Ч3. Глава 3. Белая ладонь Халльфры

Дорогой читатель! Вы открыли двадцать третью (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с первой главы. Помимо неё, там вы найдёте также аннотацию и предисловие к роману.

Если же вы оказались здесь в процессе последовательного чтения, я очень рада. Надеюсь, это означает, что вам нравится моя история!

Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 3. Белая ладонь Халльфры


Оллид спускался с горы. Ноги его осторожно ступали по крутым склонам, минуя незаметные ямы и острые грани камней. То и дело попадались на тропе следы Гиацу и более давние, укрытые снегом, — Мираны. Колдун хмурился, глядя на них, и шёл дальше. Ветер смахивал с горы снежную пыль, и та, подсвеченная солнцем, улетала прочь. Ярко блестели поседевшие склоны Диких гор, и лишь внизу разноцветными пятнами проглядывали деревья в осенних нарядах: жёлтые, рыжие, красные. Они прятались среди тёмной зелени елей и приветствовали колдуна, потрясая ветвями.

Вечерело и всё сильнее пахло морозом. Но Оллид знал, что это ненадолго: снег полежит дня три, а потом растает — рано ему укрывать землю. Раздавался под сапогами звонкий хруст, но быстро гас. Замерли горы, скованные внезапной зимой; стихли и гадурские вороны, и ничто больше не нарушало спокойствия Дикой гряды. Однако сердце Оллида билось тревожнее прежнего.

Что же делать с этой Мираной из Лисьей Пади? Ведь её уже никак не заставить забыть о встрече: даже Мевида такого бы не сумела. Поедет Мирана назад и всем поведает, что отыскала колдуна. И соберёт тогда Мьямир отряд и явится по душу Оллида… Легко управлять чужим вниманием, когда люди не знают, кто ты, и лишь мгновение назад впервые тебя увидели. Легко, когда в их сердцах не появилось места для тебя. Легко! Но с Мираной всё было иначе…

Нечасто приходилось видеть, как мёртвые, воспротивившись зову смерти, отправляются искать тех, кто мог бы помочь их близким. Зим десять назад на Лосиную гору явилась Тахиё, мать Гиацу. А теперь погибший воин привёл Мирану, и та упала без сознания к ногам Оллида. Даже Инга Серебряного за всю его долгую жизнь мёртвые посещали лишь трижды!

«Не пренебрегай просьбой мёртвого, Оллид, — учил старый колдун. — Мёртвые не отпрашиваются у Халльфры по пустякам. Ими движет огромная любовь к тем, кого они оставляют, и боль за их судьбу, ведь приподнявшие завесу смерти смотрят далеко… Возможно, выполнив просьбу мёртвого, колдун изменит мир».

Изменит мир… Гимри ни о чём не просил: не успел — его опалило рассветом. Однако и без того понятно, чего он хотел. Его устами говорит теперь Мирана, которую воин сопровождал в опасном походе: молит она ехать в Лисью Падь, спасать людей от тяжёлой болезни. И опять это злополучное княжество, опять при смерти чья-то дочь! И мало того — Мирана живёт в городе, построенном прямо на костях нескольких сотен тусарских воинов, которым колдун не сумел помочь. Будто сама судьба решила посмеяться над ним!

Оллид остановился и поглядел в ясное небо. Солнце уже не поднималось так высоко, как летом, и теперь то и дело цеплялось за какую-нибудь гору, и длинные сизые тени скользили по склонам. Мир был полон света и тьмы, и они сменяли друг друга по мере того, как солнце катилось дальше. И всё в этом мире будто пребывало в равновесии. Всё. Кроме самого Оллида.

Возникало перед ним, как наяву, лицо Мевиды в окружении густых каштановых кос, и узкие губы колдуньи насмешливо произносили: «Да, не ты проклинал гадурских воронов. Но ты так удачно живёшь рядом! Не думаешь, что все, кто там гибнет в поисках колдунов, на твоей совести?».

Нет, Оллид по-прежнему так не думал. Ведь он не звал этих людей, не просил их прийти и не ответственен за то, что они все погибли, пытаясь его отыскать! Да, он колдун, но это не значит, что он обязан помогать всем подряд, без отдыха лечить больных и разгребать чужие беды. Он просто хочет, чтобы его никто не трогал! Хочет жить: подальше от людей, от войн, от смерти — чужой и своей собственной.

Инг Серебряный повторял, что колдуны нужны миру для поддержания равновесия. Чтобы у людей оставалась надежда и кто-то всегда мог протянуть им руку помощи в самые тёмные дни, когда на пороге война или хворь. Но Оллид не соглашался. Он считал, что дай людям опору, они перестанут ходить на своих ногах. Только и будут сидеть да ждать, что явится колдун и избавит от трудностей.

А так всё идёт своим чередом: люди рождаются, болеют, воюют и умирают — как и всегда. Они делали это, когда Инг Серебряный ходил по земле и помогал страждущим, останавливая войны и излечивая больных. Они делают это, пока Оллид прячется в горах и ни во что не вмешивается. Они будут делать это до скончания времён, и неважно, есть колдуны на свете или нет их. Ничего не меняется! Так стоит ли помогать людям?

Оллид вздохнул, и облачко пара вырвалось у него изо рта, но тотчас рассеялось. Колдун зашагал дальше, легко ступая по скользкому снегу, и солнце, вынырнув из-за соседней горы, брызнуло ему под ноги. Засияло укрывшее склон полотно, похожее на россыпь драгоценных камней. Ударил в спину холодный ветер и быстро понёсся вниз, будто играл в догонялки. Но Оллид даже не заметил.

Нет, в Лисью Падь ехать совсем не хотелось, а вот помочь самой Миране, пожалуй, можно. Но что же делать с больной девочкой? Она ведь уже не встанет… Да редкая мать поверит таким словам. Всё будет допытываться: вылечишь, вылечишь? Вспомнилась Оллиду заплаканная княгиня, жена Рована, которая с немой мольбой взирала на Инга. Едва старый колдун предложил князю подарить дочери свои годы, эта женщина, не раздумывая, вскочила, готовая отдать хоть всю жизнь, лишь бы Улльгина поправилась. Пойдёт ли Мирана на такое? Оллид не сомневался: пойдёт. Да предлагать этот путь ему не хотелось.

Колдун хорошо помнил, как дорого заплатил Инг Серебряный за подобный договор.  Конечно, тогда всё было иначе: Фёнвар давно отправился в посмертные чертоги и успел вкусить мёда с длинных столов, за которыми пировали его предки и погибшие соратники. И оттого плата за голову хёгга оказалась столь высока, что затронула бесчисленные невинные жизни. Но Инара ещё дышит, ещё находится по эту сторону… Какую цену запросит Халльфра? И хватит ли у Мираны жизни, чтобы расплатиться с самой Смертью?

