Девятая тетрадь

­­­­­­ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГРАФА НУЛИНА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ
­
ТЕТРАДЬ ДЕВЯТАЯ

  меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь;"
(Иер 22,24; 2 Тим 2,12; 6.)

В одно солнечное тёплое августовское утро 18.. года, на Орсе;, недалеко от Инвалидов, стояли двое господ, одетых, как показалось бы постороннему наблюдателю, прямо с цветной картинки в "Cabinet des Modes". Длинные и широкие панталоны со штрипками внизу, поддерживались модными подтяжками, скрытыми под жилетом. Поверх рубашки с галстуком и жилета мужчины надели широкие и длинные сюртуки, которые были расстёгнуты по случаю тёплой погоды. Панталоны и сюртуки у мужчин были разного цвета. У одного тёмно-коричневый сюртук и тёмно-зелёные панталоны, у другого - чёрный сюртук, панталоны тёмно-серого цвета. Одежда господ дополнялась чёрными цилиндрами на головах и чёрными туфлями с низким каблуком на ногах.

Нам доподлинно известно о чём говорили эти два господина тем утром только потому, что одним из господ был я, граф Нулин. О дальнейших событиях я буду повествовать от первого лица, ибо, заметки сии не есть сочинение литератора, а только памятные записки в назидание тем, кто придёт после нас, или по другому - мемуар.

Спутником моим и собеседником был граф Жоффрей де Пейрак. Мы стояли на набережной Сены и обсуждали сообщение агентства "Гавас", напечатанное во вчерашнем номере "Le Figaro" об отмене рабства в Великобритании. Граф де Пейрак горячо приветствовал сей закон, принятый Парламентом. Я же, имея представление по докладам управляющего имением и по моему недавнему вояжу в "подмосковное" о положении дел, выражал сдержанное сомнение в необходимости дать вольную нашим "крепостным".

Ибо, как сказал поэт: "О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд." (с)
А что есть мы? Азия, Азия... Вы имеете возразить? Тогда, месье граф, извольте объяснить откуда наш государь Пётр Алексеевич Рrime "прорубил окно" в Европу? Ага! То-то же...

Тут наш беседу прервал цокот копыт по торцам мостовой. Мы оборотились на грохот колёс, оказалось, что на "Пон-де-ла-Конкорд" с набережной сворачивал фиа;кр с двумя тёмно-гнедыми лошадьми в упряжке. В кузове повозки за спиной возницы на кожаных подушках сидел мужчина в сюртуке из тёмной ткани. Волосы на его голове прикрывали поля цилиндра, щёки и подбородок были скрыты седыми бакенбардами, переходящими в коротко стриженную бородку. Рядом с ним восседала некая особа в платье цвета "lavender" и маленькой шляпке с загнутыми вниз полями, слегка обрамляющими лицо. Шляпка была украшена лентами, кружевами и перьями, а называлась она "anеmone" (фр., "ветреница").

На повороте с Quai d"Orsay на мост, одна из лошадей прянула, фиакр приостановил движение и пока cocher разбирал и натягивал вожжи, граф де Пейрак снял с головы цилиндр и издали раскланялся с мужчиной сидящим в фиакре. Последний в ответ на приветствие чуть-чуть приподнял свой цилиндр и кивнул головой.

-Кто это? -спросил я у графа.
-Месье де Кольмар, -ответил граф.
-А кто его спутница? -полюбопытствовал я, доставая из нагрудного кармашка на жилете монокль и вставляя линзу в правый глаз. Зрение моё несколько ухудшилось, как следствие действия неизвестного науке вещества, попавшего мне в кровь в результате укуса суккуба в Трансильвании.
-В светских гостиных толкуют разное. Одни говорят, что девушка - l"amante (фр., любовница) месье Тома. Другие говорят, что это его fillette (фр., дочь). Третьи несут всякую чушь, накурившись гашиша и начитавшись сочинения госпожи Мэри Шелли о "Современном Прометее", что уж совсем смешно. Представьте, граф, они утверждают, что молодая дама - это вовсе не ...

