И-Или

Поезд, который следовал из самых темных уголков страны в светлую неопределенность, остановился. Он, измученный сутками дороги, проснулся. Вокруг него ходили люди, понятия не имевшие, что случилось, почему поезд остановился. Свесив ноги с верхней полки, он смахнул с себя остатки сна, рукой нащупал свои очки. Посмотрел на свою правую руку, размытый циферблат на которой показывал полдевятого утра. Припоминая расписание, он прикинул, что находится где-то между долгими остановками. Он медленно слез и, повинуясь хаотичному голосу толпы, пошел к проводнице, вокруг которой, как рядом с Лениным в революционные годы, образовалась кучка электората, гудящая и вопящая.

— Авария на путях! Поезд не сможет проехать дальше! Просим прощения за доставленные неудобства.

Толпа была в ярости. Кто-то спешил домой к семье, кто-то опаздывал на важную встречу, кого-то ждали, кто-то ждал. Он повернул обратно к своей полке, достал вещи. Ситуация была неопределенная. Он не знал, где находится (не спросил), не знал, сколько пробудет тут (никто не говорил), не знал, что делать (никто не знал). Он решил выйти на улицу, покурить, оглядеться. Погода была по настоящему осенней. По перрону перекатывались смешанные с окурками желтые листья, обнаженные деревья готовились ко сну, грязные лужи отражали неухоженные ботинки. С сигаретой пришло осознание. Он тут был. Он помнил эти булочные, что стояли вокруг вокзала, эти голые деревья. Все также, как и двадцать лет назад. Ворох мыслей, как кровь, ударил в голову, живот скрутило то ли от сигареты натощак, то ли от воспоминаний, которые слиплись в один ком, подступающий к горлу. Из всех образов он смог выделить только один — Она. Как Она? Может, Она еще здесь? Он кинул сигарету в урну, и, повинуясь указу сверху, словно выполняя свой долг или заложенную программу, вышел за калитку, как когда-то вошел в нее двадцать лет назад.

Ветрено. Самолет был вынужден сделать экстренную посадку. Ей предложили отель, но Она решила, что пойдет к вокзалу. Слишком Ей хотелось домой. Хотя что можно назвать домом? За столько лет она побывала во множестве стран, городах, но так и не нашла свой дом. Проживая в фешенебельных отелях, в просторных съемных квартирах, Она так и не обрела место, в которое хотелось бы возвращаться. Но куда же Она спешит? Она спешила решить вопрос, возможно, самый обычный жилищный, возможно, самый важный в Ее жизни. Через каких-то два часа Она могла обрести место, дом, человека. Возможно, каких-то сто двадцать минут отделяли Ее от пристани, в которую Она собиралась причалиться двадцать лет. Жизнь — великолепная ирония над человеком. Она чувствовала себя персонажем, которого вывел драматург-новичок. Персонажа, которого специально поместил именно в это место, именно в этот час, именно на фоне этой жизненной ситуации. Было противно холодно. Она в легком пальто, так как не планировала долгую остановку, вызвала такси и направилась к вокзалу, с надеждой, что купит билет на поезд и, несмотря на то, что потратит лишние часы, окажется в точке Б.

***

Первое о чем Он подумал — это Она. Где Она может быть? Под Его ботинками хрустели листья, на лысеющую голову падали капли моросящего дождя. Зонт Он забыл в очередной командировке, в каком-то задрипанном, дешевом отеле. Выезжая из дому месяц назад, он поставил себе цель решить задачу. На воображаемом тетрадном листке красовалось ДАНО: Он, жена, ребенок; УСЛОВИЕ: как никому не навредить при попытке жить дальше; Решение же, которое он каждый раз откладывал по какой-нибудь одной из перечня глупых причин: сонливость, усталость, раздражающий шум соседей, работа, — на этот раз застопорилось из-за появления новой переменной. Переменной настолько кардинально меняющей взгляд на задачу, что только она и циркулировала у него в голове. Он вспоминал ее руки, глаза, волосы. Пытался припомнить голос, но в голове звучал только голос жены. Да и глаза были жены, и руки жены, и волосы. Хотя бы ради того, чтобы отделаться от этого неприятного ассоциативного ряда, заменить его на более приемлемый, Он и шел по этим улочкам. Он то и дело смотрел на указатели улиц, которые, к его большому сожалению, изменились. Там, где раньше были “Площадь Ленина” и “Улица Труда”, теперь непонятно в честь кого названная “Площадь У.”(из-за зрения он не мог разглядеть имени) и “Зеленая аллея”. Он, как слепой, который доверяет своей трости, бил воспоминаниями по тротуару, чтобы хоть как-то сориентироваться в пространстве. Путь Его лежал к дому, где Они впервые встретились. Вдруг, Она живет там?

Молодой, неопытный, только закончивший учебу инженер, поехал на заработки в А., как и многие в тот момент. В институте все только и говорили о заводе, который чудесным образом спасет экономику, а город А. расцветет, станет одним из наиболее значимых регионов.

