почему она снова подпускает меня близко, после всех тех жестоких слов и упоминания о другом? Я следил за каждым её словом, но соблазн снова быть с ней, быть нужным, был сильнее здравого смысла.

Мы снова засиживались в переписке до трёх часов ночи. Она объяснила, что дала понять «тому человеку», что будет общаться с кем захочет. Для меня это звучало странно и неубедительно, но я, как голодный путник, готов был принять и эту кроху.

Какое-то время общение даже стало напоминать прежнее. Мы сближались, шутили, делились новостями. Казалось, лед тронулся.

Но последние прогулки апреля всё расставили по своим местам. Её поведение стало резко меняться. Она словно потеряла все разумные границы и наплевала на какое-либо уважение ко мне. Для неё стало нормой публично меня унижать, позволять себе колкие, язвительные замечания, даже бить и пачкать мою одежду в шутку, которая не была смешной. Порой она предлагала пойти гулять в самые странные и неуютные места, будто проверяя мою выносливость на прочность.

Возвращаясь домой после таких прогулок, я шёл один по тёмным улицам и не мог отогнать навязчивую мысль: «Зачем? Зачем я это терплю? Нужно ли мне это?»

Да, я любил этого человека. Любил до боли, до одури. Но я понял простую истину: так, без уважения и достоинства, нельзя не только любить, но даже и дружить. Любовь не должна быть унизительной.

И вот, после одной особенно тяжёлой прогулки, придя домой, сел на кровать и понял — всё. Во мне что-то щёлкнуло. Я долго любил, терпел, надеялся. Но у каждого есть свой предел. И у меня есть свои границы, которые она перешла очень много раз.

Я не стал устраивать сцен, не написал гневных писем. Я просто ушёл. Перестал писать, искать встреч, отвечать на её редкие, уже безразличные сообщения. Я просто ушёл вдаль, оставив за спиной призрак нашей любви, который из прекрасного воспоминания превратился в уродливую пародию. Иногда самое сильное слово — это тишина.



V



Во мне почти не осталось отчаяния. Осталась лишь тяжёлая, ясная уверенность в том, что всё кончено. Школа подходила к концу, и это был тот самый финал, если он ещё не наступил ранее. Я больше не собирался ничего писать, не пытался понять её характер или докричаться до стены, в которую она превращалась всякий раз, когда я говорил о своей боли. Мои слова о неприязни к такому отношению разбивались о её ледяное безразличие, словно их и не было.

Я долго и мучительно пытался отпустить, но тоска была искусным скульптором — она вновь и вновь воссоздавала её облик в моём сознании. Особенно властны были сны. Однажды мне приснилось нечто невообразимое. Мы гуляли той же старой компанией, смеялись, и вечером с Аней пришли к тихому, ясному компромиссу: мы любим друг друга, и, между нами, больше не будет ни обид, ни ссор. Сон был на удивление долгим и подробным, будто прожитый год. Я был счастлив в нём так сильно, что реальность сна затмила настоящую. Проснуться было равносильно падению. Первой мыслью, пронзившей меня, было: «Чёрт, это всего лишь сон!»

Я ещё несколько дней носил в себе этот ослепительный мираж. А вдруг? Вдруг это знак, и у нас ещё может что-то получиться? Но память тут же являла другие образы: её холодные глаза и унизительные шутки. Эти воспоминания сидели в горле занозами. Я понимал, кем она оказалась на деле — жалким и бездушным человеком, упивающимся своей властью.

Последний звонок приближался неумолимо, и с ним подходила к концу эта история. Я больше не давал ей терзать мою душу, в которой не оставалось ничего, кроме выжженной пустыни. Увы, финал был скован кривой нитью, не так, как рисовалось в самых светлых грёзах.

И вот он наступил — тот самый день. Все ликовали, обнимались, смеялись и плакали. А после торжества история тихо и незаметно завершилась. Не было кульминации, не было последнего слова. Мы просто разошлись по разным дорогам.

Я продолжал скучать, но постепенно научился забивать эту боль, как забивают гвоздём трещину, поскольку мы больше не виделись. Но были песни. Мелодии, что я слушал по ночам в наушниках, напоминали только о ней. Как слушать музыку, когда в каждой ноте образ её милый? Каждая мелодия - лишь эхо прежних дней?

За ту весну и половину лета я написал множество стихов. Все они были криком о боли расставания. Она переступила черту. Осознанно. Это был не случайный проступок, а её выбор — сжечь все мосты дотла, до белого пепла. Теперь между нами пролегла не просто обида, а бездна, которую не засыпать словами. И даже если бы я попытался всё исправить, воспоминания о блой боли остались бы навсегда...

Одним из таких стихов стал «Сон о несбывшемся рассвете». Рассвет в нём был олицетворением её возвращения, той самой надежды, что умерла во сне. Позже я написал целую трилогию — отчаянную попытку излить боль и наконец отпустить её.

Время шло. И однажды я понял, что это и есть самый настоящий конец. Мне стало неинтересно, как её дела, куда течёт её жизнь. Во мне исчезла нужда в возвращении этого человека.

Теперь я иногда, как чёрный кот, усаживаюсь на подоконник и смотрю на ночные звёзды. В эти тихие минуты я вспоминаю эту абсурдную историю, которая, однако, дала мне бесценный опыт. Я жаждал любить мир и людей в их чистоте, но, сорвав покровы иллюзий, узрел иное лицо бытия. Иногда тех, кому ты даёшь шанс, жизнь просто уносит вдаль. И ты бессилен что-либо изменить.




«Я ждал рассвет — он не снизошёл, не озарил мне путь назад. Жизнь — обман, любовь — мираж, счастье — всплеск в пустых руках».