НЕ ЗНАЮ

НЕ ЗНАЮ.
Действующие лица:
Юра
Мотя
Саша - куратор.
Яна - общая подруга Моти и Юры.
Женя - молодой человек Яны.
;
;
что ты делаешь?
люблю.
Пролог.
Лежа в ванной она рассматривала плитку, потрескавшаяся, где-то в швах видна черная
плесень, она маленькими крапинками рассыпается на другие плитки. Швы и плитка.
Могли бы быть ближе. Но между ними пенополиуретан и черная плесень. А если бы
плитка могла склеиваться сама по себе? Ну например друг с другом, не прижимаясь к
стене, просто вжаться плитке в плитку и никогда не трескаться. Как бы было хорошо
наверное. Но Мотя хотела, чтобы плесень поглотила её всю. Она подняла ногу и
прижала её к черной плесени. Пальцы уже сморщились. Прикосновение к плитке было
даже приятным, в ванной было настолько душно и жарко, что холодная плитка
нагрелась и была теплой, Мотя даже не почувствовала гладкой поверхности
блестящего квадрата. Проведя пальцами и черным крапинкам она старалась сделать
так, чтобы вся плесень осталась на её ступне. Но попытки оказались неудачными,
ступня была чистой и скукоженной, думаю, что она пахнет малиной, пена для ванны
была как раз с таким ароматом.
А если бы плесень могла быть клеем?
А если бы она могла скреплять плитки?
А если бы плесень была чем-то хорошим?
А если бы люди не старались от неё избавиться?
Мотя хотела выбраться из воды, но в голове вертелись воспоминания.
Вода — тёплое молоко. Держит. Не отпускает.
(Пальцем — по трещине на кафеле. Холодная нитка.)
Вот так, наверное, и…
И в тишине, из пара, голос. Тонкий. Давний.
;
Мама! Я всё!
(Пауза. Капля с крана. Ещё капля.)
Никого. За дверью — другая жизнь. Телевизор, шаги.
А здесь только вода. И ждёшь.
;
Мама?.. Я всё?..
Мотя молчит. Слушает, как капает.
Наверное, так и трескаются. Не сразу. Сначала — ниточка. Потом туда — сырость. И
прорастает что-то… чёрное.
;
Я… всё.
Мотя сжимает нос пальцами и опускается под воду. Она стучит ногтями о дно ванны.
Она слышит глухой, тупой звук. Интересно.
СЖИМАЯ В РУКЕ ТВОЮ РУКУ - Я ЗАБЫВАЮ О ТОМ, ЧТО ТЫ СЖИМАЕШЬ МОЮ.
;
прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости,
прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости!
;
Ну скажи же, что больно.
Утро, Улица Большая Ордынка, бизнес центр прямо напротив большой-большой
стройки, бизнес центр находится в доме, в котором расположились 13 институтов. На
улице ни одного студента, удивительное время, у всех пары и никто даже не захотел
прогулять или уйти по-раньше.
Юра стоит на кафедре, он смотрит на людей, которые сидят на черных стульях,
сидушки и спинки обиты серой тканью. Все с интересом смотрят на Юру. Где-то
поодаль стоит куратор мероприятия, пронзительный взгляд молодой девушки следит
за порядком. Юра уже должен завершать свою лекцию, время идет так медленно,
никакого волнения.
ЮРА: Давайте подводить итоги, в нашем разговоре звучали такие слова, как
«моногамия», «полиаморфия» и «комфорт». К нашей следующей встрече я попрошу
вас найти самый комфортный именно для вас вид отношений. Если вам нравится
вуайеризм - вы тоже сможете рассказать о своем опыте, который вы получите за эту
неделю. Еще раз повторю.. Запретить любовь нельзя, и вы - последний человек,
который поставит табу на виды любви. Спасибо за встречу, увидимся в следующую
пятницу.
Люди аплодируют, потихоньку поднимаются со своих мест и зал пустеет. Юра подвигал
плечами, он вспотел, даже волосы на висках блестели.
ЮРА: Саша, почему даже окно не открыли? У нас тут такие темы, дышать же
невозможно, мужчины потеют, женщины нагреваются, духи сразу мерзкие и теплые, ну
нельзя тут дышать, это вредно просто.
САША: Юр, ну что мне еще сделать? Может шампанское им наливать? Я вот ничего не
чувствую.
Юра: Да, Саш, ты ничего не чувствуешь.. Ладно, всё, до встречи..
Юра поспешно собирает вещи со столика, стоящего на кафедре.
Саша: Это грубо.
Юра: Извини.
Он выходит из бизнес центра, надевает наушники, наушники у него маленькие,
вкладыши, они мигают то зеленым, то синим, дешевая копия известного всем бренда.
Женщина из наушника говорит Юре в ухо «Bluetooth ON». Он достает телефон,
включает музыку в разброс. Играет что-то электронное, по моему это минус к какой-то
известной песне, но в ужасной обработке. Но Юре нравится. Он открывает переписку с
Мотей. Наверное он любит Мотю, Я НЕ ЗНАЮ, на аватарке Моти изображены две
девушки, красивая картина, почему именно она? Я НЕ ЗНАЮ. И имя пользователя -
resistance
_possible. «Сопротивление возможно», если в переводе.
ЮРА: ты где?
МОТЯ: у метро, жду тебя.
ЮРА: ты как?
МОТЯ: ну сейчас дойдешь, поговорим.
ЮРА: что-то случилось?
МОТЯ: я не знаю.
Юра идет по улице ко входу в метро. Прямо у входа стоит не Мотя, а памятник
Грибоедову. Где-то здесь есть его усадьба, в которой он писал Горе от Ума. Знал бы
Грибоедов, что его дом теперь кому-то нужен - писал бы хоть что-то? Хотел бы он,
чтобы Бунин писал «чистый понедельник»? Чтобы люди шли и искали дом
Грибоедова? Друзья, вам нужен Грибоедов? Я НЕ ЗНАЮ.
И вот наш герой, Юра, приближается ко второму выходу. Он видит Мотю, боже зачем
же он ее видит? Как же это, наверное, неловко! Представьте, он идет и специально
отводит взгляд от Моти! Чтобы не смотреть на нее, пока идет, будто не хочет
встречаться взглядами. Или же просто встречаться? Боже, я не знаю! Мотя же вроде и
не заметила того, что Юра идет прямо к ней. Музыка не кончается, она играет и играет,
он хочет её дослушать, но ноги сами идут к Моте. Наверное он даже готов спрятаться
за столбом, чтобы просто дослушать музыку. Но нет, он все таки подошел к ней! Боже,
зачем он к ней подошел!
ЮРА: привет.
Мотя подняла голову, все её лицо заняла улыбка, даже глаза сузились, настолько
лучезарно она улыбается. Она рада видеть Юру? Я не знаю! Ответьте мне,
пожалуйста.
МОТЯ: привет! Ты как?
ЮРА: я то нормально, это ты меня пугаешь, чего у тебя случилось?
МОТЯ: да ничего, просто.. я не знаю, что-то не так, я не знаю что, как-то неспокойно.
ЮРА: поехали домой.
Завязался разговор, едут, едут, едут.
Разговор ни о чем, просто обо всём. Какой-то мужчина в смешном костюме. Что же это
на нем? Вроде как костюм какого-то супергероя, весь в фиолетовом. Наверное
аниматор. И так дальше они говорили обо всем что видели, но главное - они что-то
видели! И разговор был хоть о чём-то!
Они приехали домой. Под словом домой я имею в виду метро Кузьминки. Понимаете
как они долго ехали? И говорили ни о чём, но обо всём! Они вышли из перехода, слева
шоссе, впереди стоп-борт с рекламой Московского фестиваля рыбы, а справа дорога
во дворы. И куда они пошли? Повернули налево? Прямо на шоссе? Пошли прямо?
Врезались в борт? Повернули направо? Боже, зачем они повернули направо!
И ноги их шли вместе! Кто подстраивался? Кто первым опустил голову и следил за
тем, чтобы они шли нога в ногу? Мотя или Юра? НЕ ЗНАЮ!
И вот они все ближе и ближе к дому, вокруг совершенно обычный Московский
спальный район, только приезжий увидит разницу, скажет «все ваши районы по своему
уникальны!». Так что этот приезжий знает то? Это для него всё такое уникальное и
красивое, а для Юры с Мотей этот район пока что не родной, они просто недавно
переехали, но он очень привычный, ведь таких тысячи.