Ветер вдруг вернулся и бросил щепотку снега в лицо Оллиду, словно желая задержать. Колдун замер, прислушиваясь: тихий хруст раздавался по левую сторону от него. Кто-то медленно брёл по склону Лосиной горы, едва слышно приминая снег. Человек? Сердце Оллида заторопилось, и в ушах поднялся тяжёлый гул. Колдун глубоко вздохнул, пытаясь унять тревогу. С новым порывом ветра он одним движением легко повернулся влево, будто был легче листа на дереве. Но склон оказался пустым, лишь серебристые волны покрывали его каменные выступы.

Хруст, хруст. Хруст, хруст. Нет, это не человек: шагает иначе, и ног явно четыре. Стало быть, зверь. Как вовремя: ведь тогда, возможно, не придётся спускаться ниже и искать кого-то ещё. И судя по тому, как приминается снег, зверь достаточно крупный, и мяса хватит на всех.

Шаги приближались, и колдун стоял, не шевелясь. Хруст, хруст… Хруст, хруст, — всё громче и громче. И вот из снежного моря вынырнули сначала загнутые назад рога, а затем и вся заострённая серо-бурая морда. Баран! На вид — совсем молодой: рога ещё тонкие. Но брюхо уже упитанное, нагулянное за короткое алльдское лето. Сама судьба привела зверя к Оллиду!

Ничего не подозревая, баран вскарабкался выше по склону, но вдруг с удивлением обернулся. Колдун точно обратился в камень в этот миг. Даже ветер стих, не смея больше тревожить ни зелёный плащ, ни длинную косу. Баран смотрел сквозь Оллида и ощущал сильное желание спуститься, подойти туда, где недвижимо застыл колдун. Невыносимое томление разливалось по жилам зверя, и, не в силах противиться, он наконец сделал шаг вниз. Да тотчас остановился и замотал головой, будто хотел сбросить невидимые путы.

Оллид тоже с радостью помотал бы головой в надежде освободиться от напряжения, но не мог себе такого позволить. Барана испугают резкие движения, и он побежит быстрее ветра по крутому склону, осыпая вниз камни и снег. Лови его потом! И всё же сосредоточиться никак не выходило. Голова во время охоты должна быть пустой и лёгкой, но нынче в неё беспрестанно лезли мысли, мешая управлять волей животного.

Судьба барана, встретившего Оллида, — умереть. А какая судьба ждёт самого Оллида, встретившего Мирану из Лисьей Пади? Согласится он пойти с ней или не согласится — не важно… Колдун чувствовал, как по его жизни, к которой он привык и которую старательно защищал, пошла огромная трещина, и ничем уже не залатать её.

Где-то в Лисьей Пади гибнет множество людей, и неизвестно, можно ли им помочь. А Халльфра, должно быть, радуется, что полнятся её чертоги! И посмеивается, мол, какую хорошую плату взяла со старого колдуна за одну-единственную голову Фёнвара… Не упроси Инг воскресить мёртвого хёгга, никто и по сей день не знал бы, как забрать колдовскую силу. Не ходили бы лисьепадские князья по своему княжеству, не убивали бы ни в чём не повинных лекарей, и не плодились бы потом в народе бесчисленные болезни, которые некому лечить! И ведь остановить князей тоже не выйдет…

Оллид стиснул зубы: должен ли он в конце концов отвечать за ошибки Инга?! Старик убил Фёнвара и страшно мучился, а теперь все колдуны платят за то, что Халльфра позволила хёггу вернуться! Однако, как бы ни хотелось Оллиду обвинить друга, он понимал: все эти решения были лучшими из возможных. Наверное, и он сам поступил бы так же на месте Инга.

И всё же он не на месте Инга. Он — Оллид, сын Калли, скрывается в горах уже много зим. Брат Виллинар назвал бы его трусом. Но разве не хотеть смерти от рук братьев — трусость? Не желать подставляться под княжеское копьё — трусость? Беречь свою жизнь — трусость?!

Баран перестал сопротивляться и вновь пошёл вперёд. Копыта его уверенно ступали по снегу: хруст, хруст, хруст, хруст. Ближе. Ближе… Колдун перестал дышать и чувствовать своё тело — он уже видел самого себя из глубин тёмных бараньих глаз. И он был этим бараном, идущим на смерть. Рука Оллида коснулась горячей шкуры и мягко провела по ней, будто желала успокоить животное. Баран прикрыл глаза, отдаваясь судьбе, и лезвие ножа остро полоснуло его по шее.

На мгновение Оллида вышвырнуло из чужого тела ввысь, и стало так легко, невесомо и радостно, словно не существовало на свете большего счастья, чем свобода смерти. Но колдун быстро пришёл в себя и упал на колени, всё ещё сжимая в руке нож. Баран рухнул прямо перед ним, и снег тотчас покраснел и начал таять от горячей крови. Оллид тяжело дышал: ещё ни разу он не вылетал из тела животного вместе с его душой. И опыт этот был одновременно и пугающий, и… приятный.

Колдун поглядел в ясную голубую высь. Трусость ли — беречь свою жизнь? Да только для чего он бережёт её? В руках Оллида сосредоточено могущество, которым обладают лишь единицы — такие же, как он. Для того ли дано ему это могущество, чтобы он прятал его в горах?

Оллиду многое не под силу: наверное, даже сейчас он не смог бы остановить тусарское войско, идущее на смерть под предводительством Яргана, сына Калли… Однако это не значит, что он больше ничем не может помочь людям. Но ведь тогда придётся смотреть на бесконечные войны, которые затевают князья, на чужие трудности, болезни и гибель… Как же хорошо и спокойно вдали от этого!

Колдун поднялся. Он снял плащ, заткнул его за пояс, чтобы ненароком не испачкать в крови, и взвалил добычу на плечи. Голова барана печально свесилась. Оллид перехватил его покрепче и начал медленно взбираться на вершину. Идти с такой тушей было нелегко: мокрый снег выскальзывал из-под сапог, ненадёжные камни опасно качались — того и гляди подвернёшь лодыжку и кубарем покатишься по склону!

Но Оллид не боялся: Лосиная гора стала ему домом с самого первого дня в этом суровом северном краю. Он много раз оставлял её; бывало, даже путешествовал по миру, но неизменно возвращался, потому что ничто не любил так, как золотистые утра, расцветающие в холоде серебряных зим, и непроглядные горные ночи, полные изумрудных сияний в небесах.