Первые дни были сложными, Его определили в общежитие. Комната, в которой Он жил, была максимум десять квадратных метров и имело три койки. С соседями ладил, но и домой возвращаться после смены не особо хотел. Как-то раз в солнечный весенний день, к Нему в кабинет постучала коллега. Разговор был об отчетах, которые некому было заполнять. Жалуясь на то, что их работа превратилась в бумажную волокиту, коллега выдувала папиросный дым из окна четвертого этажа. Жалобы друг другу напоминали шахматы — у кого жизнь сложнее. Незаполненные отчеты коллеги делали шах Его несданным вовремя объектам, но их закрывали Его жилищные неурядицы. Она упомянула, что снимает одну комнату с девушкой, которая каждую пятницу зовет к себе всю интеллигенцию города. Тогда как раз была пятница. Коллега предложила Ему зайти. Он недолго раздумывал: перспектива провести вечер в компании двух инженеров-строителей, которые, скорее всего, пили бы водку, закусывая ее трехдневным черствым хлебом с солеными огурцами, которые передала еще в начале пути мать одного из соседей, заметно блекла в противопоставлении с той же водкой, возможно, еще более черствым хлебом (про огурцы и речи идти не могло), но в компании поэтов, музыкантов и философов. Коллега сказала ему, что через час они могут встретиться у выхода, Он кивнул и погрузился в работу, чтобы закончить ее раньше. Схемы не сходились, слова путались, чувства обострились. Почему-то Ему казалось, что этот вечер очень важен. Он встал из-за стола, подошел к зеркалу, которое висело рядом с крохотной раковиной, посмотрелся в него: вид был не лучшим — трехдневная щетина (кто будет следить за своим внешнем видом, когда на тебя пристально смотрят двое мужчин?), синяки под глазами из-за недосыпа, волосы, хоть и стриженные коротко, но лежат черт пойми как. Он умыл лицо, достал расческу, которой два-три раза провел по светлым волосам, отошел немного дальше от зеркала, чтобы понять, как Он выглядит во весь рост, покраснел от стыда, подумал, что лучше бы было отказаться или хотя бы прийти позже, чтобы успеть забежать домой. Но, что было сказано, то не воротишь. Он снова сел за работу. Схемы, слова все так же плыли в его сознании, бились о волны женского стана Коллеги, голову за которой поворачивало поливна мужского коллектива, женатого и нет, бились о какие-то обрывочные фантазии диалога, который мог произойти между ними. Он проговаривал про себя свои вымышленные ответы на ее вымышленные вопросы, открывая рот в такт словам, ухмылялся, дергал бровями, как актер, который готовится к роли.

Наступил тихий теплый вечер, солнце пекло уже не так сильно, как сквозь окна кабинета, когда его лучи оставляли знак присутствия на человеке — испарины пота на лбу, дул приятный ветерок, который гонял туда-сюда длинные кудри Коллеги. Как и договаривались, они встретились у выхода. По дороге зашли в ларек, купили папирос и выпить (на закусить денег не хватило), прошлись вдоль парка: дорога к пункту назначения была долгой, Коллега и ее подруга могли позволить себе жить только на окраине. Все это время они разговаривали то о погоде, то о работе, то о прошлом. Тут Ему и пригодились его тренировки, все его ответы и жесты были гармоничны. Когда солнце уже почти село, небо стало красным, следовательно, на следующий день должна была быть ветреная погода, они дошли. Пять одиноких этажей, зеленый подъезд, лестница на десять шагов пролет, с каждым следующем шагом волнение все больше и больше грызло Его, пока в пакете друг о друга бились бутылки, распространяя свой звон на весь этаж, как бы предупреждая соседей, что сегодня будет шумно.

Квартира была трехкомнатной. Гостиная, и две жилищные комнаты, которые находились друг напротив друга, словно вели диалог о жильцах, живущих в них, были обставлены бедно, но со вкусом, таком несвойственном для людей их положения. Для Него, не привыкшему к уюту, так как жил Он с пятнадцати лет, в основном, в общежитиях, это было, в первую очередь, интересно. Он рассматривал интерьер, словно забыв о людях, которые сидели кто на диване, кто на полу, кто на деревянных табуретках. Как только с интерьером было покончено, Он сосредоточился на людях. Ему пришлось поздороваться и представиться девять раз, следовательно в маленькой гостиной находилось одиннадцать человек. На семерых мужчин (включая его) приходилось четыре девушки. На обеденном столе уже стояло несколько бутылок, тарелок с закусками (Он удивился, на них было сало), и несколько ваз с цветами (гиацинтами и распустившимися желтыми тюльпанами). Пришли поздно, опоздали на начало обсуждения чего-то важного, так что пришлось слушать рассказ без контекста, но от этого не менее интересный. Рассказчиком выступал местный поэт, который переехал в А., так как искал вдохновения для своей неподцензурной поэмы, а по документам для пьесы, посвященной славной городской жизни. Пьеса не шла, а вот поэма продвигалась маленькими шажками к завершению, о курьезах ее написания и повествовал поэт. Он слушал это все с интересом, разглядывал лица: первое, на что Он обращал внимания, — это глаза, затем переходил ниже к носу. Восемнадцать из глаз ему показались некрасивыми, шесть носов были неблагородными (слишком большими или, наоборот, маленькими). Он засматривался на Коллегу, сравнивал ее с остальными тремя девушками. Две из них были обладательницами карих глаз и слишком одутловатых носов, у Коллеги были голубые глаза (что Ему очень нравилось), но, по сравнению с обладательницей зеленых глаз, ее нос был слишком невыделяющимся, хоть и подходящим к ее лицу. Нос же девушки с зелеными глазами, которая сидела у окна и вставляла в рассказ поэта острые замечания, сильно сбивающие его (он краснел, пытался объясниться, спорил, соглашался), был лаконичным и обещающим приятные ассоциации с древнегреческими бюстами. Он заинтересовался ей, гадал это ли та соседка, о которой говорила Коллега. Судя по тому, что она хорошо знала выступающего, вела с ним себя смело, когда как другие молча слушали, это и была та самая сожительница. Рассказ кончился, все выпили, закусили, немного отдохнули от словесного потока, перейдя к внутреннему размышлению. Общество, в котором Он оказался, казалось, не замечает Его присутствия, словно Он часть интерьера. Даже на кошку, если бы она была, было уделено больше внимания, хотя бы потому, что кошка заявляет о себе мяуканьем. Он же просто стоял у стены, сливаясь тоном кожи с белыми обоями, но замаскироваться полностью не получилось — выдавали синяки под глазами. Курить можно было только на кухне, куда и перешла большая часть присутствующих. Он решил остаться в комнате, чтобы лишний раз не напоминать о себе, так как боялся, что будет еще больше не принят этой компанией. Освободился стул у стола, Он сел. Смотреть на соседку уже было неприлично, так что Он перевел взгляд на свои ноги. Пребывая в некоторой медитации, Он слышал обрывки звуков, слов, предложений, что доносились с кухни, шарканье ботинок, скрежет стульев. Два повторяющихся слова выбили Его из транса. Это к Нему обращалась соседка. Он удивленно посмотрел на нее, что-то ответил, напомнил свое имя, узнал (а точнее вспомнил) ее. Она расспрашивала Его о том, кем Он приходится Коллеге, Он отвечал, стараясь не смотреть в зеленые глаза. Через минуту вернулись кухонные курильщики, кто-то поднял стакан, его поддержали. Другой мужчина достал гитару, начали петь. Репертуар Ему был незнаком, хотя остальные знали слова и мелодию. Захотелось покурить, Он вышел из-за стола, прошел в кухню. Одиноко посмотрел в окно на уже темное небо, немногочисленные звезды и Луна которого приглашали на диалог одинокого мужчину. Он задумался о том, что нет все-таки места Ему здесь, хотелось уйти, может быть, зарыться в книгах, чтобы вычитать оттуда то, что можно было сказать этим людям. Хотя что Он может вычитать такого, чего бы не знали они? Он перечеркнул свои стремления, собирался было выйти, но тут зашла соседка. В комнате по прежнему пели. Она устало села на стул у окна, посмотрела на те же Луну и звезды, которые светили и Ему, вздохнула. Попросила закурить. Спросила про компанию, Он уклончиво ответил, что люди умные, она парировала тем, что, если узнать их поближе, то они также глупы, как и свиньи, только разница в том, что обычных свиней забивают, а этих оставляют в живых. Он отвечал ей трясущимися руками и неповоротливой шеей. Она Ему вежливой улыбкой. Его руки прятались под столом, тогда как ее лежали на нем, демонстрируя тонкие красивые пальцы. Голос Его скакал с тональности в тональность, выдавая непрофессионализм певца, тогда как ее держался одной, и, если нужно было, модулировался, разрешаясь в прекрасные гармонии. Диалог сопровождался ударами ветки клена о окно, шелестом ее листьев, мычанием гитары и голосов в соседней комнате, гулом пьянчуг у подъезда, руганью соседей из квартиры напротив. Он отвечал на ее вопросы и сам не заметил, как руки уже лежали на столе, шея двигалась ровными движениями. Одна папироса сменилась следующей, следующая с небольшим перерывом на еще одну. В пепельнице лежало уже семь новых окурков. Пение прекратилось, как и их тет-а-тет. Понимая, что сейчас в кухню войдут, она бегло предложила ему встретиться завтра. Он согласился. Кухня заполнилась табачным дымом, пепельница окурками, а Его мысли надеждой.