Они подходят к подъезду, набирают код, а ведь могли бы приложить «таблетку»..
Почему «набирают», если набирал Юра? Может быть у них нет «таблетки»? Это же
быстрее и удобнее! Но давайте смотреть дальше, вот они заходят в подъезд.. А какой
был код? Вроде бы 40к4079? Или как-то иначе? Какой длинный код.. В их доме нет
консьержа, просто лестница с левой стороны, а справа, под этой самой лестницей
стоят коляски, и как люди не боятся оставлять эти коляски? Они встали перед лифтом,
нажали кнопку, ждут.
ЮРА: Чего сегодня есть будем?
МОТЯ: Не знаю, может закажем?
ЮРА: Мне завтра тройку пополнить нужно, это три тысячи сразу, я не хочу деньги
тратить на еду.
МОТЯ: Ну а что ты хочешь?
ЮРА: Вообще поспать, но мне всё равно, просто приготовь..
МОТЯ: Просто приготовь..
Они вошли в лифт, на стенке лифта была лишь одна надпись черной ручкой, даже не
маркером: «Россия Вперед!».
Нажали на кнопку 8 этажа, едут.
Мотя смотрит в маленькое зеркало, которое висит на противоположной от надписи
стенке. Рассматривает себя, не осыпалась ли тушь, хотя какая разница? Сейчас она
придет домой, перед кем красоваться? Перед Юрой? А какой он её ещё не видел?
Какой он её ещё не видел?
Какой он её ещё не видел?
Щелчок замка, потом второй, более глухой. Дверь открылась, впуская их из полумрака
подъезда в полумрак прихожей. Юра вошел первым, бросил ключи на маленькую
полку, и они звякнули с усталой обреченностью. Мотя, не глядя, скинула кеды, носком
одной ноги стаскивая другой. Юра сделал то же самое. Ритуал, отточенный до
автоматизма, не требующий ни слов, ни мыслей.
Тишина в их доме была густой, почти осязаемой. Она не звенела, а давила, заполняя
пространство между пожелтевшими обоями и скрипучим ламинатом. Мотя прошла на
кухню, щелкнула выключателем. Лампа дневного света под потолком моргнула пару
раз и залила маленькое помещение холодным, больничным светом. Старый
холодильник «Саратов», гудящий, как шмель в банке, был единственным источником
звука.
Мотя потянула за тугую ручку. Свет из его нутра выхватил ее бледное лицо и пустые
полки, на которых одиноко лежали овощи в целлофановом пакете, полпачки масла и
начатая банка соленых огурцов. Она достала пакет. Огурец, длинный и упругий,
выскользнул из ее холодных пальцев и с глухим, безжизненным шлепком ударился о
линолеум.
Мотя замерла на секунду, выдохнула сквозь зубы. Не злость, просто усталость.
Наклонилась, ее тонкая спина выгнулась дугой. Подняла огурец, понесла к раковине.
Шум воды из крана на мгновение разрушил тишину, но это был чужеродный,
временный звук. Она тщательно вымыла его, будто оттирая не грязь, а само падение.
Положила на старую пластиковую доску, всю в шрамах от ножа. Взяла в руки нож. И
начался единственный ритм этого вечера. Стук. Стук. Стук. Нож опускался на зеленую
плоть огурца, потом на красный бок помидора. Движения были выверенными,
механическими. Она не готовила еду, она выполняла функцию.
Он возник в дверном проеме кухни бесшумно. Прислонился плечом к косяку, уже с
зажженной сигаретой во рту. Тонкая струйка дыма поползла к потолку, смешиваясь с
запахом свежих овощей. Огонек на кончике тлел маленькой оранжевой точкой в
сумерках их квартиры.
Мотя почувствовала его присутствие, но не подняла головы. Лишь ее пальцы на
мгновение сжались на рукоятке ножа чуть сильнее.
Юра молчал. Он не смотрел на ее лицо, осунувшееся под резким светом лампы. Его
взгляд был прикован к ее рукам. К тому, как тонкие пальцы придерживают помидор, как
лезвие ножа ровно и безэмоционально делит его на дольки. Он смотрел, как нож
опускается и поднимается. Не на нее — на ее руки, на нож, на алую мякоть. Он сделал
затяжку, и дым медленно вырвался из его ноздрей.
Стук ножа и тихое шипение сигареты. Больше в их квартире не было ни звука.
Не могу сказать, что это их волновало, нет. Наоборот, это волнует только вас, только
вам описание тишины кажется давящим, наверное даже мне оно кажется неприятным,
но Моте и Юре хорошо.
Юра докурил, стряхнул пепел в раковину, прямо на гору немытой посуды. Он смотрел,
как серый столбик рассыпается по мокрым тарелкам. Тишина снова сгустилась, и стук
ножа Моти стал единственным метрономом их вечера. Юра повернулся к ней,
прислонившись спиной к холодному холодильнику. Его голос прозвучал тихо, почти как
продолжение гудения мотора.
— Моть, а я так к тебе привык.
Нож замер на полпути, не дорезав помидор. Мотя не подняла головы, но плечи ее чуть
напряглись.
— Давно пора…
усталость.
— выдохнула она, и в голосе слышалась не то усмешка, не то
— Ну почему давно? Это же сложно, привыкнуть к тому, что с тобой живет кто попало.
Нож с тихим стуком опустился на доску.
— Кто попало? — она наконец подняла на него глаза. В холодном свете лампы они
казались совсем темными.
— Ну давай рассуждать, ты — кто попало. Ты левая девушка с улицы, а я к тебе
привык.
— В смысле? — абсолютно обескураженно сказала Мотя, ее брови медленно
поползли вверх.
— Ну и я в таком случае тоже левый мужик с улицы,
— он говорил это совершенно
спокойно, будто излагал теорему.
— А ты живешь в абсолютно чужой квартире, не
испугалась, съехала от мамы, не думала, что я маньяк какой-то.
Мотя моргнула, пытаясь осмыслить его слова. Уголки ее губ дрогнули в подобии
нервного смешка.
— Юр, это ж… ну… щас… ха-ха, ты вообще о чем?
— Мне нравится думать, что я один из четырех миллиардов левых мужиков с улицы,
встретился с вот такой вот красивой левой девушкой с улицы.
— Да почему с улицы… Кто попало, левая девушка, Юр, что у вас сегодня за лекция
была? О том, как хамить девушкам?
— Нет, я рассказывал о видах отношений,
полностью устраивает.
— он пожал плечами.
— И наш вид меня
— Вид отношений с левой девушкой или с кем попало?
Юра тихо рассмеялся. Это был низкий, чуть хрипловатый смех, который всегда
заставал Мотю врасплох.
— Ну ты же теперь не кто попало. Ты то, куда точно правильно попало.
Она отвернулась, снова взялась за нож, но резать не начала, просто вертела его в
пальцах.
— Не люблю я эти разговоры… Каждый раз начинаешь и просто вывешиваешь на
меня столько ярлыков, что с ума сойти можно.
— Ну какие ярлыки, Моть?
— Кто попало! Левая девушка с улицы!
— Да что ты к словам цепляешься?
— Ты ничего больше не сказал.
— Нет, я сказал, что рад. Мы вместе, такое редко бывает, крутое попадание.
— В кого попало, в того и попало, получается? — Мотя сказала это, не поворачиваясь,
но Юра увидел в отражении на кухонном шкафчике, как она улыбается. Еле заметно,
одним уголком рта.
— Ну вот видишь. А кто попал, как думаешь?
— Купидон, наверное.
— Фу, какой кошмар… Когда там у нас день благодарения и день святого Патрика?
— Да я не про Америку,
только любопытство.
почему нет?
— она наконец повернулась, и в ее глазах уже не было обиды,
— Просто кто ещё может попасть? У него же, у Купидона, стрелы,
— А может, это Бог?
— Бог?
— Ну да, он же дарит любовь, получается, что он и нам решил… Ох, как сложно
думать… Не могу, просто Бог.
— Ну, Бог так Бог…
Она снова отвернулась к доске, и нож опять застучал, но уже с другим ритмом —
легче, быстрее. Кухня осталась той же, и свет был таким же холодным, но тишина
между ними теперь была другой. Она больше не давила.