И эта гора — единственная, которая никак не сдвигалась с места уже много сотен зим. Все остальные часто перемещались, путая приходившие сюда княжеские дружины и выводя их прямиком к развалинам Гадур-града. Но Лосиная, самая низкая и неприметная, с плоской, будто обрубленной вершиной, прикрываемая от ветров высокими соседями, не желала подниматься со своего места. Она была так похожа на Оллида! И он знал и любил каждый камешек на её склоне и мог бы идти с закрытыми глазами.

— Господин! — донеслось сверху. — Помощь нужна?

Гиацу с беспокойством следил за колдуном, раздумывая, спуститься ли навстречу. Семанин Лосиную гору не любил, и потому часто падал здесь, поскальзываясь на припорошенных снегом камнях.

— Нет, — отозвался Оллид. Он остановился, чтобы отдышаться, и поглядел на слугу: — Как наша гостья?

— Пыталась разговорить меня. Но я заверил, что скорее язык себе отрежу, чем выболтаю твои тайны. Я рассказал ей лишь про Фьягара, которого ты однажды вылечил. И про Улльгину, которую не спас даже Инг Серебряный. Тут она опять пристала: так Инг с Рованом из-за этого поссорились?

Оллид усмехнулся:

— Ей интересно. Это можно понять, — он продолжил подъём: до вершины оставалось совсем немного.

— Господин, как думаешь поступить?

— Думаю поручить тебе разделать барана.

Гиацу улыбнулся:

— Оно-то конечно. Но я про всю эту историю с Мираной-тан и Лисьей Падью.

Оллид наконец ступил на ровный каменный выступ, где ждал слуга, и снял тяжёлого барана с плеч.

— Какая добыча! — восхитился Гиацу. — Надолго хватит! — и вновь уставился на колдуна: — Так что скажешь?

— Не знаю, Гиацу. Я что-то устал… — Оллид отёр руки о снег и указал на убитого барана. — Займись-ка нашим обедом. А я отдохну немного, договорились?

И утонул во мраке.

Он медленно брёл по проходу, привыкая к темноте после яркого солнца, и думал, что в самом деле кошмарно устал. Как хорошо, что есть Гиацу, на чьи плечи можно переложить часть забот! Семанин любит вкусно поесть и прекрасно готовит: срежет с барана самые сочные куски, сварит их как нужно — за еду нечего волноваться!

Пещера была едва освещена: пламя в очаге уже затухало. Колдун нашарил лежащую в проходе стопку дров и занёс её внутрь. Мирана не спала, и её серьёзные серые глаза тотчас обратились к Оллиду. Лучше бы смотрела она в другую сторону… Он положил несколько поленьев в огонь, и тот сделался сильнее и ярче.

— Гиацу разделывает барана, — сообщил колдун.

Он вытянулся на свободной каменной лавке и поглядел в потолок, по которому сновали пятна — такие же рыжие, как волосы Мираны. Женщина хранила молчание. Оллид повернул голову и устремил на неё пристальный взгляд:

— Что ты скажешь князю, когда вернёшься домой? Поведаешь, что встретила колдуна, но он отказался идти с тобой?

Брови Мираны удивлённо взметнулись:

— С твоих слов я поняла, что князь хочет убить тебя. Если я скажу, что встретила колдуна в горах, тогда Мьямир снарядит сюда людей. И не с богатыми дарами, а с мечами и копьями. Так зачем мне говорить ему это?

— И ты не скажешь, даже если я не помогу тебе?

— А ты не поможешь?

Оллид не отвечал, и лицо его, хоть и освещённое пламенем, казалось тёмным и печальным. «Чего ты стоишь, гостья из Лисьей Пади? — гадал он. — Сдашь ли меня князю, если я не стану тебе помогать?». Мирана опустила голову и тихо промолвила:

— Что ж… Ты уже помог мне, Оллид, сын Калли. Ты не бросил меня умирать в снегу, приютил, напоил целебным отваром и вот-вот подашь баранину на обед. Мне ли быть на тебя в обиде?

Губы Оллида дрогнули, но лицо осталось серьёзным:

— А если князь станет пытать тебя?

— С чего бы ему это делать?

— Думаешь, Мьямир поверит, что ты без посторонней помощи выжила в Диких горах?

Мирана задумалась:

— Я скажу, что Гимри вывел меня. Ведь это отчасти правда.

— Отчасти правда, но отчасти — ложь, — Оллид прищурился: — Сможешь ли ты, такая искренняя, лгать в глаза князю?

— Что ж ты предлагаешь? — Мирана вскинула голову. — Да и почему Мьямир должен прибегнуть к такому? Я с ним в хороших отношениях. Неужто ненависть его столь велика, что он способен насмерть замучить за любые сведения о тебе?

— Я в этом не сомневаюсь.

— Ты ведь не знаешь его! — горячо возразила Мирана. — Сидишь в своих горах десятки зим и судишь о людях, которых никогда не видел.

Печаль заплескалась в глазах Оллида:

— Похвально, что ты так хорошо думаешь о других. И ты права: я не знаю Мьямира. Однако я знаю, за что он проклят, и этого достаточно, чтобы судить о самом князе.

Мирана развела руками:

— Мы заговорили о вещах, в которых я не разбираюсь. И тут я не могу с тобой спорить, ведь ты не раскрываешь мне всей правды, — она некоторое время глядела на Оллида, а затем добавила: — Я бы хотела заверить тебя в чём угодно, лишь бы ты согласился помочь… Но мне неведомо, как именно Мьямир станет пытать меня и чем угрожать. И оттого, боюсь, что не могу обещать тебе своего молчания.

— Понимаю, — кивнул колдун. — Ты отвечаешь честно, и это дорогого стоит.

Он вновь уткнулся взглядом в потолок пещеры. В повисшей тишине слышно было лишь как свистят и трещат дрова да тяжело дышит спящая девочка. Мог ли Оллид что-нибудь сделать для неё? Он вздохнул и промолвил:

— Мирана, я тоже не могу обещать своей помощи. Твоя дочь умирает: ты принесла её слишком поздно. Явись ты с ней раньше, было бы легче… — колдун посмотрел на гостью: в серых глазах — ни слезинки, только еле заметное отчаяние в самой глубине. И Оллид тихо добавил: — Я попробую позвать её обратно. Но будь готова, что у меня не получится.

Мирана прерывисто выдохнула:

— Так ты поможешь?

— Ты меня слышала? — переспросил колдун, и пламя костра между ними резко дёрнулось, точно ударенное. — Твоя дочь умирает. Будь готова, что у меня не получится помочь. Но я попытаюсь.