Пятиэтажный дом выбивался из его воспоминаний. То ли это был не он, так как рядом нашлось еще четыре таких же. Весь двор был засорен, словно мусором, пестрыми иномарками, ходили туда-сюда люди с пакетами из рядом стоящего сетевого магазина. Он заблудился, потерялся. Воспоминания дорисовывали несуществующие детали. Он наткнулся на сруб дерева, похожего на клен, который стоял рядом с подъездом. Потянул на себя дверь, она поддалась, обнажая бордовые внутренности подъезда. Ступеньки, все то же волнение, нехватка воздуха, как и тогда, квартира на пятом этаже. Он откашлялся, позвонил в звонок двери, которая смутно напоминала ту. За ней послышались шаги, после уточняющий вопрос, скрип, затем и женская фигура в проеме. Он по очереди, как будто тренируя скороговорку, назвал свое имя, имя коллеги, имя Ее. Но, посмотрев в глаза женщины, которая стояла перед ним, понял, что это все бессмысленно. Карие. Так и не получив вразумительного ответа, Он беспомощно переспросил, на что снова получил что-то неопределенное.

***
Вокзал был забит, в комнате ожидания люди сидели друг на друге, кофейный автомат жужжал с периодичностью в две минуты, гул от голосов заполнял все пространство. Она слышала обрывки разговоров: что-то о путях, жалобы на время, жалобы на погоду, жалобы на службы. Она кое-как пробралась через толпу к кассе. Спросила про ближайший поезд, Ей ответили, что на путях случилась авария, поэтому поезда дальнего следования остановились. Сколько времени уйдет на починку — неизвестно. Чертыхаясь, Она протиснулась через толпу к кофейному автомату, сунула купюру в приемник. Пока стаканчик заполнялся черной жидкостью, Она размышляла о том, что следует предпринять в данной ситуации. Позвонить ему? Он же ждет… Она достала смартфон, нашла нужный контакт, но позвонить не решилась. Наверняка он уже выехал в аэропорт, возможно, купил цветы, ее любимые ландыши. Она умилилась этому предположению. Все-таки, хорошо, когда тебя где-то ждут. Взяв картонный стаканчик из автомата, Она вышла за пределы вокзала. В глаза бросалось то, что несмотря на день недели на нем было людно. Было много встречающих и только что приехавших (пути были повреждены только в одну сторону). Люди толкали туда-сюда большие чемоданы на колесиках, около вокзала собралась кучка таксистов, желающих легкой наживы. Все было далеко не так, как она помнила.

Ночь, августовские звезды блестели на небе, как драгоценные камни на ожерельи любимого человека. Они шли. Он толкал перед собой чемодан, на плече была зеленая походная хлопковая сумка, Она плелась за ним следом на расстоянии в пол корпуса. Она все пыталась что-то сказать, но слова, которые хотели вырваться через гортань, спотыкались о стиснутые зубы. Рядом с ними также, как и они, с той же целью, как и у них, шагали попутчики. Она смотрела на этих людей. В основном это были семьи: муж, жена, ребенок. Кто-то из них уезжали вместе, кто-то из них в одиночку. Они оборачивались назад, прощались с городом, который так много обещал, но, в итоге облапошил их, как последний мерзавец, просивший милостыню на улице на благо семьи, а в итоге пропивший все в ближайшей пивной. Эти семьи разговаривали, повторяли вторую сотню раз обещанное: это все временно, уезжают они в лучшее будущее, при первой же возможности они воссоединятся, писать будут каждый день, друг друга не забудут. Они видела и своих знакомых, они, собираясь в кучки от двух до пяти человек, весело шли, выпивали вино из стеклянных бутылок. В Ее голове пробежали ассоциации с войной или с природным катаклизмом.