Тарелки с остатками салата так и остались на столе, молчаливыми свидетелями их
недолгого перемирия. Юра поднялся первым, унес свою кружку в раковину. Мотя, не
сговариваясь, сделала то же самое. Они двигались по маленькой квартире как два
сообщающихся сосуда, поддерживая хрупкий баланс в тишине.
Спальня встретила их теплым желтым светом от старого торшера. Воздух здесь был
другим — пах пылью, постиранным бельем и чем-то неуловимо их общим. На стуле
привычной горой лежала одежда. Юра стянул через голову футболку, бросил ее
поверх горы. Мотя медленно расстегнула джинсы, аккуратно сложила и повесила на
спинку того же стула. Ее движения были медленными, взвешенными, будто она
экономила остатки сил.
Шуршание одеяла. Пружины матраса едва слышно скрипнули, когда они легли.
Мгновение они лежали на расстоянии, каждый на своей половине, глядя в потолок, где
плясали тени от торшера. Затем Юра подвинулся ближе, устроился у нее под боком,
положив голову ей на грудь. Его волосы щекотали ей подбородок. Он шумно, с
каким-то почти животным удовлетворением, вдохнул ее запах — запах кожи, геля для
душа и ее самой.
— А я вот ещё о чем подумал… У каждого человека свой запах, правильно? — его
голос был приглушенным, и она чувствовала вибрацию его слов всем телом.
— Ну да.
— А я вот тебе духи подарил. Получается, что я влияю на запах другого человека?
Ее рука, лежавшая на его спине, на мгновение замерла.
— Ага. Запах левой девушки с улицы очень меняется от твоих подарков.
Юра опять тихо засмеялся, и его смех отозвался у нее в груди.
— Да нет. Просто у нас даже один на двоих гель для душа, а пахнем мы все равно
немного иначе.
— Ну, наверное, да.
— Тебе неинтересно?
— Да нет, интересно, просто это как-то…
— Как?
— Не знаю.
Он чуть приподнял голову, пытаясь заглянуть ей в лицо.
— Тебе неприятно?
— Ну, вроде того,
— она отвела взгляд.
— Ты как бы ничего плохого не говоришь, это
твоя философия, я понимаю, но мне это делает… не то чтобы больно? Просто
как-то… Я не знаю…
— А представь, что ты — это не ты, а…
— Левая девушка с улицы? — она не смогла сдержать усталой иронии.
Юра снова засмеялся, снова уткнувшись ей в шею.
— Да всё, прекращай, кто попало… Представь, что ты — это объект. И моя
деятельность в данную минуту направлена на тебя.
— А ты не можешь просто сказать: «Моть, я тебя так люблю»? — ее голос прозвучал
тихо, почти жалобно.
— Это же так мало…
— А мне, может быть, много и не надо.
— Ну почему? Я тебе даю возможность услышать мою деятельность как субъекта. А
ты хочешь три слова, это же штамп. Это желание принять массовость общества.
— Ты издеваешься?
— Нет, почему издеваюсь?
— Ну скажи, что меня любишь.
— А я разве не показываю этого?
— Ну, показываешь, просто мне нужно по-другому.
— Ты хочешь, чтобы я менялся. Чтобы я подбирал для тебя способы выражения
любви.
Ее рука соскользнула с его спины. Она отвернулась к стене.
— Всё, я не буду тебя упрашивать говорить мне эти слова.
— Как драматично, Моть. Ну вот зачем ты так?
— Ну я попросила тебя сказать «я тебя люблю», а ты мне лекцию.
— Не-е-т, лекция — это то, что я до ишачьей пасхи диктую народу.
— А когда эта пасха? Когда она уже начнется, чтоб мой Юра вел себя как нормальный
человек, а не прогрессивный астролог?
— Ну, я не астролог, но за прогрессивного спасибо…
Наступило молчание. Тяжелое, вязкое. Слышно было только, как гудит за окном ветер
и тикают часы где-то в соседней комнате. Мотя лежала неподвижно, спиной к нему, и
ее дыхание стало ровным и медленным. Он не мог понять, обиделась она или просто
устала.
Юра, очень тихо, почти в подушку:
— Я тебя люблю.
Ответа не последовало.
Он прислушался к ее дыханию, такому мерному и глубокому. Он не знал, услышала ли
она его слова, или они просто растворились в тишине комнаты. Он придвинулся
ближе, обнял ее со спины, утыкаясь носом в ее волосы.
Они уснули.
Утро просочилось в комнату серым субботним молоком, разбавленным и безвкусным.
Оно не врывалось ярким светом, а медленно заполняло пространство, оседая на
стопке книг, на спинке стула с одеждой, на лицах спящих. Юра проснулся первым. Он
всегда просыпался первым. Несколько секунд он лежал неподвижно, привыкая к
реальности, а потом повернулся на бок и посмотрел на Мотю.
Она спала, отвернувшись к стене, и ее растрепанные темные волосы рассыпались по
подушке. Он видел тонкую линию ее шеи, беззащитно торчащую лопатку. В этом не
было ничего нового, он видел эту картину сотни раз, но каждое утро она вызывала в
нем волну тихого, почти отеческого умиления. Никуда не надо спешить. Суббота. Он
подвинулся ближе и осторожно, почти невесомо, поцеловал ее в плечо.
Мотя почувствовала этот поцелуй, и ее тело ответило на него внутренним
содроганием, которое она не смогла контролировать. Она не открыла глаз, лишь чуть
глубже зарылась носом в подушку, притворяясь спящей. Ей нужно было еще несколько
минут, чтобы собрать себя. Чтобы надеть лицо, с которым можно прожить этот день.
Вчерашние слова Юры, сказанные в темноте, не согрели. Они обожгли холодом.
Что-то сломалось. Не вчера, нет, это был долгий процесс, как тонкая трещина на
стекле, которая ползет, незаметная, неделями, а потом от случайного прикосновения
расходится уродливой паутиной. Чем настойчивее он говорил о любви своими
странными, выверенными формулами, тем отчетливее она понимала, что внутри нее
— пустота. Высохшее русло реки.
Она открыла глаза и посмотрела на него. Он улыбался, глядя на нее сонными глазами.
Она заставила себя посмотреть на его лицо. Не на всего Юру, которого она когда-то
полюбила, а на его черты по отдельности. Сеточка морщинок у глаз. Чуть припухшие
от сна веки. Родинка на щеке. Раньше эти детали складывались для нее в единую,
любимую картину. Сейчас это был просто набор элементов. Конструктор. Она больше
не хотела видеть в нем красоту. Желание пропало, как пропадает аппетит во время
болезни.
— Доброе утро,
— прошептал он.
— Угу,
— промычала она в подушку.
— Какие планы у нас, кто попало? — он усмехнулся своей вчерашней шутке.
план: лежим до обеда. Потом заказываем пиццу. Потом лежим до вечера.
— Хороший план,
— сказала Мотя, и ее голос прозвучал глухо и отстраненно.
Он придвинулся, обнял ее, утыкаясь лицом ей в волосы.
— Ты какая-то тихая.
— Не выспалась,
— солгала она. Это была самая простая и безопасная ложь.
— Мой
Она лежала в его объятиях, чувствовала тепло его тела, его ровное дыхание, и
ощущала себя бесконечно далекой. Будто ее настоящую вынули из этого тела, а
вместо нее оставили послушную, пустую оболочку.
Читатель, а ты на чьей стороне?
Показалось ли тебе, что Юра её не любит? Он ведь говорит о ней, как об объекте, о
«левой девушке», облекает свои чувства в холодные, как скальпель хирурга, теории.
Он не может произнести три простых слова без того, чтобы не превратить это в лекцию
о массовости общества. Он не дает ей того, что ей нужно, а дает то, что удобно и
понятно ему самому. Это ли не эгоизм, замаскированный под любовь?
А Моте? Что показалось Моте? Ей показалось, что его любовь — это эксперимент. Что
он не любит ее, Мотю, а любит саму концепцию их отношений. Ей показалось, что за
всеми его сложными конструкциями скрывается не глубина, а страх простой,
незащищенной близости. Ей показалось, что он любит не ее, а свои мысли о ней. И
каждое его «я тебя люблю», произнесенное после долгих уговоров, звучало для нее
как дипломная работа, которую наконец-то сдали. Формальность. Акт, лишенный
содержания. И этот акт обесценивал все, что было раньше.
Я НЕ ЗНАЮ.
И почему-то именно сегодня ей особенно казалась невыносимой тоска по прежним
чувствам. Когда ты любишь человека, правда любишь, часы не идут, они летят. Да, они
разговаривали. С Юрой интересно разговаривать, но его стало неинтересно любить.