— Да… да, конечно, — закивала Мирана. — Я всё поняла.

Оллид вновь отвернулся и на сей раз прикрыл глаза, не желая больше смотреть ни в потолок, ни на полную бессмысленных надежд женщину. Ему хотелось лишь одного: немного вздремнуть. Раз уж придётся заниматься лечением, то стоит набраться сил. Мирана неуверенно уточнила:

— Я могу что-то сделать?

— Дай мне поспать, — отозвался Оллид.

Не открывая глаз, он достал заткнутый за пояс плащ, расправил его и укрылся, словно одеялом. И тьма, в которой никто ничего от него не хотел, наконец обступила Оллида плотным кольцом.

Мирана подождала немного, хотя и сама не знала, чего ждёт. Со стороны колдуна не доносилось ни звука, будто его вовсе здесь не было. Тихо потрескивали дрова в очаге, и крохотные искры порой вылетали прочь, но гасли, даже не достигнув холодной каменной поверхности.

Мирана наклонилась к дочери, в который раз за день прислушиваясь к тяжелому дыханию. Раньше оно было еле уловимым, и приходилось всматриваться, поднимается ли грудь Инары, чтобы понять наверняка, жива ли дочь. Теперь же она дышала так, словно что-то мешало ей, и оттого тревожно билось сердце матери. Как ни пыталась Мирана спорить с очевидным, но Инара в самом деле покидала мир живых. Дарангар перед смертью дышал так же тяжело, и такие же точно свисты вылетали из его впалой груди…

Тяжёлые мысли всё крутились и крутились в голове, пока Мирана не встрепенулась: надо бы и на свежий воздух выйти. Пусть Инара полежит пока тут: вряд ли она проснётся и заплачет, а, значит, и Оллиду не помешает. Хотя в этот миг казалось, что колдун не пробудится, даже если гора сойдёт со своего места. Женщина поглядела на его неподвижную спину, прихватила с лавки одеяло и выскользнула прочь.

Гиацу снаружи уже заканчивал разделку барана, и часть мяса варилась в котле. Костёр, разведённый прямо на выступе, спокойно облизывал железные стенки, и никакие ветра не беспокоили его. Семанин подвесил распоротое животное на единственном валуне Лосиной горы — там же, где находился вход в неё, и быстрыми уверенными движениями срезал мясо в ещё один котёл. Внимательные узкие глаза на миг обратились к Миране, возникшей в тёмном проёме, и Гиацу покачал головой: как же странно видеть в этих диких местах кого-то, кроме господина. Десять зим они провели здесь с Оллидом, и никто не нарушал их уединения. Теперь семанин глядел на явившуюся к ним женщину и не мог понять, что он чувствует: радость или всё же тревогу?

— Гиацу, — обратилась к нему Мирана, — давай я помогу тебе чем-нибудь?

— Да я уж почти закончил, госпожа.

— Жаль. Хотела занять руки.

— Разве что… — Гиацу хитро сощурился: — Ты, госпожа, может, выделывать шкуры умеешь? Солнце садится, я сам справиться не успеваю, — и он кивнул на баранью шкуру.

Женщина виновато улыбнулась:

— Нет, такому я не обучена.

— Ну, тогда отдыхай.

Мирана неловко потопталась на месте: она чувствовала себя обязанной что-то сделать для приютивших её людей, да не могла придумать, что. По всему выходило, будто она — большая обуза: корми её, помогай… Не привыкла к такому дочь Винлинга: она всегда сполна платила за любое добро. А тут вдруг не может.

Вздохнув, Мирана отошла от семанина и поглядела вокруг. Медовый закатный свет разливался по горным хребтам и стекал по золотистым склонам в потемневшие долины. Внизу, у подножия, сумерки уже обнимали деревья и баюкали травы, торчавшие из-под белого полотна. Студёный ветер бродил меж стволов и стряхивал снег, прилипший к веткам, но высоко подниматься не спешил, и на вершине Лосиной горы он лишь еле заметно касался краёв одежд. Да отчего-то это казалось затишьем перед бурей.

Мирана поёжилась и плотнее закуталась в шерстяное одеяло, наброшенное поверх тёплого плаща. Но холод всё равно сочился со всех сторон. Женщина осторожно подошла к краю выступа. По неровному склону сбегали следы шагов: вниз шли лёгкие, а назад поднимались тяжёлые — под весом добычи. Но ветер потихоньку забрасывал всё снегом, и к утру, должно быть, следов не останется вовсе. Взгляд Мираны скользнул дальше, к объятым сумерками деревьям у подножия… Где-то там, наверное, ждала хозяйку верная Ерка. Мирана обеспокоенно повернулась к семанину:

— Скажи, Гиацу, когда ты поднимался сюда, не повстречалась ли тебе серая лошадь?

— Повстречалась, госпожа.

Мирана вздохнула:

— Оголодает она там, милая…

— Ну, это вряд ли, — возразил семанин. — Лошади — умные. Они и снег разрыть могут, чтобы до травы докопаться. И кору деревьев погрызть. Седло бы с неё снять, чтоб спину зазря не натирало, и узду тоже… Но никто сейчас вниз спускаться ради этого не станет. Я занят готовкой, Оллид-тану отдохнуть надо, а ты себе шею сломаешь на склоне.

— Ты прав, — нехотя согласилась Мирана.

Она уже успела до этого пройтись по вершине в поисках отхожего места, и едва не подвернула лодыжку на камне, выскочившем из-под ног. И подумала тогда: неужели колдун и его слуга привыкли к столь суровым условиям? Ну да человек ко многому привыкает…

— А вот скажи, госпожа, — заговорил Гиацу. — Был ли в вашем отряде конь — весь гнедой, с чёрной гривой и белым пятнышком на лбу?

Мирана в волнении обернулась:

— Да! Ты видел его? Это конь погибшего Гимри, моего самого верного воина. Наверняка там в седельных сумках есть кое-что из подарков для Оллида!

— Вот как… Стало быть, хозяин коня мёртв, — задумчиво промолвил Гиацу, но добро в седельных сумках его мало занимало: — Как думаешь, госпожа, не обидится этот Гимри, если я заберу коня себе?

Мирана грустно улыбнулась:

— Думаю, нет. В вас есть что-то общее. Как он преданно служил сначала моему отцу, а потом и мне, так и ты преданно служишь своему господину.

— Тогда решено! — просиял семанин. — Если конь дождётся меня, будет моим. А как его кличка?

— Мар.