Она смотрела Ему под ноги. Неуверенные шажки ребенка, который провинился и идет наказанный. Перевела взгляд выше: потрепанная летняя куртка, стриженые волосы. Что Ее когда-то привлекло в этом человеке? Она не могла дать точного ответа. У вокзала Он остановился, впервые за долгое время повернулся к Ней. Она понимала, видела в Его глазах надежду, желание повторить в последний раз вопрос, который Он задавал Ей последний месяц каждый день, и на который Она дала четкий ответ. Сначала Она сомневалась. Каждую ночь лежала на кровати в темноте, думала, представляла, просчитывала варианты, взвещивала все “за” и “против”, надеялась, что чаша весов “за” перевесит оппонента, но нет, “против” было слишком тяжелым грузом, Она даже не понимала для кого больше. Рядом лежал Он, по Его неровному дыханию и стонам, Она понимала, что лишает Его сна своими мыслями. Но ответ был однозначным. И в тот момент, когда Она посмотрела в Его полные последней надежды глаза, не отступила от своего решения. Она даже удивилась, с какой холоднокровностью Ее взгляд отвечал Его. Он это понял, опустил голову, повернулся и пошел к калитке. Она думала идти ли следом, оставить Его наедине со своими мыслями или нет. У калитки Он еще раз обернулся, но смотрел уже не на Нее, а куда-то вдаль, на людей, которые шли за Ними, за этими женщинами, что провожали мужчин со слезами на глазах, на детей, которые в надежде, что это не последний раз, дергали рукав отцов, как привыкли это делать в магазине, когда просили конфет, но в этот раз просьба была не покидать их, а те в ответ им только улыбались, гладили по волосам. Она понимала, что Они видятся в последний раз. Она осталась, Он уехал. Она не хотела следовать за Ним всю жизнь, от работы к работе, от одного закрывшегося завода к другому. Куда Их могла завести такая жизнь? Он повернулся, открыл калитку. Поезд унесет Его куда-то далеко. Его ждет другая жизнь, ведь Им так мало лет, а жизнь может быть долгой. Она представила Его в окружении другой женщины, возможно, в хорошей квартире с видом на парк или море, с ребенком, мальчиком или девочкой, который будет называть его нежно “папа”. Она желала Ему этого. Его фигура слилась с другими такими же, Она повернулась, сделала шаг, затем еще один, и с каждым новым все больше и больше чувствовала облегчение.

Таксисты приставали к Ней с предложениями, на которые не было спроса, Она отмахивалась, ускоряя шаг. Раздался звонок на телефон, Она подняла трубку. Человек, о котором Она думала все последнее время, уже был в аэропорту и узнал про экстренную посадку. Она ответила, что с Ней все нормально, что Она ищет, как выбраться отсюда, что она тоже скучает, целует, любит.

***

На телефон пришло уведомление. Он, в надежде, что о Нем беспокоятся, достал телефон, но увидел, что это просто прогноз погоды. К вечеру должен был выпасть снег. Он вспомнил о задаче. Откладывать ее было нельзя. Итак, Он снова вернулся к ДАНО. Он, жена, ребенок. Нет, не так. Он, жена, ребенок, Она. Но причем тут Она? То, что Он оказался здесь никак не должно повлиять на Его решение. Нужно воспринимать эту остановку, как дар свыше. Как возможность посмотреть назад и обдумать то, что Он имеет сейчас. Ноги вели Его по машинальному маршруту. Он все никак не мог понять, что изменилось в городе, кроме его внешнего вида. Оказалось, что Он почти на кашляет, хотя на протяжении последних десяти лет этот недуг его мучал. Ответ пришел быстро — был очень чистый воздух. Давление тоже было в норме. Он чувствовал какую-то легкость в голове, бодрость духа. Он уверенно шел по тротуару, смотрел не себе под ноги, как обычно, а выше к горизонту. Он прошел один маленький дворик, затем другой. Целый район вырос за время его отсутствия. Его удивило, что было много кошек. Рыжие, обычные васьки, черные, белые. Они совершенно не боялись Его, отзывались на “кис-кис”, подбегали к ногам, бодались, что-то требовали. Он вспомнил, что его ребенок хотел кошку в детстве, но Он ее не взял. Возможно, с этого и начались все проблемы. Сейчас ему пятнадцать лет, он ненавидит своего отца. Каждый раз, когда Он приезжает домой, ребенок закрывается в комнате, лишний раз из нее не выходит, на вопросы отвечает резко и пренебрежительно. Он научился жить с этим, но терпение имеет свойство кончаться. Что будет в этот раз, когда Он приедет домой? Это будет завтра или послезавтра, а возможно через пять-шесть часов. Сможет ли Он стерпеть это? Всю жизнь Он работал на три комнаты, по которым разбежались его домочадцы. Ребенок в одну, жена в другую. Сам Он остался в третьей, самой маленькой, с видом на стену и окна соседнего дома. Он невольно видел семьи, которые показывались в этих окнах, как они вместе проводили время. Расценивал Он это как издевательство. Вспомнив о комнате, о кровати, в которой будет лежать один, Ему стало Себя ужасно жаль. Он снова смотрел только себе под ноги, но ничего не видел, пока что-то мокрое не окутало его ботинок. Он проснулся и понял, что вступил в грязь. Огляделся, увидел голые деревья, фонари вдоль аллеи, скамейки. Вошел Он с северной стороны, значит для того, чтобы оказаться там, нужно было отсчитать три фонаря. Так Он и сделал. Скамейка, раньше деревянная и хрупкая, заменилась на металлическую черную. Он присел на нее, потрепал Свои карманы в поисках пачки сигарет, пересчитал сигареты в ней, как военные пересчитывают патроны в обойме, и закурил. 