Вроде как это самый невероятный человек для любви. Он разбирается в ней как никто
другой — должно быть, так думают его клиенты. Психоаналитик… сексолог…
Наверное, Мотя просто хочет, чтобы Юра дома был просто Юрой. А он даже здесь, в
их общей постели, оставался специалистом, который препарирует чувства, вместо того
чтобы просто их испытывать.
Они лежат на кровати. Чуть правее, на комоде, работает телевизор. Идет что-то
абсолютно фоновое, какой-то сериал, но они оба его не смотрят. Вдруг дребезжащий,
назойливый звук нарушает субботнюю тишину. Телефон Моти. Она лениво тянется к
тумбочке, смотрит на экран. Яна. Их общая подруга из института.
— Кто там? — спросил Юра, не открывая глаз.
— Яна.
— Ого.
Мотя подносит телефон к уху.
— Неожиданно, привет… м… Как ты? — ее голос вялый, почти безразличный.
В трубке слышится сдавленный всхлип.
— Приезжайте, пожалуйста, оба.
Мотя слегка выпрямилась, нахмурилась.
— Что случилось?
— Он собирает вещи и уезжает от меня.
Мотя, не говоря ни слова, нажимает на кнопку громкой связи. Звук наполняет комнату,
и Юра открывает глаза. Она очень удивлена.
— Ян, а мы-то как поможем?
— Остановите его! — голос Яны срывается на крик.
— Ну а мы-то почему?.. Это же твой парень, а не наш.
— Моть, ты конченая совсем? Вы можете приехать или нет?!
— Ян, я конченая? Ты не пон…
Юра плавно, но настойчиво забирает телефон из ее рук. Его голос мгновенно
становится другим — уверенным, успокаивающим. Тем голосом, которым он,
наверное, говорит с клиентами.
— Мы сейчас приедем. Краснопресненская же?
— Спасибо, Юрочка, да,
— всхлипывает Яна в трубке.
— Всё, жди, скоро будем.
Сброс вызова. В комнате повисает тишина, нарушаемая только бормотанием
телевизора.
Мотя смотрит на него в упор.
— И мы что, реально сейчас поедем к Яне?
— Ты понимаешь, что им сейчас психологи необходимы? — спокойно отвечает Юра,
откидывая одеяло.
— Мы не семейные психологи.
— Да тут семьи толком и не образовалось,
— он встает с кровати.
— Поехали, Моть,
пожалуйста. Это же наша работа, в конце концов.
— Она меня конченной назвала, какая работа?
— Яна сейчас в стрессе.
Мотя садится на кровати, и в ее голосе появляется едкая нотка.
— А ты у нее Юрочка, да?
— Это контраст сработал. Она на тебя выплеснула агрессию, а на меня — надежду.
— Юр…
— Моть, я уже пообещал.
— Я не знаю, зачем ты это сделал.
Юра натягивает джинсы и смотрит на нее сверху вниз. В его взгляде нет ни тепла, ни
злости — лишь констатация факта.
— Так проявляется моя любовь, как ты понимаешь. Наверное, в поступках и лекциях…
Ладно, собирайся, я такси вызову
Они одевались в молчании. Не во враждебном, а в пустом, выхолощенном. Юра
двигался быстро и эффективно: джинсы, свитер, куртка. Он уже стоял у двери,
проверяя что-то в телефоне, когда Мотя только натягивала носки. Она двигалась, как
марионетка, которой оборвали половину нитей. Ее тело выполняло привычные
действия, но разум был где-то далеко, барахтаясь в мутной воде обиды. Она не
посмотрела в зеркало. Ей было все равно, как она выглядит.
Тишина в лифте была хуже, чем в квартире. Там она была привычной, обжитой. Здесь,
в зеркальной коробке, она давила, отражаясь вместе с их помятыми от сна лицами.
Юра смотрел на цифры этажей. Мотя — на свои кеды.
На улице было серо и промозгло. Воздух пах выхлопными газами и мокрым бетоном.
Они встали у подъезда, под козырьком, который не спасал от пронизывающего ветра.
Юра вызвал такси и теперь смотрел на карту в телефоне, отслеживая движение
машины.
Внутри Моти закипало. Это не была ярость, которая рвется наружу криком. Это был
медленный, вязкий жар, который поднимался от самого низа живота. Горячий,
уродливый узел сплетался в ее солнечном сплетении. Это был коктейль из
оскорбленного самолюбия — ее назвали конченной, а он даже не моргнул. Из
унижения — ее подруга, рыдая, назвала его «Юрочкой», и он тут же откликнулся на
этот интимный, чужой позывной, мгновенно переключившись в режим спасателя. И из
странной, едкой ревности — не к Яне, нет, а к его профессиональной маске. К тому, как
легко он надел ее для чужого человека, в то время как она умоляла его просто быть
рядом, без лекций и анализов.
Он не защитил ее. Он проанализировал ситуацию. Она была не его девушкой, которую
оскорбили. Она была переменной в уравнении стресса Яны. А их суббота, их
единственный день на двоих, превратилась в практическое занятие по кризисной
психологии.
— Ты даже не сказал ей, что так нельзя со мной разговаривать,
Мотя, глядя перед собой.
— тихо произнесла
Юра оторвался от телефона.
— Моть, она на грани истерики. Ее бросает парень. Ты правда думаешь, что сейчас
время для воспитательных бесед о нормах общения?
— Я думаю, что моя подруга назвала меня конченной. А тебя — «Юрочкой». И ты тут
же пообещал приехать.
— Это просто аффект, Мотя. Словесная реакция на острый стресс. Она не имела в
виду буквально то, что сказала. Она просто выплеснула боль на первого, кто попался.
Его спокойный, разбирающий все по полочкам тон бесил ее больше, чем если бы он
накричал.
— А я, значит, просто объект, в который можно плеваться?
— Ты не объект, ты оказалась в зоне эмоционального выброса. Это разные вещи.
Подъехало желтое такси, бесшумно мигнув фарами. Водитель посигналил.
Юра открыл заднюю дверь.
— Поехали.
Мотя села в машину, стараясь оказаться как можно дальше от него, у
противоположного окна. Юра сел следом, назвал водителю адрес. Машина тронулась.
Она смотрела на проплывающие мимо серые дома, на мокрые деревья, на спешащих
куда-то людей. Горячий ком в груди никуда не делся, он только стал плотнее. Она
чувствовала себя в ловушке. В ловушке этого такси, этой субботы, этих отношений, где
ее чувства всегда были чем-то, что нужно проанализировать и объяснить, а не просто
принять. И впервые за долгое время она с ужасающей ясностью поняла, что не хочет
ехать спасать Яну. Она хотела, чтобы кто-нибудь приехал и спас ее саму.
Машина качнулась на повороте, и Мотя на мгновение прижалась плечом к холодному
стеклу. Сквозь него размытые огни города тянулись в длинные, мокрые полосы.
Горячий узел в груди никуда не делся, но поверх него начал нарастать другой слой —
холодный, знакомый и оттого еще более мучительный. Это был голос ее внутреннего
психолога.
«Стоп,
— приказала она себе.
— Давай без эмоций. Разберем по фактам».
Она же тоже специалист. Она знает, что такое аффект, перенос, защитные реакции.
Может, она все выдумывает? Может, она ведет себя как капризный клиент, а не как
партнер и коллега?
Голос в голове заговорил спокойно и рассудительно, как ее собственный научный
руководитель:
«Факт первый: Яна в остром кризисе. Ее реакция — классический пример смещенной
агрессии. Она зла на своего парня, но вымещает злость на тебе, потому что ты —
безопасный объект. Юра это мгновенно считал. Его спокойствие — это не безразличие
к тебе, а профессиональная оценка ситуации. Он не дал конфликту разрастись».
Мотя глубоко вздохнула, глядя на мелькающие фонари. Звучало логично.
Раздражающе логично.
«Факт второй: «Юрочка»,
— продолжил внутренний супервизор.
— Это установление
раппорта. Человек в панике ищет спасательный круг. Использование
уменьшительно-ласкательной формы — это интуитивная попытка сделать Юру
«своим», безопасным, почти родственником. Он не мог ответить: «Не называй меня
так». Это бы разрушило хрупкий мост доверия. Он поступил профессионально».
Да. Профессионально. Это слово отдавалось в голове глухим эхом.