— Прямо как в имени одного из ваших князей — Марнуга, — заметил Гиацу, вернувшись к нарезке мяса. — Господин ещё помнит язык Древних. Он говорил мне, что «Марнуг» означает «верный путь», и никогда ранее это не звучало большей насмешкой, чем в имени князя Марнуга, который завёл своё войско в Гиблую топь. «Нуг», как и «нук» в имени Ринука, сына Рована, это «путь». Просто кто-то говорит через «г», кто-то через «к». А раз так, стало быть, «мар» — это «верный».

Мирана изумлённо вскинула брови:

— Сколько всего тебе известно! Даже я не знаю таких вещей. У нас мало кто помнит истинные значения имён.

— Оллид-тан много чего рассказывал. А я внимательно слушал.

— А что тогда значит «ри» в имени Ринука?

— А это часть слова «война». Так что, пожалуй, имя князя можно перевести как «воинственный путь». Близко по значению к алльдскому «ринуться», правда?

— Стало быть, и в имени Гимри было что-то про войну… — протянула Мирана. — Что ж, подходящее имя для воина! А что может означать «гим», не знаешь?

— Не знаю, — покачал головой Гиацу. И добавил: — А вот в твоём имени, госпожа, есть слово «мир», которое на алльдском то и значит — «мир». В противоположность войне.

— А имя твоего господина как переводится?

— А это, может, он сам тебе как-нибудь скажет, — усмехнулся Гиацу.

Он отложил нож, отёр руки и подошёл к похлёбке, варившейся на огне. Достал из-за пазухи мешочек с заготовкой из сушёных кореньев и трав и неспешно насыпал в котёл. Оллид делал много подобных смесей, собирая и высушивая растения всё лето. Как удобно было зимой просто добавлять их в кипящую воду и быстро получать вкуснейшую похлёбку! Гиацу убрал опустевший мешочек и обвёл взглядом темнеющие горы:

— Эх, быстро как темнеет! — посетовал он. — А мне ещё шкуру солить. Не люблю в ночи возиться.

— Многому тебя научил твой господин, — поразилась гостья. — Ты же вряд ли умел выделывать шкуры, когда мальчишкой попал в рабство?

— Этого не умел, — согласился семанин. — А вот я тебе, Мирана-тан, как-нибудь приготовлю рыбную похлёбку — жирную, сытную, прям как у меня на родине варили. Рыба, конечно, тут другая, а всё равно с ума сойти как вкусно! Этому меня ещё отец обучал, — и помолчав немного, Гиацу обернулся к Миране и вдруг спросил: — Зачем тебе ехать обратно в Лисью Падь, госпожа?

— Как это — зачем?

— Князь не поверит тебе и запытает до смерти, — пояснил Гиацу. — Да и не доберёшься ты одна. Отсюда до Лисьей Пади знаешь сколько? И путь пролегает через Тёмный лес, который у вас в княжестве нарекли Живолесьем. Рискнёшь ли ты через него ехать? Это Оллид-тан не боится Тёмного леса. Но он колдун, а мы с тобой простые люди, госпожа. Я там даже травы собираю с опаской.

Беспокойный ветер налетел на пологий выступ горы, разворошив снег и кинув его во все стороны сразу. Мирана нахмурилась. Она и сама переживала о том же: что не доедет до Лисьей Пади — загрызут её голодные волки или страшный лес сомкнётся стеной. И всё же…

— Ведь меня ждут дома, — заспорила она.

Гиацу с грустью глянул на неё:

— Та самая знахарка?

— Не только. Многие люди ждут и надеются, что я приведу колдуна. Они умрут, если я этого не сделаю…

— Но если ты не приведёшь колдуна, зачем тогда ехать?

Мирана подтянула съехавшее с плеч одеяло и огляделась, пытаясь понять, в каком направлении Лисья Падь. Солнце в Диких горах садится и встаёт едва ли не в одном месте: сложно определить стороны света. Но юг, пожалуй, вон там. И Мирана устремила взор туда, где за многими лесами, полями и горами раскинулось Лисьепадское княжество.

Сотни зим прочно стоят его крепости, защищаемые верной дружиной, и крепко держат князья власть в своих руках. Едут по лисьепадской дороге в города торговцы со всего света — конечно, меньше, чем прибывает морем в Тюлень-град… Ну да пока с горнским князем мир, и он не перекрывает единственный путь от Риванского моря вглубь алльдских земель, торговля процветает и в Лисьей Пади. И шумят переполненные пёстрые площади, и предлагают торговцы заморские товары, диковинные платья с нездешним кроем да драгоценные камни.

А весной зацветут яблони, высаженные по всей Ощрице, и сладким белым облаком накроет тогда город за дубовой крепостью! Пожалуй, это покрасивее драгоценных камней, да только исчезает быстро. Пройдёт дней десять, подует ветер и понесёт по дворам белые лепестки: станут они кружиться в воздухе да устилать путь под ногами: куда ни пойдёшь — всё тебе белая дорога!

— Гиацу, там ведь мой дом. Разве ты не хотел бы к себе домой?

— Я — дело иное, — возразил семанин. — Но знай я, что меня дома могут убить, десять раз бы подумал, ехать ли туда!

Мирана молчала, с тревогой глядя вдаль.

— Вот господин мой такой же упрямый, — покачал головой Гиацу, возвращаясь к мёртвому барану. — Я сколько раз Оллид-тану говорил: поехали туда, где нет никаких лисьепадских князей. А он говорит: не поеду, тут мой дом. Я ему говорю: поехали туда, где урожаи дважды в году собирают! А он мне: не поеду, я люблю, когда холодно. Ну вот и ты туда же!

— Гиацу, да что же я у вас, приживалкой буду? — Мирана обернулась к нему в недоумении. — Негоже мне. У меня есть свой дом, добро, слуги…

Глаза Гиацу сверкнули:

— Уедешь ты в свою Лисью Падь, Мирана-тан, явится оттуда князь с дружиной и станет рыскать по Диким горам в поисках моего господина. Лучше оставайся с нами, раз уж приехала, — голос семанина смягчился: — Заодно и язык Древних подучишь. Узнаешь, может, у Оллид-тана, что твоё имя означает.

— Ну, Гиацу, стоит мне прикорнуть, как ты уже гостей к нам на вечное житьё зазываешь!

— Господин! — виноватая улыбка расплылась на лице семанина: — Не суди меня строго. Ты ведь знаешь, что может случиться, если Мирана-тан отправится назад. Да и нам, может, повеселее будет?