Зашли Они с южной стороны. Погода, как и обещало вечернее небо вчерашнего дня, была ветреной. Она — в джинсах и белой сорочке, через которую немного просвечивал интимный элемент нижнего белья, Он — в строгих черных брюках, которые ближе к туфле с тупым носом были немного в грязи, и в сером пиджаке. Она шла, пальцы немного погружались в карманы джинс. Он шел, держа в правой руке ландыши, когда как левая была в кармане пиджака. При встречи Он не знал, что Ей сказать. Обменявшись приветствиями, Они замолчали. Просто шли рядом, смотрели по сторонам. Он шел за Ней, Она за Ним. Парадоксально, ведь этот путь должен был вести в никуда, но он привел Их к одинокому парку. За все время нахождения в городе, Он никогда не был в нем, проходил мимо и не замечал, так что это было открытием. Он спросил у Нее знает ли Она этот парк, на что Она рассмеялась. Оказалось, что Она много проводила в нем времени, читала на скамейках, делала заметки в блокноте, сидя на траве. Выбрала же Она это место, так как в нем не было людей. Ветки колыхались в такт Его сердцебиения. Он отчаянно пытался найти нить диалога, за которую можно потянуть и распутать клубок Ее жизни, узнавая с каждым мотком все больше и больше о ней. Он не имел большого опыта общения с людьми, особенно с девушками, которые ему нравились. На Его дубовые вопросы, Она отвечала ветками глицинии. В такую ветреную погоду Он опасался за ландыши, все время прятал их, оберегал от вмешательства. Очень хотелось, чтобы на столе появилась еще одна ваза с нетронутыми ветром цветами. Стоило Ей немного отойти в сторону, отстать от Его шага, который от волнения становился быстрее с каждым Его словом, как порывы трогали цветы за самые болезненные места. Немногословный Он и словоохотливая Она. Слова оказались Ее профессией, стихией и смыслом жизни. Местная газетенка получила Ее в свои владения сразу после окончания института. Он владел словами, как сапожник, отбивающий подошву берцев, которая будет топтать землю врага, а Она, словно отливала подкову для коня, который галопом отправит ее в светлое будущее. С каждым Ее предложением, Он узнавал больше и больше обо всем: о книгах, которые читал, но не понимал, о природе, которую видел, но не разглядывал, о чувствах, что испытывал, но к которым не прислушивался. Каждый Ее тезис, оборот, метафора, сравнение, открывали в Нем что-то новое. Даже, если Они больше никогда не увидятся, Ее взгляды останутся с Ним. Будет ли Он с ними спорить или подтверждать — покажет время.

Около трех часов прогулки: часа молчания и двух активного перебрасывания мяча от одного собеседника к другому, — сказались на их усталости. Все это время Он говорил (что было так несвойственно ему), но где-то внутри затылка ощущалось жжение, острая необходимость вытащить левую руку из кармана пиджака и коснуться Ее руки. За каждым Ее словом Он пытался найти намек, оправдание, призыв к действию. Но рука так и не ощутила приятный холод ветра. Изможденные (Он — желанием, Она — как Ему казалось, изнурительной попыткой угнаться за ним) Они сели на скамейку. Солнце садилось, намекая фонарям, что пора его заменить. Зажглись фонари, намекая ветру на то, что пора успокоиться. Она была настолько близко, что Он ощутил ее дрожь. Снял пиджак, укутал Ее, как новорожденную. От волнения и предвкушения, Он считал скамейки. Третья от выхода была Их. Она положила голову ему на плече. Он предложил Ей закурить. Клубы дыма красиво затанцевали, смешиваясь друг с другом.

Он отточенным движением выдавил обожженный табак из сигареты, придавил его носком и бросил окурок в рядом стоящую урну. Вставать не хотелось, задача не решалась. Он чертил ногой что-то на земле, как неожиданно к Нему подбежал взбалмошный щенок немецкой овчарки, обнюхал Его и отправился дальше по своим делам. Через минуту подбежала женщина с поводком, спросила, видел ли Он щенка. Указав на примерное место, куда собака могла убежать, Он встал, предложил женщине помощь в поиске, но она отказалась и побежала за своим питомцем. Зажглись фонари, циферблат на правой руке показывал шесть часов вечера. Он продрог и устал. Ему вспомнилось, что холод — признак появления призраков. Парк заполнился шумом людей, которые выгуливали собак или проводили время с детьми после работы. Он решил отправиться в отель.

***

Ей стало жарко, несмотря на то, что осень была промозглой, а на Ней было только пальто. Она прикоснулась ладонью ко лбу, желая проверить, нет ли у Нее температуры, но он оказался холодным. Ей надо было понять, как выбраться из этой ситуации. Поезд отпадает, самолет непонятно, когда взлетит. К тому же, совершенно непонятно, что делать. Бесцельно идти из одной точки в другую, как будто в задаче по математике, не имело никакого смысла. Давно в Ее жизни не было момента, когда Она просто ходила туда-сюда, с ноги на ногу перебрасывая беспомощную ностальгию, которую хотела бы оставить в прошлом. Но через прошлое Она могла посмотреть и в будущее. Тот внезапный порыв воспоминаний, который одолел Ее на вокзале, не был случайным. Она поняла, что самое время отдаться им, провести анализ “тогда / сейчас”. Что у Нее было тогда? Дом, Он. А чего не было? Не было определенного будущего, даже его намеков, представлений различных вариаций событий. Прошлого тоже не было: Она была слишком молода и неопытна, чтобы что-то извлечь из него. Сейчас же будущее имеет различные мазки, очертания, черновик, да и прошлое можно смело назвать состоявшимся. Тем самым, чтобы нарисовать картину будущего, можно отрефлексировать прошлое. Она поблагодарила еще некоторое время назад проклинаемого неумелого драматурга, который поместил Ее в эту ситуацию. Теперь пейзаж вокруг обретал смысл, наполнялся контекстом. Ей надо было решить вопрос: а может ли повториться то, что случилось двадцать лет назад? Тогда, на вокзале, Она пообещала себе, что никогда больше не будет ни от кого зависеть, чтобы не причинять боль разлуки. Все последующие года Она провела в разъездах. Каждое новое место дарило Ей новые впечатления, новую историю, которую можно было рассказать потом за чашкой кофе или бокалом вина кому-то неопределенному, тому, кто будет слушать Ее с интересом и восторгом. Жизнь напоказ, смерть напоказ. Обнаженная, не стесняющееся собственной красоты, которая граничит с уродством, жизнь, представлялась сейчас Ей лишенной смысла, хотя, если бы Ее спросили, чтобы Она поменяла в ней, то определенного ответа не последовало бы. Заниматься только Собой столько лет, откладывать деньги на безбедную старость, когда Ее знакомые обрастали семьями, старели рядом, хотя не имели столько возможностей, казалось абсурдным. Какой смысл в деньгах, какой смысл в том, что Ее имя печатается в уважаемых журналах, если нет места, в которое можно вернуться и почувствовать себя наконец-то дома? “Что за лопату несешь на блестящем плече, иноземец?” Везде чужая; весло Ее — билеты с одного рейса на другой.