«Факт третий: ваше утро,
— голос стал еще безжалостнее.
— Ты просила его сказать
«я тебя люблю». Он сопротивлялся, потому что для него это штамп, обесцененная
фраза. Но потом он все же сказал. Он пошел тебе навстречу. А сейчас он едет
помогать вашей общей подруге, проявляя заботу действием. Разве это не то, чего ты
хотела? Любви не на словах, а на деле?»
Ком в горле стал чуть меньше. Может, она и правда не права? Может, это ее
собственная усталость, ее профессиональное выгорание переносится на их
отношения? Она ищет в нем недостатки, потому что устала искать их в других. Она
ждет от него идеальной, книжной любви, забывая, что реальность сложнее. Он не
холодный теоретик. Он практик. И сейчас он это доказывает.
Она посмотрела на его профиль. Он спокойно смотрел на дорогу, его лицо было
сосредоточенным. Не злым, не раздраженным. Просто рабочим. Может, все не так
плохо? Может, это просто неудачное утро, которое она раздула до вселенской
трагедии?
Она ведь тоже психолог. Она должна понимать.
Но где-то под этим слоем холодного анализа трепыхалось что-то живое и теплое, что
отчаянно шептало: «Но я не его клиентка. Я его девушка. И мне было больно. И я
хотела, чтобы он просто обнял меня, а не анализировал».
Мотя закрыла глаза. Она решила поверить своему внутреннему психологу. Так было
проще. Так было не так больно. Она просто отложила эту боль на потом.
Такси остановилось у серой сталинки на Краснопресненской. Дождь усилился,
превратившись в мелкую, назойливую морось. Юра расплатился, и они вышли под тот
же козырек, что и у их подъезда, только этот был больше и величественнее. Юра
набрал номер квартиры на домофоне. После первого же гудка раздался
пронзительный, искаженный динамиком всхлип, и дверь щелкнула.
Они вошли в подъезд, пахнущий сыростью и старыми квартирами. Поднимаясь по
лестнице, они уже слышали звуки. Глухой удар, звон чего-то разбившегося и высокий,
яростный мужской крик, прерываемый тихим, отчаянным плачем.
Дверь в квартиру была приоткрыта. Юра толкнул ее и вошел первым. Мотя
последовала за ним, и ее внутренний холодный анализ мгновенно испарился, уступив
место шоку.
Квартира была полем битвы. В коридоре на полу валялись ботинки, шарф, рядом —
осколки разбитой кружки в лужице недопитого кофе. Воздух был густым от
напряжения. Посреди гостиной стоял раскрытый чемодан, зияющий, как рана. Вокруг
него были разбросаны вещи: футболки, джинсы, зарядка для телефона, книга.
В углу, съежившись на полу и обхватив колени руками, сидела Яна. Ее лицо было
отекшим и красным от слез, тушь размазалась черными ручьями по щекам. Она не
рыдала громко, а издавала тонкий, почти кошачий, прерывистый вой, раскачиваясь из
стороны в сторону.
Напротив нее, как зверь в клетке, метался Женя. Высокий, обычно спокойный и
немного флегматичный, сейчас он был неузнаваем. Его лицо превратилось в темный,
тугой узел ярости, скулы ходили ходуном.
—
…Потому что ты мне весь мозг выклевала! Весь! — прорычал он, заметив
вошедших. Он схватил с дивана подушку и со всей силы швырнул ее в стену.
еще кто?! Спасатели Малибу приехали? Валите отсюда оба!
— А это
Яна подняла на них заплаканные глаза, полные мольбы.
— Женя, пожалуйста…
— прошептала она.
— Что «пожалуйста»?! Что?! — он развернулся к ней.
— Я тебе не «пожалуйста»! Я
тебе не проект, который надо доработать! Тебе не нравится, как я ем, как я сплю, как я
дышу! Тебе все не нравится! Хочешь идеального мужика? Так слепи его из говна и
палок, раз ты такая умная! А от меня отъебись!
Мотя замерла у порога. Она видела Женю другим — на днях рождения, в барах.
Веселым, остроумным. Этот человек был ей незнаком. Она инстинктивно шагнула к
Яне.
Юра же, наоборот, сделал шаг вперед, в центр комнаты. Его лицо не выражало ни
страха, ни осуждения. Оно было абсолютно спокойным, сосредоточенным.
— Моть, побудь с Яной,
— сказал он тихо, не глядя на нее.
Затем он медленно, не делая резких движений, подошел к Жене, который как раз
схватил стопку журналов со стола.
— Женя.
Женя резко обернулся.
— Я сказал, пошел нахуй отсюда!
Он замахнулся, готовый швырнуть журналы, но Юра сделал еще один шаг и мягко, но
очень уверенно положил руку ему на плечо, чуть выше бицепса. Это не было
агрессивным жестом. Это был жест, который останавливал, заземлял.
— Я вижу, ты в ярости,
право.
— сказал Юра ровным, низким голосом.
— И у тебя есть на это
Женя замер. Его рука с журналами опустилась. Он дышал тяжело, с хрипом, глядя на
Юру безумными глазами.
— Ты… ты кто такой, чтобы мне тут…
— Я тот, кто не будет тебя сейчас ни в чем обвинять,
— так же спокойно продолжил
Юра, не убирая руки. Его хватка была не сильной, но настойчивой. Она говорила: «Я
здесь. Я тебя держу».
— Ты хочешь уйти. Хорошо. Но давай ты не будешь крушить
квартиру. Давай так. Пять минут. Просто выдохни.
Юра смотрел Жене прямо в глаза. Не осуждающе, не поучающе. Он смотрел с
полным, стопроцентным вниманием. Он видел не истеричного мужика, а человека,
доведенного до предела. И Женя, кажется, это почувствовал. Напряжение в его плечах
чуть спало. Он все еще дышал как загнанный бык, но перестал метаться по комнате.
А Мотя, сидя на корточках рядом с рыдающей Яной и гладя ее по спине, смотрела на
Юру. И она видела не своего парня. Она видела виртуозного, пугающе эффективного
профессионала. Человека, который за тридцать секунд сделал то, чего Яна не могла
добиться часами — он остановил бурю. И от этого зрелища ей стало еще холоднее.
Женя тяжело дышал, но больше не вырывался. Он позволил Юре увести себя на
кухню, как уводят с ринга оглушенного боксера. Журналы глухо шлепнулись на пол. В
гостиной остались только Мотя и Яна, окруженные руинами чужого утра.
Мотя помогла Яне подняться с пола и усадила ее на диван, в единственное место, не
заваленное вещами. Яна тут же вцепилась в ее руку, как утопающий в соломинку. Ее
пальцы были ледяными.
— Он… он сказал, что я его достала,
— зашептала Яна, захлебываясь слезами.
— Что
я его пилю. Моть, но я же просто хотела, чтобы у нас все было хорошо! Чтобы он
нашел работу получше, чтобы бросил курить в квартире… Разве это много? Я же для
нас старалась…
Мотя механически гладила ее по плечу. «Да-да, конечно», «Тише, тише». Слова были
правильными, но пустыми. Внутри нее не было ни капли сочувствия. Только холодное,
отстраненное наблюдение. Она смотрела на подругу и видела не жертву, а одну из
сторон конфликта. Она слышала в словах Яны те самые нотки контроля и
«улучшения», о которых кричал Женя. И ей было противно.
Из кухни доносились приглушенные голоса. Сначала — звук льющейся в стакан воды.
Потом — тихий, ровный голос Юры, и следом за ним — прерывистый, срывающийся
монолог Жени.
—
…я не могу больше! Понимаешь? Я как будто в тюрьме! Я проект, который надо
постоянно доделывать! Не так поставил чашку, не то слово сказал, не так посмотрел!
Она стоит над душой 24/7! Я задыхаюсь! Я прихожу домой не отдыхать, а на вторую
смену, где я должен соответствовать ее ебучему идеалу! Я ее не просил меня спасать!
Я просто хотел, чтобы меня любили таким, какой я есть!
Мотя замерла. Она слушала не Женю. Она слушала Юру. Его ответы были короткими,
почти неразличимыми. «Я понимаю», «Это, должно быть, очень тяжело», «Расскажи
об этом». Его голос… Он был другим. Не тем, которым он говорил с ней полчаса назад
в такси. Он был глубоким, обволакивающим, полным… эмпатии. Это был голос,
который не анализировал, а принимал. Голос, который создавал безопасное
пространство, в котором можно было вывернуть душу наизнанку.