Оллид стоял у входа в гору, и вид у него был хоть и помятый, но отдохнувший. Колдун сменил простую рубаху, в которой нёс на себе барана, на свежую, расчесал волосы и переплёл косу. Зелёный плащ, как и всегда, был закреплён на шее, и сверкали золотистые завитушки с кроваво-красного подклада. Оллид усмехнулся и покачал головой:

— Торопишься ты, Гиацу, — он перевёл внимательный взгляд на Мирану: — Да и ты сам слышал: гостья наша домой хочет.

Поднялся холодный сильный ветер. Он задул Миране в спину и разметал по плечам рыжие волосы. Но она лишь молча поправила одеяло озябшими руками. Колдун подошёл ближе и заглянул в котёл:

— Похоже, обед готов. Пахнет чудесно! Гиацу, оставь барана: на этой вершине его никто не посмеет тронуть, а мясо на холоде не испортится. Давай-ка поедим наконец.

Он достал толстые рукавицы и бросил одну слуге. Вдвоём они втащили тяжёлый котёл в пещеру, не расплескав ни капли, и поставили у тлеющего очага. Оллид принялся подкладывать дрова и раздувать пламя, чтобы светило и грело, а Гиацу — наливать похлёбку в миски. Он сунул в каждую по ложке и протянул одну гостье, другую господину, а третью взял себе, и все в молчании принялись за еду.

Оллид и Гиацу, хоть и были голодны, но ели не спеша, и Мирана, прислушиваясь к мерному стуку ложек, тоже старалась не торопиться. Но сердце её взволнованно стучало. Она надеялась, что колдун возьмётся за лечение Инары сразу после еды, и оттого ловила каждое его слово, но сама не желала отвлекать разговорами и расспросами, чтобы не отсрочить самое важное.

Трещал костёр, сновал из стороны в сторону, протягивая огненные языки то к одному человеку, то к другому, но так ни до кого и не дотягиваясь. Дёргались тени, живущие на каменных стенах: они льнули к людям, а потом вдруг отскакивали прочь, словно не могли найти покоя. Бормотал что-то ветер, гулявший по Лосиной горе, и слышно было, как он усиливается от залетающего снаружи холода, но быстро вновь успокаивается и оседает в проходе.

Наконец миски опустели, и даже в Инару было насильно влито несколько ложек жидкой похлёбки. Гиацу поднялся:

— Я всё-таки закончу с бараном, пока совсем не стемнело.

— А кто будет посуду мыть?

— Оллид-тан, ну зачем мыть? Сегодня снег выпал. Давай я их просто снегом протру.

— Я могу помыть, — неожиданно предложила Мирана, и колдун со слугой изумлённо повернулись к ней. — Ну… а что? — смутилась она. — Я только не знаю, где. Если не нужно спускаться по скользкому склону, я готова помочь. Заодно, может, там и ополоснуться можно?

Оллид с Гиацу переглянулись.

— Что ж вы думаете, я посуду мыть не умею? — улыбнулась Мирана. Она решительно встала и взяла грязные миски. — Куда идти?

— Не в твоих умениях дело, госпожа. И не в скользком склоне, — нарушил наконец молчание Гиацу. — Идти к воде придётся вглубь горы. Не испугаешься ли? Я вот туда ходить ужасно не люблю. Всё мне кажется, будто там кто-то бродит рядом и разговаривает.

Улыбка Мираны дрогнула, став немного натянутой, но женщина лишь крепче сжала миски:

— Я не из пугливых! — заявила она и, скользнув взглядом по костру, добавила: — Хорошо бы только огонь с собой взять. Чтоб я посуду не растеряла.

Оллид поднял брови, но промолчал. Он встал и выудил из тьмы прохода толстую палку, обвязанную тряпкой. Макнул её в ведро с жиром, поднёс к огню, и тряпичный конец тотчас вспыхнул.

— Я провожу тебя, — сказал колдун.

Мирана кивнула и прихватила дорожную сумку, в которой лежала запасная одежда:

— Ополоснуться ведь там можно?

Лицо Гиацу вытянулось:

— Госпожа, и ты даже русалок не опасаешься? Уже темнеет, а вы, алльды, не любите купаться в ночной воде.

— Вряд ли русалки живут в этой горе.

— Почему же? — возразил семанин. — Оллид-тан говорит, что вся вода в мире связана. И приплыть они могут откуда угодно.

Мирана не отступила:

— Что ж, если русалки приплывут за мной, тогда не придётся переживать, что я поведаю о вас Мьямиру, — она вскинула голову, глядя на колдуна: — Веди.

Оллид еле сдержал улыбку. Однажды и он сам ответил так же Нилльяде, жене Даллиндура, когда она вздумала пугать его русалками: сказал ей, мол, заберут нас, так не придётся тебе терпеть меня и моего слугу за своим столом. Но Оллид не боялся, потому что был колдуном. А Мирана — простая женщина. Но он тут же одёрнул сам себя: простая, да не простая. Воля у неё твёрже Лосиной горы: решилась ведь отправиться в такую даль — почти на верную погибель… Хоть женщина и не призналась в этом прямо, Оллид видел: весь поход — её затея. Мирана не испугалась ни опасной дороги, ни колдуна, ни князя, ни даже русалок. Казалось, она не дрогнет и перед самой Смертью! И, глядя в такие решительные серые глаза, Оллид вдруг с удивлением осознал, что Мирана ему нравится. Но скорее погнал прочь эти мысли.

— Не беспокойся: здесь тебя никто не тронет, — заверил он.

И шагнул во тьму, разгоняя её огнём. Мирана с сумкой и мисками поспешила следом. Они шли в молчании, и за ними по пятам крались тени: длинные и тонкие, когда проход расширялся, и короткие и толстые, когда он сужался. Не слышалось никаких голосов, которыми пугал Гиацу: напротив, тишина горы давила на уши, и даже звуки шагов тонули в ней. Не раздавалось шуршания колдовского плаща, не трещала пылавшая головня в руке Оллида. Миране казалось, что она и дыхания своего не слышит.

Вскоре дорога круто пошла вниз, и пришлось держаться за неровные выступы стен, чтобы ненароком не упасть. То и дело попадались вязанки дров и развешанные прямо в проходе шкуры животных. Какие огромные запасы скопил здесь Оллид! Мирана осторожно касалась шкур, с изумлением отмечая: сухие и мягкие. Да и в самой горе было сухо и по-своему уютно, и тёплый ветер, будто верный пёс, сопровождал двух путников сквозь мрак.