Перед Ней нарисовалось четырехэтажное здание, в окна первого этажа которого, можно было заглянуть. Она узнала одно из окон, несмотря на то, что теперь вместо деревянной бордовой оконной рамы, стоял белый стеклопакет, который не пропускал ни единого звука.   

Она взволновано мерила шагами небольшую гостиную, обставленную по-бедному: напольный торшер, маленький деревянный стол у окна, который служил ей рабочим местом, серый без обивки диван, который Они раскладывали каждую ночь. Ждала Его с работы, ждала, что Он скажет, что все это всего-лишь слухи, что ничего не произошло, а, если и произошло, то Его точно не коснется. Зашуршала замочная скважина, Она вздрогнула, побежала из самого дальнего угла к ближайшему. Как кошка, которая ждет хозяина, чтобы тот ее покормил, Она голодная до новостей встала у двери. Лицо, на котором был виден только нос, попыталось изобразить улыбку, но фальшь была настолько очевидной, что через долю секунды она переросла в скорбную прямую линию. Значит, это было правдой. Она сомкнула руки на лице, сгорбилась, тихо заплакала. Он подошел, обнял Ее, как обнимают девочку. Сели за стол, включили торшер, так как на улице темнело, молча виновато смотрели друг на друга. Она собралась с мыслями, уговаривала остаться, но Он ни сказал ни слова, просто тарабанил пальцами по столу какой-то мотив или азбукой морзе завал на помощь. Денег не хватало даже на еду, что уж там на месяц проживания, пока все не уляжется. Да и уляжется ли? Все Ее знакомые ставили крест на городе, говорили, что работы больше не будет, и что надо уезжать, куда глаза глядят. Покинуть место, в котором Она расцвела, с которым породнилась, Она не хотела. Да, жили бедно, да сложно, но ведь это все трудности, которые можно преодолеть, если Вы рядом друг с другом. На обрывке фразы, Она поняла, что продолжать ее бессмысленно. Она замолчала на полуслове, Он этого даже не заметил. Все Ее надежды вмиг рухнули, Она внезапно для себя повзрослела. Он дал Ей своим молчанием толчок для диалога с Собой. Она осознала, что кораблик ее фантазий о светлом будущем, которыми она жила, разбился о волны, которые были вызваны сотрясением воздуха Фатумом. Фатум включал в себя других людей, которые образовывали государство, Его, который имел собственные ответы на общие вопросы, случайность. Будущее, которое раньше, на Ее взгляд, зависело только от Них (Его & Ее), и которое можно было предсказать, теперь зависело от Его || Ее, а следовательно было непредсказуемым. Она разочаровалась во втором операнде, с которым не получилось слиться в единое целое, как это было описано в романах. Все эти мысли заняли не больше секунды. Секунда потребовалась на то, чтобы изменить Ее представление о жизни. Она встала из-за стола и прошла на кухню, где села на стул, открыла окно, закурила. Вместо грусти и меланхолии, к Ней, как бы это было не парадоксально, пришла уверенность в завтрашнем дне, который отныне будет зависеть только от Нее.

В окне были видны три человека, которые образовывали семью. Женщина и мужчина сидели на диване, было видно, что губы их шевелились, то отвечая друг другу, то перебивая, на полу играл ребенок, который то и дело отрывался от игрушек, смотрел на родителей и погружался в диалог. Между родителями можно было заметить напряжение, но с каждым словом ребенка, оно ослабевало. Женщина, которая сжимала кулаки во время полемики, расслабляла их, и перемещала руку на голову ребенка, теребила его волосы, улыбалась. Мужчина тоже добрел, даже посмеивался. Пустячная ссора, которая могла перерасти во что-то большее, обернуться катастрофой, сходила на нет из-за того, что у них было общее будущее, продолжение. Она не думала о детях, и даже сейчас, наблюдая за этой картиной, не жалела о том, что не родила. Впускать еще один операнд в жизнь было слишком непозволительной роскошью для Нее. А что, если Человек в аэропорту ждет от Нее этого? Ждет, что с Ее согласием, он обретет право на Ее будущее? Но это давящее чувство притупилось недомоганием. Она обратила внимание на то, что не ела с прошлого вечера.

***

Он подошел к отелю. Здание в три этажа преобразилось с Его последнего визита. Раньше оно пользовалось популярностью, как место, где можно было остановиться на одну ночь, иными словами — уединится, а сейчас превратилось в достаточно фешенебельные апартаменты. Он вошел в здание, Его сразу же встретил швейцар, который попытался взять Его сумки, на что получил отказ. Помещение было выкрашено в бордовый цвет, словно шелковая обивка гроба. Он подошел к ресепшену, попросил свободный номер на ночь. Ему назвали цифры комнаты, выдали ключ-карту. Швейцар снова подошел, взял сумки, Он нехотя протянул ему купюру (за комнату пришлось заплатить немаленькую сумму), подошел к столу, где лежали сувениры. Он понял, что за все время командировки так и не купил никаких сувениров ребенку и жене. А нужно ли им это? Когда-то покупка сувениров была традицией. Магниты на холодильник Он принципиально не покупал, так как читал все это пошлостью, поэтому на Его столе в комнате лежало множество каких-то безделушек из всех уголков страны. Они складировались, образовывая историю Его путешествий, историю Его отдаления от семьи. Сувениры не были нужны никому из них (поэтому, кстати, и оказывались у Него на столе, а не в гостиной), но с пустыми руками приехать Он не мог. Лживая забота, лживый знак о том, что Он помнил о них все время отлучки. Он посмотрел на стеклянные фигурки животных, в основном, коней, на магниты, на буклеты с картой города. Зачем Ему что-то покупать, если, во-первых, это никому не нужно, а, во-вторых, он собирается уйти? Он отошел от стола и направился к лифту.