Он лечил его. Прямо сейчас, на чужой кухне, он проводил экстренный терапевтический
сеанс. Он давал этому разъяренному, потерянному мужчине то, в чем отчаянно
нуждалась сама Мотя. Не анализ ее «эмоционального выброса», а простое
человеческое принятие ее боли.
Яна продолжала что-то говорить, жалуясь на неблагодарность Жени, но Мотя ее уже
не слышала. Она смотрела на кухонную дверь, и между ней и Юрой выросла
невидимая стеклянная стена. Он был там, в своем мире, где он был всемогущим,
понимающим и нужным «Юрочкой». А она была здесь, в разгромленной гостиной,
рядом с плачущей подругой, которую она не могла заставить себя пожалеть.
И в этот момент тоска по прежним чувствам, которая мучила ее утром, сменилась
ледяной, режущей ясностью. Дело было не в том, что она его разлюбила. Дело было в
том, что тот человек, которого она полюбила, больше не существовал для нее. Он
существовал для клиентов, для друзей в беде, для кого угодно, но не для нее. Для нее
остался только лектор, теоретик и диагност.
Она сидела на диване, гладила по спине рыдающую Яну и впервые за все утро
почувствовала, что вот-вот заплачет сама. Но не от жалости к подруге. А от
бездонного, всепоглощающего чувства одиночества.
Прошло минут десять. Дверь кухни открылась.
Первым вышел Юра. Его лицо было спокойным, почти умиротворенным, как у хирурга
после сложной, но успешной операции. За ним, опустив плечи, шел Женя. От
яростного быка не осталось и следа. Он был бледным, опустошенным и выглядел на
десять лет старше. В его руках был стакан с водой.
Яна вскочила с дивана, ее лицо исказилось отчаянной надеждой.
— Женечка?
Он даже не посмотрел на нее. Его взгляд был устремлен на раскрытый чемодан на
полу. Он молча подошел к нему, поставил стакан на журнальный столик и опустился на
колени. Начал методично, без всякой злости, складывать разбросанные вещи.
Футболку к футболке, джинсы, свернутые в аккуратный валик.
— Женя, что ты делаешь? — голос Яны задрожал.
— Мы же поговорим… Юра, скажи
ему!
Юра остался стоять у дверного косяка, заняв позицию нейтрального наблюдателя. Он
лишь покачал головой.
— Яна, дай ему закончить.
Эта фраза, сказанная ровным тоном, прозвучала для Яны как приговор. Она поняла,
что Юра не на ее стороне. Он не был спасателем, он был медиатором, а медиация,
кажется, закончилась не в ее пользу.
Женя, не оборачиваясь, тихо сказал:
— Яна, я все сказал на кухне. Я устал. Просто устал от всего.
Он застегнул молнию на чемодане. Звук пронесся по звенящей тишине комнаты, как
выстрел. Он встал, взял куртку со спинки кресла, накинул на плечи.
Яна бросилась к нему, попыталась схватить за руку.
— Куда ты пойдешь? К маме? Жень, не надо, пожалуйста…
Он мягко, но настойчиво высвободил свою руку. И только тогда посмотрел на нее. В
его глазах не было ненависти. Только безграничная, смертельная усталость.
— Куда угодно, Ян. Туда, где я смогу просто дышать.
Он взял чемодан, прошел мимо нее, мимо Моти, мимо Юры. В коридоре он нагнулся,
чтобы обуться. Никто не проронил ни слова. Было слышно только, как щелкают замки
на его ботинках. Потом хлопнула входная дверь.
Все было кончено.
Яна издала глухой стон и рухнула на диван, ее тело сотрясалось от беззвучных
рыданий.
Юра тут же подошел к ней. Сел рядом, положил руку ей на спину.
— Тише, тише. Яна, дыши. Давай вместе. Вдох… и выдох…
Он снова включился. Его голос опять стал тем самым — терапевтическим,
обволакивающим. Он начал работать с ее горем, как до этого работал с яростью Жени.
А Мотя сидела на своем месте, как ледяная статуя. Она смотрела на них. На своего
парня, утешающего ее подругу. И она чувствовала себя абсолютно лишней. Она была
даже не зрителем, она была предметом интерьера. Частью этого разгрома. Разбитой
чашкой в коридоре.
Воздух в комнате стал густым, невыносимым. Он был пропитан чужим горем, чужой
болью, чужой любовью и чужой ненавистью. И в нем не было ни молекулы кислорода
для нее.
Она медленно поднялась.
Юра на секунду оторвался от Яны, посмотрел на нее вопросительно.
— Я выйду. Подышу,
— тихо сказала Мотя. Ее голос прозвучал чужим.
— Да, конечно. Мы сейчас…
вцепилась в его рукав.
— начал он, уже снова поворачиваясь к Яне, которая
Он ее отпустил. Просто отпустил.
Мотя, не оглядываясь, вышла из комнаты, прошла по коридору, переступив через
осколки, надела свои кеды и толкнула тяжелую входную дверь.
Холодный, мокрый воздух ударил в лицо. Она сделала глубокий, судорожный вдох.
Она стояла под тем же подъездным козырьком, одна. Дождь все так же моросил.
Желтые такси проезжали мимо. Но она никого не ждала.
Она не просто вышла подышать. Она поняла с ужасающей ясностью, что не может,
просто физически не может вернуться обратно в эту квартиру. И дело было не в Яне и
не в Жене. Она не могла вернуться к нему. К этому спокойному, эффективному,
профессиональному и абсолютно чужому человеку, который сидел сейчас там, на
диване, и лечил всех, кроме нее.
Холодный, мокрый воздух ударил в лицо. Она сделала глубокий, судорожный вдох,
пытаясь вытолкнуть из легких спертую атмосферу чужого горя. Она стояла под
подъездным козырьком, обхватив себя руками, и смотрела на размытые огни
проезжающих машин. Она не собиралась уходить далеко. Ей просто нужно было
несколько минут, чтобы собрать себя по частям.
Не успела она сделать и второй вдох, как тяжелая дверь за спиной снова открылась.
Мотя не обернулась. Она знала, кто это.
— Мотя, подожди.
Голос Юры. Спокойный, ровный. Не встревоженный, а скорее констатирующий факт.
Он подошел и встал рядом, не дотрагиваясь до нее. От него пахло чужой квартирой и
чужой бедой.
— Что случилось? — спросил он так, будто она была новым пациентом, пришедшим
на первичный прием.
Она медленно повернула к нему голову.
— Что случилось? Юра, ты серьезно?
— Ты ушла,
ситуации.
— просто ответил он, будто это был симптом, который он занес в карточку.
— Я хочу понять причину. Твоя реакция выглядит не вполне пропорциональной
Слова «причина», «реакция», «пропорционально» ударили ее, как пощечины.
— Непропорциональной? — она горько усмехнулась.
— А какая реакция была бы
пропорциональной? Мне нужно было сесть рядом и тоже начать гладить Яну по
спинке? Ассистировать тебе?
— Я был занят Яной. У нее острый стресс,
объяснение. Как будто он отчитывался о проделанной работе.
должен был.
— в его голосе не было оправдания, только
— Я делал то, что
— Да, ты делал,
— кивнула Мотя, чувствуя, как внутри нее поднимается холодная,
ясная ярость.
— Ты был великолепен. Просто доктор Хаус в экстренной ситуации.
Сначала ты вылечил Женю, потом принялся за Яну. Ты всех лечил, Юра. Ты просто…
переключился.
Он нахмурился. Он явно не понимал.
— Что значит «переключился»? Мотя, это называется эмпатия. Людям была нужна
помощь, я не мог просто стоять и смотреть.
— Я не про то! — она почти закричала, но вовремя себя остановила, понизив голос до
звенящего шепота.
— Я про то, что для них у тебя есть *другой* голос. Другое лицо. Ты
их чувствуешь, ты их принимаешь. А когда ты смотришь на меня, ты меня только…
анализируешь. Ты видишь не меня, а «мою реакцию». Ты не спросил, что я чувствую.
Ты спросил, что случилось, чтобы понять причину. Ты ищешь поломку, Юра!
Он молчал, глядя на нее своим внимательным, изучающим взглядом. И этот взгляд
был последней каплей.
— Перестань! — вырвалось у нее.
— Перестань так на меня смотреть! Я не твой
пациент!