Наконец впереди послышалось журчание воды. Дорога убегала дальше, но звук раздавался совсем близко: он шёл из пещеры, вдруг возникшей справа. Оллид нырнул туда, озарив светом высокий потолок и удивительно гладкие стены, по которым тотчас закачались отблески воды. Маленький ручеёк вытекал прямо из камня, заполнял собой небольшое углубление — в котором, верно, можно помыться, — и убегал прочь, скрываясь под основанием одной из стен. Оллид воткнул головню в расщелину в полу и обернулся к женщине:

— Здесь я тебя оставлю. Ты же наверняка хочешь, чтобы я поскорее занялся твоей дочерью?

Мирана облегчённо выдохнула: всё это время она боялась, что колдун передумает, и в то же время не желала мешаться. Гарунда, к примеру, не любила, когда её отвлекают: «С больным надо остаться с глазу на глаз, и чтобы никто под руку не лез». Конечно, Оллид для Мираны совсем незнакомый человек, но она не колебалась ни мгновения, доверяя ему дочь: если и есть хоть какая-то надежда для Инары, то она, пожалуй, лишь в руках колдуна. Да и заняться пока есть чем: вот миски помыть и самой ополоснуться наконец…

Оллид всё ещё стоял возле пылающей головни. Пламя освещало колдуна только снизу, а лицо покрывали глубокие тени:

— Вопреки словам моего слуги, в этой горе тебе нечего опасаться, — заверил он тихо. — Но я прошу тебя не гулять по ней, когда закончишь. Ты потеряешься, и мне придётся долго искать тебя. Возвращайся сразу. Просто иди по проходу влево и попадёшь к нашей пещере.

— Хорошо, — кивнула Мирана.

Оллид шагнул во тьму.

— Подожди! — изумлённо позвала женщина. — Ты пойдёшь назад без огня?

Раздался негромкий смешок:

— Это мой дом, Мирана. Мне не нужен свет, чтобы идти.

И мгла поглотила колдуна, будто он всегда был её частью и лишь на время принял человеческий облик. Дрожь прошла по телу Мираны. Она схватила головню и кинулась к выходу, да Оллида уже и след простыл. Бесконечная тишина окутывала проходы Лосиной горы, и только ветер вдруг донёс едва различимый шёпот, шедший из каменных недр. Мирана поёжилась и отступила обратно в пещеру.

Внутри почти неслышно журчала вода, и её серебристые отблески успокаивали поднявшиеся тревоги. Гладкие стены венчал сводчатый потолок без единой трещинки. Негде было копиться теням, так любившим углубления в каменных неровностях. Лишь длинная напряжённая тень самой Мираны дрожала в волнении, и окружали её танцующие отсветы пламени.

Женщина воткнула головню обратно и поглядела на ручей. Тот казался очень тёмным, и одному Мьягруну — повелителю морских волн и пресных вод — было известно, насколько здесь глубоко и не прячутся ли в самом деле на дне русалки. Но Мирана тряхнула головой и стала раздеваться. Она храбро подошла к углублению и наклонилась, чтобы тронуть рукой воду. Крупные круги побежали по её прохладной поверхности, и Мирана, не раздумывая больше, скользнула туда целиком.



* * *



Оллид устало опёрся спиной о стену: бесполезно! Жизнь Инары была похожа на почерневшие угли, в которых не осталось ни жара, ни даже остатков тепла. Как ни раздувай их, а всё равно не загорятся. Колдун потерял счёт времени: давно ли он сидел над девочкой, пытаясь отвести её от порога Халльфры? Давно ли ушла Мирана? Стемнело ли уже? Гиацу тоже не возвращался: должно быть, возился с бараньей тушей…

Внутри Лосиной горы всегда царила ночь, и не достигали её узких проходов ни рассветные, ни закатные лучи. А тишина каменных недр заставляла потухать все звуки, которые могли залететь снаружи. И оттого колдуну казалось, будто никого больше не было на свете: только он и девочка, которую желает забрать Смерть.

Полено в очаге накренилось, оседая, и сноп ярких искр поднялся ввысь вместе с дымом. Быстрее, тревожнее забегали тени по пещере, и Оллид вдруг отчётливо понял, что время Инары подходит к концу. Колдун вздохнул и повернулся к девочке. Снова положил руку ей на грудь, пытаясь ощутить хоть что-то за угасающим биением маленького сердца. Но на ум упорно приходил один-единственный образ: высохшее русло реки. Это русло опустело уже так давно, что земля потрескалась, и никакие дожди, проливаемые небом, не способны его наполнить теперь.

Оллиду стало жаль Мирану, которая так надеялась на чудо. Пришла бы она хоть немного раньше!.. Странная это была болезнь: больше всего она походила на скопившуюся белую пыль. Приложить усилия, задуть яростным ветром, чтобы смести её прочь, и у многих бы получилось поправиться. Да только под слоем пыли можно и не найти живого человека, если он слишком долго пролежал в объятиях хвори. Инара, конечно, ещё дышала… Но то были уже последние вздохи: вот-вот оборвётся её короткий путь. Как тяжело, наверное, терять детей!

Колдун поднялся и, оставив девочку лежать на каменной лавке, вышел прочь. Задумался на мгновение, не отправиться ли за Мираной: вдруг она заплутала в горных проходах? Но ноги сами понесли в другую сторону — туда, где уже взошли звёзды над укрытой серебром Дикой грядой и где чёрный ветер без устали сновал по заснеженным просторам.

Гиацу давно закончил и теперь грел над огнём озябшие руки. Пламя едва теплилось, и семанин, не желавший идти за новыми дровами, чтобы не тревожить Оллида, радостно обернулся на звук шагов. Но тотчас сник, увидев лицо господина:

— Не вылечить девочку, да, Оллид-тан?

Колдун молча покачал головой. Он подошёл к краю выступа и остановился: перед ним раскинулся объятый тьмой мир, над которым рассыпались тысячи звёзд. Ярко горят огни чертогов Халльфры: ничто в мире не способно погасить их света… И колышется меж ними зелёное сияние. Оно волнуется, дрожит, переливается из изумрудного в аметистовый и обратно, и звёзды меркнут в сравнении с ним.

Гиацу встал рядом. Он тоже поднял голову вверх, с восхищением глядя на разноцветное облако: десять зим прожил семанин в Диких горах, а всё никак не мог привыкнуть к такому.

— Небесный Лось побежал по своим делам… — промолвил Оллид. — И полетела пыль из-под его копыт…

Гиацу печально улыбнулся:

— Я порой думаю, что посмертные луга Семхай-тана не так уж и далеко. Быть может, их даже видно из окон чертогов Халльфры. Смотри, господин: эти сияния двигаются так, будто ветер гуляет по цветущим небесным лугам. И шепчутся там зелёные травы да яркие лиловые цветы…

Но набежала вдруг на эти травы и цветы серая хмарь, и задул холодный, пронизывающий ветер. Гиацу нахмурился и принялся с тревогой озираться по сторонам. Но колдун не отрывал взгляда от облака: оно росло так быстро, что вскоре заполнило собою полнеба.