Номер был одноместный, в самом конце длинного коридора. Окна выходили во внутренний двор, который из себя ничего не представлял. Лампа, стол, кресло, скрипучая кровать. Он прошел в ванную, умылся, выпил воды, которая всегда имела странный вкус. Он удивился: столько лет прошло, а ничего не поменялось. Вкус остался таким же. Он сел на кровать, лицом к незашторенному окну, стал наблюдать за людьми, которые ходили взад-вперед, туда-сюда, переговаривались, ссорились, мирились. За стеной послышались голоса, Он пытался разобрать, что происходит, но слышал лишь отдельные слова, которые без контекста ничего Ему не говорили. Он попытался придумать этот контекст, вообразить людей, что находятся там, но провалился в собственные воспоминания, так как не смог отделить чужую жизнь за стеной от своей. Эти люди, которые сейчас переговаривались, персонифицировались в голове, как Он и Она, и Он ничего не мог с этим поделать.

За окном свистел ветер, как одинокий пастух, перегоняющий вместо стада песок, грязь и мусор. День шел на прибыль, но было настолько поздно, что сгустились сумерки. Он слышал пение птиц, разборки котов, храп людей по ту сторону стены. Она лежала у него на плече, судя по всему, тоже прислушиваясь к этим звукам. Его плечо онемело, но Он решил терпеть ради Ее удобства. Он хотел было сказать что-то, но как только подходящие слова рождались у него в затылке, Он их сразу же абортировал, так как не хотел, чтобы внезапно озвученные мысли потревожили их гармонию. Каждый переживал то, что произошло, индивидуально. Все фантазии о будущем, размышления о настоящем, должны были остаться именно неозвученным, иначе они потеряли бы свой смысл, соприкоснулись с другим, стали не Его и Ее, а Их. Например, мысли о завтрашнем дне, о том, как его провести, могли были у них разными. Он хотел сходить позавтракать в ближайшее кафе, а Она, вполне вероятно, хотела бы позавтракать уже дома. И, если бы Он озвучил свой план, то Она бы была вынуждена с ним либо согласиться (следовательно, разрушить Свою персональную гармонию), либо отказаться (следовательно, разрушить Его). А пока Они молчали, будущее представлялось слитным, идущем так, как Они бы этого хотели. Следовательно, можно было в этой шалости зайти дальше. Представить не утро, а жизнь через пять, десять, двадцать лет. Этим Он и занимался. Конечно, Ему казалось, что Они поженятся. Через пять лет Они займут хорошие должности, будут неразрывно вместе. Она будет Его встречать с работы, или Они вместе будут встречаться где-то на нейтральной территории и идти вместе домой, державшись за руки. Может быть, Они зайдут в кино, посмотрят какой-нибудь фильм, по дороге будут его обсуждать, — естественно, Она поймет его больше, расскажет Ему все его особенности, — затем ужин, после которого Они перейдут в большую гостиную, где будут заниматься каждый своим делом, но несмотря на разнонаправленность этих занятий, они все равно будут общими, так как то Она будет заглядывать к нему, то Он. Так пройдет пять лет. Затем Они решат, что пора бы продолжить свой род. У Них родится ребенок. Мальчик или девочка — неважно. Они буду его растить: отправят сначала в ясли, затем в детский сад. С этого момента Их жизнь будет навсегда связана. По выходным Они будут выезжать за город в парк, ближе к озеру. Гулять там с коляской, любоваться утками, птицами. Ребенок сделает там первые свои шаги. Когда Он об этом думал, представлял себе парк, лицо ребенка, Ее через десять лет, все это сопровождалось ярким солнечным светом, зеленой травы, высокостью деревьев. Но это было не лето, а поздняя весна. Ведь весна еще только обещает что-то, а лето, словно выполнив свой долг, замыкается на себе. Поэтому этот отрезок времени обязательно должен быть весной. А вот через десять лет, да, пусть наступит лето, в котором можно раствориться и уже не думать о неминуемом увядании осени (будущем), которая сменится зимой (смертью). Через двадцать лет у Них уже все будет. Останется только любоваться старостью друг друга, которая пугает только сейчас, когда она далеко.

Сердце сжалось от нахлынувших чувств. Ему хотелось, чтобы то, что он придумал себе, — обязательно сбылось. Он хотел сделать все для Ее. Не повернуться сейчас, когда плечо онемело настолько, что он больше его не чувствовал. Он терпел еще минут пятнадцать, пока Она сама не повернулась на левый бок, к двери, и уснула.

Неожиданно прозвенел рингтон телефона, Он как будто очнулся ото сна, в котором был счастлив. Еще секунду Он не мог поверить, что то, что Он сейчас чувствует — это Он. Что Ему уже не двадцать лет, как было тогда, а за сорок, что Он — дряхлый, измученный жизнью человек, лучшие годы которого уже далеко, их не вернуть, как бы Он не хотел. Все осталось здесь. В этом городе. Все Его последующие попытки найти счастье — это лишь потуги обрести чувства, которые он испытывал эти два года, что он провел здесь. И жена похожа на Нее, —  Он только сейчас это понял, — и Его поведение с супругой — это то, что Он хотел, чтобы испытывала Она. Но ведь Она осталась далеко в прошлом. Он поднял трубку, звонили сказать, что неполадки на дороге устранены, поэтому поезд тронется с места через час.