— Но ты ведешь себя именно так,
— его голос стал жестче. В нем прорезался металл
лектора, уставшего от непонятливого студента.
— Ты проецируешь свой внутренний
дискомфорт на меня. Вместо того, чтобы разобраться в своих чувствах, ты обвиняешь
меня в том, что я помогаю людям.
И тут Мотя поняла. Он никогда не поймет. Потому что для него любовь — это тоже
проект. Проект по «проработке» партнера до идеального, функционального состояния.
А она не хотела, чтобы ее «прорабатывали». Она хотела, чтобы ее любили. С ее
«непропорциональными реакциями», с ее глупыми обидами и внезапными слезами.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Знаешь, в чем разница? — тихо сказала она.
— Их ты лечишь, потому что это твоя
работа. Твое призвание. А меня ты лечишь, потому что жить с невылеченной —
неудобно.
Его лицо на мгновение дрогнуло. Кажется, она наконец-то пробила его
профессиональную броню.
— Это неправда,
— сказал он, но уже не так уверенно.
— Правда,
— ответила она, чувствуя, как внутри все опустело.
— Ты прекрасный
психолог, Юра. Возможно, лучший. Но как мужчина ты сидишь там, в квартире. А здесь,
со мной, стоит только врач. И я так больше не могу.
Она отвернулась и, не говоря больше ни слова, пошла прочь, вглубь моросящего
дождя. Она слышала, что он не идет за ней. Она не обернулась, но знала, что он
остался стоять под козырьком подъезда — один, в полном недоумении.
Он побежал.
Это был не бег, а отчаянный, неуклюжий рывок. Аналитик, психолог, спокойный и
рассудительный Юра исчез, стерся под натиском первобытного ужаса. Остался только
мужчина, который видел, как его мир, его центр тяжести, превращается в
удаляющуюся точку.
Лужи разлетались брызгами из-под его ботинок. Холодный дождь бил в лицо,
смешиваясь с горячими, солеными слезами, которые он уже не замечал и не
контролировал. Он догнал ее в несколько широких, сбивающихся шагов, когда она уже
почти дошла до светофора.
Он не схватил ее за руку, не окликнул еще раз. Он просто врезался в нее сзади,
обхватив руками так крепко, словно пытался удержать не ее, а самого себя от падения
в пропасть.
Мотя застыла от неожиданности, холодная и напряженная, как статуя. Но потом она
почувствовала, как его тело сотрясается. Как он уткнулся лицом в ее плечо, в мокрую
ткань ее куртки, и его плечи затряслись в беззвучных, судорожных рыданиях.
Врач исчез. Крепость пала. Остался только сломленный человек, и она впервые в
жизни ощущала его беспомощность всем своим телом.
И тогда он зашептал. Это был не голос, а рваный, задыхающийся выдох, едва
слышный за шумом дождя.
— Прости… прости… прости…
Каждое слово было похоже на удар. Он вжимался в нее все сильнее, и его шепот
становился все отчаяннее, превращаясь в сломанную, бессмысленную мантру.
— Прости, прости, прости, прости, прости… прости… прости… прости…
Он извинялся не за Яну, не за слова, сказанные у подъезда. Это был плач по всему,
что он сломал, не замечая. По каждому диагнозу, который он ставил ей мысленно. По
каждому разу, когда он видел в ней пациента, а не любимую женщину. По своей
слепоте.
Мотя стояла неподвижно, позволяя ему плакать. Она не гладила его по спине, не
утешала. Она слушала его боль, впитывала ее, как сухая земля впитывает дождь.
Ярость и обида внутри нее медленно растворялись, уступая место чему-то огромному
и печальному.
Она дождалась, когда в его отчаянном шепоте возникла пауза, когда он просто затих,
сотрясаясь в ее объятиях. И тогда, не поворачивая головы, глядя перед собой на
размытые огни светофора, она сказала очень тихо:
— Ну скажи же, что больно.
— И что теперь?
Голос Моти был тихим, почти безжизненным. Он прозвучал под аккомпанемент дождя
и гудков далеких машин. Вопрос повис между ними, тяжелый и мокрый. Он не
требовал плана действий или дорожной карты их будущего. Он был проще и
страшнее: что делают два человека, когда один из них только что рассыпался на части
на плече у другого?
Юра медленно поднял голову. Его лицо, которое Мотя привыкла видеть собранным и
анализирующим, было опустошенным и растерянным, как у потерявшегося ребенка.
Мокрые волосы прилипли ко лбу. Глаза были красными.
Он смотрел на нее так, словно видел впервые. Не «кейс», не «объект для анализа», а
просто ее.
— Я не знаю,
— выдохнул он.
Три слова. Самые честные три слова, которые он когда-либо ей говорил. В них не
было ни теории, ни методики, ни профессионального авторитета. Только абсолютная,
звенящая правда. Он, человек-план, человек-алгоритм, не знал, что делать.
Он медленно разжал руки, но не отстранился до конца. Его ладони остались на ее
плечах, словно он боялся, что если отпустит ее совсем, она просто растворится в
дожде.
— Пойдем отсюда,
— сказала Мотя. Это была не просьба, а констатация. Они не
могли вечно стоять на этом углу, промокшие и разбитые.
Он молча кивнул.
Они пошли обратно к дому. Не держась за руки, не разговаривая. Он шел так близко,
что его плечо почти касалось ее,
— не как уверенный в себе мужчина, а как человек,
ищущий тепла и боящийся остаться один. Вся его обычная аура контроля испарилась,
смытая дождем и слезами.
Квартира встретила их оглушительной тишиной. Две чашки из-под утреннего кофе на
столешнице выглядели артефактами из другой, безвозвратно ушедшей жизни.
— Тебе нужно переодеться,
промокла.
— глухо сказал Юра, нарушив молчание.
— Ты вся
Он прошел в ванную и вернулся с двумя большими полотенцами. Протянул одно ей, а
вторым начал неуклюже вытирать свои волосы, глядя в пол. Исчезла вся их привычная
легкость, интимность. Они двигались в общем пространстве как два незнакомца,
случайно оказавшиеся в одной комнате после катастрофы.
Мотя ушла в спальню, он — в гостиную. Через десять минут они встретились на кухне.
Оба переодетые в сухую домашнюю одежду, оба избегающие смотреть друг другу в
глаза. Юра поставил чайник. Звук закипающей воды был единственным звуком в
квартире.
Он поставил перед ней чашку с ромашковым чаем. Тот самый чай, который он,
вероятно, заваривал Яне. Но сейчас в этом жесте не было ничего профессионального.
— Мотя,
нее.
— начал он, и его голос дрогнул. Он сглотнул и заставил себя посмотреть на
— Я смотрел на тебя… и ставил диагноз. Я слушал тебя и подбирал методику. Я
видел твою боль и думал, как ее «проработать».
Он сделал паузу, собираясь с силами.
— Я забыл, как просто быть с тобой. Как просто любить тебя. Я превратил нашу жизнь
в свой рабочий кабинет. И я…
— он снова запнулся,
— мне не просто жаль. Мне
страшно.
Мотя медленно подняла на него глаза. Он не просил прощения. Он делился своим
ужасом. И это было в тысячу раз важнее. Она смотрела на него, на этого нового,
сломленного, настоящего Юру, и чувствовала, как ледяная корка обиды внутри нее
трещит. Но под ней была не всепрощающая любовь, а пустота и усталость.
— Я не знаю, что с этим делать, Юра,
сказанные на улице.
— Я тоже не знаю.
— тихо ответила она, эхом повторяя его слова,
— Мы расстаемся? — спросила Мотя.
Вопрос был задан в пустоту, без надрыва. Как будто она спрашивала, выключен ли
свет в коридоре. Это был не ультиматум, а попытка нащупать дно в том колодце, куда
они только что упали.
Юра вздрогнул, словно его ударили.
— Что?
— Ну, мы сможем быть дальше вместе? — уточнила она, глядя на узор от чайного
пакетика на дне своей чашки.
— Моть, нет… ну пожалуйста… ну только не об этом… и главное не так…
сорвался, и он спрятал лицо в ладонях.
— его голос
Она смотрела на него. На его широкие плечи, которые сейчас казались
ссутулившимися и беззащитными. На его руки, которыми он всегда так уверенно
жестикулировал, объясняя что-то, а теперь лишь закрывался от мира. От нее. Тишина
в кухне стала плотной, осязаемой. Было слышно только, как за окном все еще идет
дождь и как гудит холодильник.