— Господин, смотри! — ахнул семанин, но Оллид и так смотрел.

Над замершим ночным миром возвышалась бледная женщина. Капюшон плаща покрывал её голову, но лицо оставалось видно, и не было на нём ни носа, ни губ. Лишь остатки истлевшей кожи едва обтягивали череп, и тьма глядела из провалов глазниц… Сама Халльфра явилась к Лосиной горе!

Ветер неистово бил по выступу, на котором стоял Оллид: в этот миг никто из живущих не сумел бы совладать с разбушевавшейся стихией. Гиацу пригнулся, пытаясь удержаться на горе, но колдун не дрогнул и не отступил ни на шаг. Он молча смотрел вверх, и сердце его тяжело бухало в груди: так вот ты какая, владычица посмертных чертогов… Халльфра повернула к нему голову, и рот её открылся:

— Оллид, сын Калли, ты мешаешь мне, — произнесла она без всякого выражения. — Я пришла за девочкой. Отдай её.

Колдун не успел ответить: на выступ выбежала Мирана. Резкий порыв ветра выхватил у неё лёгкие миски, и они покатились к краю и быстро пропали в заснеженной мгле. Отчаянно затрепыхался синий плащ, и задёргалась рыжая коса, точно хотела оторваться. Мирана уронила пылающую палку и опустилась на колени, пытаясь устоять на ветру. Слёзы побежали по бледным щекам:

— Прошу тебя… — взмолилась она, прижав к груди руки. — Прошу: оставь мою дочь!

Но Халльфру это не тронуло:

— Ты просишь у Смерти, — заметила она. — Что ты предложишь взамен?

— А что ты хочешь? — в отчаянии воскликнула Мирана.

— Цена жизни — жизнь, — предупредила Халльфра. — Если ты молишь оставить дочь, тогда сама должна занять её место в моих чертогах.

Ветер бешено носился вокруг, и белая-белая метель застилала мир. Она скрыла и небо, и звёзды, и даже Халльфру, стеной обняв Лосиную гору. Снег потушил брошенную головню и засыпал костёр, у которого совсем недавно грелся Гиацу. Все замерли в оцепенении. Семанин почувствовал, как тяжело стало дышать: то ли снег набивался в нос, то ли ветер хлестал по лицу… Или всё потому, что кто-то вновь умрёт у него на глазах?

Оллид же лихорадочно пытался найти выход, но что он мог сказать женщине, которую едва знал? Как отговорить её? Мирану трясло, губы дрожали — от холода и страха, и всё же она осмелилась возражать:

— Но если я умру тут же, кто позаботится об Инаре и довезёт её до дома? Прошу, госпожа Халльфра, оставь мне хоть немного времени!

Метель усилилась. Казалось, она усмехается.

— Не пожалеешь ли, Мирана, дочь Винлинга? — послышалось со всех сторон.

Женщина вскинула голову:

— Я не из тех, кто жалеет!

— Тогда срежь треть от своей огненной косы и отдай мне, — велела Халльфра.

Мирана в недоумении заморгала, и тут из метели соткалась белая-белая рука, не больше человеческой. Требовательная ладонь протянулась вперёд. Оллид ощутил, как ему перехватило горло:

— Мирана, люди дорого платят за такой обмен! — воззвал к ней колдун. — И не только годами жизни!

— Значит, я заплачу! — заявила она, вставая и берясь за висевший на поясе нож.

— Ты не ведаешь, о чём говоришь! — настаивал Оллид. — Глазницы Халльфры пусты, но видит она дальше любого из живых. Лишь ей известно, что на самом деле ты отдашь за такой уговор. Может статься, что расплатишься ты не только своей жизнью.

Рука, сжимавшая нож, замерла. Мирана подняла на Оллида испуганные глаза: она ведь уже расплатилась чужими жизнями… Сколько воинов умерло по её вине? Неужто она пойдёт на это опять, да ещё и зная наверняка о последствиях? Стоит ли жизнь её ребёнка жизней многих других людей? Как ужасно делать такой выбор… Но тут метель бесстрастно промолвила:

— Я прошу лишь то, что прошу.

Мирана с надеждой обратилась к белой ладони:

— И ты возьмёшь только мою жизнь в обмен на жизнь дочери?

Халльфра медлила с ответом, и Мирана прикрыла глаза: значит, колдун прав, и всё-таки нет? Она глубоко вздохнула и стала разжимать пальцы, сомкнувшиеся на рукояти ножа. Слёзы против воли безудержно заструились по щекам, мгновенно замерзая на ветру. Но голос Халльфры раздался вновь:

— Только твою.

Мирана вздрогнула. Показалось, будто бросилась она с головой в ледяное озеро, и холод теперь никогда не отпустит её.

— Что ж… — она вытерла слёзы. — Раз сама Смерть обещает мне!..

И не колеблясь ни мгновения, резким движением срезала треть косы. Рыжая копна, не сдерживаемая больше лентой, тут же растрепалась от ветра. Мирана положила волосы в покрытую инеем ладонь, и тонкие пальцы Халльфры сжались. Сквозь них полыхнуло горячее пламя. Оно яростно металось из стороны в сторону, будто пыталось высвободиться из мёртвой хватки, но не могло. Наконец огонь обессилел и потух. И когда ладонь разжалась, в ней остался один-единственный рыжий волосок.

— Жить тебе лишь до следующей зимы, Мирана, дочь Винлинга, — возвестила Халльфра. — А потом я встречу тебя в своих чертогах как дорогого гостя.

Волосок оторвался, подхваченный метелью, и бесследно канул в ней. Ветер вдруг стих, и снег тотчас опал, и никого за ним больше не было. Но в этот миг лежащая в глубине горы Инара распахнула глаза и удивлённо уставилась на рыжие всполохи, сновавшие по потолку пещеры. Дыхание девочки стало свободным и лёгким, серые глаза смотрели ясно, и их уже не застилала белая пелена смерти. И только звёзды над миром холодно шептали, предостерегая:

— Не пожалей потом, Мирана, дочь Винлинга… Не пожалей.




* * *

Читать дальше: «Песнь» http://proza.ru/2025/11/09/226

Справка по всем именам и названиям, которые встречаются в романе (с пояснениями и ударениями) — http://proza.ru/2024/12/22/1314