***

Желудок урчал в ожидании еды. Она заказала ее пятнадцать минут назад, но из-за загруженности зала, приходилось ждать. Она смотрела на людей за столами, в основном, парочками. Они попивали вино, переговаривались, закусывая все это приличным сыром, слушали живую музыку (в самом конце зала выступал мужчина с синтезатором). Мужчина пел какой-то шлягер, который Она не раз уже слышала, но он все никак не задерживался у Нее в голове больше, чем на пять минут. Хотя композиция Ей нравилась. Любовная баллада об ушедшей любви, с которой Она хоть и не соглашалась, но могла оценить чувственность композиции. Наверное, так чувствовал себя Он, когда пришлось попрощаться. Она даже попыталась визуализировать Его.

Каждый обеденный перерыв Они выкраивали время, чтобы пообедать вместе. Она убегала со своей работы, Он со своей. Встречались примерно на середине пути Обоих, чтобы никого не обидеть. Нашли для этого подходящую столовую, в которую никто, кроме Них не захаживал. Приятный хозяин заведения делал Им скидку, иногда даже угощал. Через месяц это место стало Их местом. Местом, без которого нельзя было представить Их отношения. Каждый рабочий день Она жила только этими моментами, когда можно было оставить суету позади, встретить любимого человека, поговорить с Ним, пожаловаться, обсудить важные дела, да и просто вкусно поесть. Каждый раз говорила в основном Она, а Он внимательно слушал, вставлял Свои реплики ровно тогда, когда следовало, не перебивал и не тянул одеяло на Себя. Она была Ему благодарна за это. Он дарил тепло, без которого было сложно представить продолжения дня. Можно даже сказать, что Она бы сошла с ума, если бы не Он. Постоянные проблемы с начальством, с коллегами, с материалом, выводили Ее. Постоянный стресс, потеря килограммов, красноты лица, сна. Он вытаскивал Ее из всего этого, пусть даже неосознанно, пусть даже на каких-то полчаса. Он просто был таким. За это Она была благодарной. Каждый раз, когда возникала пауза, когда Ее горячий монолог был окончен, Она смотрела в Его глаза, которые сверкали от волнения, от желания что-либо изменить, но единственное, что они могли сделать — это только выразить сочувствие. В такие моменты Она хотела обнять Его, сказать, что любит и ценит. Когда трапеза подходила к концу, Она не хотела прощаться, хотела убежать куда-то далеко, вместе с ним, ближе к природе, к морю, к горам, к солнцу. Может быть, Она хотела полететь с Ним на луну, где не будет никого, кроме Них. Они бы просто наблюдали за земным бытом, за тем, как маленькие люди, не подозревающие, что за ними смотрят, ходили бы по своим маленьким делам, напоминания Им, что Они выше, сильнее, что Они парят над суей, потому что Они есть друг у друга. Но потом, когда Она шла обратно на работу, понимала, что Они такие же маленькие люди, что у них такая же маленькая жизнь, что Их любовь — это не что-то уникальное, а то, что есть у всех. Тогда и приходила мысль о том, что идеального не существует, что Их любовь станет когда-нибудь такой же жалкой пародией на самое себя, что даже эти походы в столовую будут делаться не от порыва, а из-за привычки. Что Их плод любви засохнет, как трава, как сезонный цветок.

Принесли еду. Так как кухня изменилась, не следовало ждать каких-то старых ощущений. Конечно, еда стала более высокой, нежели то, что Они ели тогда. Это навело Ее на мысль, что отношения меняются также. В молодости они — это не какой-то изыск, а что-то, без чего нельзя обойтись. Хлеб и вода для поддержания жизненных процессов. Но со временем они превращаются в изыск, в то, что можно пройти мимо, но хочется себя побаловать, особенно, если можешь. Она не хотела увидеть, как Ее партнер состарится, Она не хотела наблюдать за тем, как он наблюдает за Ее старением. Пусть хлеб и вода остануться далеко в прошлом. Она сейчас может позволить себе что-то получше.

Как только Она доела, зазвонил телефон. Первая мысль, что это звонит “человек, ожидающий”, но нет, это звонили из-за аэропорта. Погода стала летной, поэтому посадка на самолет возобновлена. Он вылетает через час. Она кинула несколько купюр на стол, подошла к музыканту с синтезатором, вручила ему несколько монет, а сама вышла в вечер.

***

Он подошел к остановке. Она посмотрела на знак, сверяя номер автобуса, который Ей нужен. Он сел на лавочку, посмотрел на людей ( две женщины и один мужчина), которые стояли рядом в ожидании машин, одна из которых отвезет их в аэропорт, вторая на вокзал. Она посмотрела на часы, прикинула сколько ехать, вышла немного вперед на дорогу, чтобы посмотреть не идет ли автобус. Он закурил, горько раздумывая о том, что через каких-то часов пять будет снова дома, что Его задача должна решится. Она, словно танцуя, переставляла одну ногу на другую, чтобы хоть как-то усмирить свои нервы. Он подумал, что все-таки уйдет, что не нужно мучать ни Себя, ни остальных. Она размышляла, что ответит отрицательно, не будет связывать Свою жизнь с чужой. Он представлял себе лицо жены, которая все это выслушает, но лицо снова не хотело обнажать себя, а пряталось за маской Ее лица. Она думала о человеке, который весь день ждет ее в аэропорту, в надежде, что их жизнь после этого будет неразрывной, что это просто последнее испытание. Он увидел, как подъезжает автобус, конечная точка маршрута которого был аэропорт. Ее передернуло, так как развязка была все ближе и ближе. Он наблюдал, как заходили в яркую кабину те две женщины и один мужчина: яркое не по погоде легкое пальто, шуба из неизвестного животного и одутловатая куртка. Она встала к окну и в последний раз взглянула на остановку, на которой больше никогда не окажется: на ней сидел мужчина, выдувал из себя сигаретный дым и провожал взглядом автобус. Пошел тяжелый, крупный снег.