— Я не знаю, как,
ответить на этот вопрос.
— донесся его приглушенный голос из-за ладоней.
— Я не знаю, как
Он медленно опустил руки. Его лицо было бледным, измученным.
— Любой мой ответ сейчас будет ложью. Или манипуляцией. Я могу сказать «да,
конечно, сможем» — и это будет попытка психолога сохранить контроль над
ситуацией. Могу сказать «я не могу без тебя» — и это будет крик испуганного
мальчика, который боится остаться один. Но я не знаю, как ответить тебе как… как
просто твой человек. Я, кажется, забыл, как им быть.
Мотя молча встала из-за стола и подошла к окну. Она прижалась лбом к холодному
стеклу и смотрела на мокрый, спящий город. Огни фонарей расплывались в
калейдоскоп на мокром асфальте.
— Я видела, как ты смотрел на Яну,
— тихо сказала она, не оборачиваясь.
заботой. С таким пониманием. Ты весь был там, с ней, в ее боли.
— С такой
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
— И я поняла, что никогда не хотела, чтобы ты меня лечил. Я хотела, чтобы ты на
меня *так* смотрел.
Он не ответил. Он просто сидел за кухонным столом, глядя на ее отражение в темном
оконном стекле. Они были в одной комнате, но между ними пролегала целая пропасть,
вырытая этой ночью. И ни один из них не знал, как построить через нее мост. Или
нужно ли его строить вообще.
Слов больше не было. Их исчерпал дождь, слезы и тишина, которая теперь была гуще
воздуха. Усталость была не просто физической — она была тотальной, выжигающей
изнутри. Она лежала свинцом в плечах, в веках, в каждом вздохе.
Они двигались по квартире как два призрака, случайно оказавшиеся в одном доме.
Механически почистили зубы, стоя у раковины по очереди. Мотя взяла с полки свою
старую футболку для сна, а не его, в которой любила спать. Юра молча постелил
постель.
Когда они легли, между ними образовалась пропасть. Негласное, холодное
пространство на простыне, шириной в целую вселенную. Они лежали на своих
половинах кровати, ровно, на спинах, глядя в потолок. Через какое-то время Юра тихо
повернулся на бок, спиной к ней. Через минуту то же самое сделала и Мотя. Они
лежали спина к спине, не соприкасаясь, каждый в своем коконе из одеяла, и
провалились в тяжелый, липкий сон.
Сон не принес покоя.
Юре снилась огромная, залитая белым светом комната, где он в отчаянии пытался
склеить разлетевшуюся на тысячи осколков стеклянную Мотю, режа ладони до крови.
А Моте снился Суздаль.
Она шла босиком по улице Гоголя. Под ногами была теплая, пыльная дорога, а в
воздухе пахло яблоками и дымом из печных труб. Вокруг стояли маленькие, сказочные
домики с резными наличниками. Солнце было настоящим, живым, оно заливало все
вокруг золотым светом. Где-то рядом смеялись дети, их голоса были чистыми и
звонкими. Она увидела длинную веревку, натянутую между двумя яблонями. На ней,
раздуваясь на ветру, как паруса, висели ослепительно-белые простыни, рубашки,
детские ползунки. Они пахли морозом и солнцем.
Она подошла, сняла с веревки самую большую, еще теплую от солнца, хрустящую
простыню и завернулась в нее. Это было ощущение абсолютной чистоты, защиты и
покоя. Солнце грело ее прямо сквозь ткань, и она чувствовала себя цельной,
правильной, своей. Она закрыла глаза, вдыхая этот простой и прекрасный запах —
запах дома, которого у нее никогда не было.
И в этот момент солнце погасло, словно кто-то выключил рубильник.
Небо над Суздалем мгновенно налилось свинцовой тяжестью. Теплый воздух стал
ледяным и неподвижным. А потом с неба ударило. Первая градина размером с
перепелиное яйцо больно впилась в плечо. За ней — вторая, третья. Через секунду на
нее обрушился ледяной шквал, бешеный, хаотичный обстрел.
Острые, безжалостные камни рвали тонкую ткань простыни, ее единственную защиту.
Она пыталась укрыться, сжаться в комок, но град был повсюду. Каждый удар оставлял
на ее коже багровый след, каждый был точным и выверенным. Она чувствовала, как
лед рассекает кожу на плечах, на спине, на руках. Она видела, как по белой, чистой
ткани, в которую она была закутана, расползаются красные, кровавые пятна. Она не
кричала, просто лежала на земле под ледяными ударами, пока ее убежище и ее тело
превращались в одну сплошную, кровоточащую рану.
Они проснулись почти одновременно, посреди ночи. Не от крика, а от давящей
тишины. Они так и лежали спина к спине в темной комнате, не двигаясь, с широко
открытыми глазами, каждый в своей отдельной, беззвучной агонии.
Они лежали спина к спине в непроглядной темноте, но сон больше не шел. Тишина
была не пустой, а наполненной до краев — их кошмарами, их болью, их молчаливым
знанием, что другой тоже не спит.
Первой не выдержала Мотя.
Шуршание простыни прозвучало в ночной тиши оглушительно. Она повернулась к
нему. Юра почувствовал это движение всем телом. Он лежал неподвижно, но
холодный узел в животе сжался до предела. Он знал, что это не примирение. Это был
конец. Он медленно, с усилием, повернулся к ней.
В слабом свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, они были лишь силуэтами.
Две тени на одной кровати, разделенные пропастью.
— Ты делаешь мне больно,
— ее голос был ровным, лишенным слез, и от этого звучал
еще страшнее.
— Каждый раз больно, Юра, когда я для тебя не человек, не чувство, а
просто объект. Когда ты изучаешь не меня, а мое поведение, тебе все равно на то, что
происходит внутри меня, ты меня не понимаешь. И это не твоя ошибка, в этом дело.
Мы несовместимы.
Каждое слово было маленьким, острым осколком стекла из его сна. Он хотел
возразить, включить логику, объяснить, но все его профессиональные аргументы
казались постыдными и неуместными.
— Ну мы же как-то прожили с тобой два года, как несовместимы? — его голос
прозвучал жалко, как последняя слабая попытка уцепиться за что-то рациональное.
— Я не знаю почему так, Юр,
угадывать этот жест.
— она покачала головой, хотя в темноте он мог лишь
— Мне больно, и это не решаемо.
Он молчал. Что он мог сказать? Что он все поймет? Что изменится? Это было бы
ложью, очередным планом лечения. И он нашел единственные правдивые слова,
которые у него остались.
— Я тебя люблю.
Его признание прорвало ее плотину. Она всхлипнула, коротко и судорожно.
— Господи, да я тоже люблю тебя, я это знаю, но каждый раз, когда ты убиваешь меня
— я начинаю в этом сомневаться. Думаю, что все, вот он момент, чтобы понять, чтобы
осознать то, что я тебя больше не люблю. Но я люблю, и это ужасно, я не могу не
любить тебя, это волны, это накатывает на меня, Юра, люблю… Потом снова не
люблю, потом снова люблю. И так бесконечно.
Ее голос срывался, превращаясь в шепот, полный муки. Она описывала не их
отношения, а свою личную пытку, свой персональный ад, в котором он был и
тюремщиком, и самой большой ценностью.
И тогда он повторил, но уже совсем с другой интонацией. Не как аргумент, а как
приговор самому себе. Как констатацию факта, который больше ничего не меняет.
— Я тебя люблю.
Она замолчала, и несколько секунд были слышны только ее тихие, рваные всхлипы.
— Пожалуйста, давай расстанемся,
— в слезах сказала Мотя.
Он смотрел на ее темный силуэт. И в этот момент он впервые по-настоящему сделал
то, чего она всегда от него хотела. Он не стал ее спасать, лечить или переубеждать.
Он услышал ее боль и принял ее. И чтобы прекратить эту боль, он должен был
согласиться.
— Давай,
— в слезах сказал Юра.
Воздух вышел из их общего мира. Решение, произнесенное вслух, стало реальностью.
Они медленно, синхронно, словно два раненых зверя, подвинулись навстречу друг
другу. Не для поцелуя, не для объятий.
Они просто прижались головой к голове. Лоб ко лбу. И так и замерли, чувствуя
влажные от слез волосы друг друга, чувствуя чужое и одновременно такое родное
тепло. Это была высшая точка их близости — в момент окончательного разрыва