Я пропустил мимо ушей всё, что говорил мне граф де Пейрак после упоминания о сочинении госпожи Шелли, так как всматривался в черты лица спутницы месье де То;ма всё время, пока это было возможно.

Девушка была молода и прекрасна. Черты её лица были абсолютно правильны. Прямой небольшой нос, пухлые пунцовые губки, чёрные дуги бровей, изящный подбородок. Русый локон волос, выбившийся из-под шляпки. Блеснувшие при повороте фиакра глаза, смотрящие куда-то вдаль. Очень гладкая, бледно-розовая кожа лица. Изящная кисть руки в бежевой длинной перчатке. Я был поражён в самое сердце. Девушка показалась мне самим совершенством. И теперь, когда фиа;кр скрылся среди экипажей движущихся по Quai des Tuileries (фр., набережная Тюильри;) меня посетила огромная печаль. Свет солнца померк для моих глаз. Откуда-то, из иных пространств и имён, явились и остались жить в моей памяти слова:

"Проходит жизнь, проходит жизнь,
Как ветерок по полю ржи,
Проходит явь, проходит сон,
Любовь проходит, проходит все.
И жизнь — прошла, и жизнь — прошла,
И ничего нет впереди,
Лишь — пустота, лишь — пустота...
Не уходи! Не уходи. Не уходи..." (с)

-Что с вами, mon cher comte? -участливо спросил у меня граф де Пейрак, заметив изменившееся выражение моего лица.
-Как..., -у меня внезапно перехватило дыхание, -Кто она? Откуда она? Как её зовут?
-Я вижу вас frapp par le tonnerre (фр., поразило громом)..., -усмехнулся граф.
-Что же, извольте, расскажу, что слышал, но за точность не ручаюсь.... Возможно, что это всего лишь сплетни.

Месье Шарль Ксавье Тома; де Кольмар в юности полюбил женщину. Жену одного богатого человека. Молодые люди тайно встречались несколько лет. Неизвестно по какой причине... Но некоторые утверждают, что муж женщины, желая прервать эту порочную связь и избежать скандала, увез её в Бразилию, где приобрёл фазенду в Porto Figueira на реке Парана;. Через положенное Создателем время его супруга разродилась девочкой, которую назвали Мерсе;дес. Дела у нового фазендеро шли замечательно, крошка-дочка выросла и превратилась в девушку-красавицу. У неё появились ухажёры - сыновья соседей-фазендерос. Знаете, как это бывает в тёплом климате, на заре человеческой жизни...

"Юноша, озеро, девушка,
Цветок в реке,
Небесный пейзаж отражает воды
Великой Параны; ,
Там подальше кувшинка плывет к берегу
Засаженному ивами, приглашая нас помечтать." (с)

Беда приходит всегда внезапно. Отец и мать девушки отравились грибами. В бразильских джунглях растёт много разнообразных грибов. В тех краях принято держать на службе специального "грибного человека", обязанного первым попробовать приготовленные в пищу господам собранные пеонами грибы. Была какая-то тёмная история. Местная полиция имела подозрение на предумышленное убийство. Но дело "замяли", фазенда перешла в чужие руки, а Мерседес стал домогаться сын нового хозяина фазенды. Старая служанка-рабыня Изаура, которая нянчила в детстве bebe (браз., малышка) Мерседес и знала тайну её происхождения открылась девушке. Та написала письмо в далёкую Францию, своему настоящему отцу, месье де Кольмару. Письмо отвёз в Рио-де-Жанейро сосед, направляющийся в город для продажи партии кофе, собранного на его фазенде. В Рио он приехал до отхода пакетбота "Магдалина" в рейс через Атлантику. Так письмо попало к месье де Кольмару. Прочитав письмо месье Тома тут же собрался в дорогу. Через месяц он вернулся в Париж вместе со своей дочкой. По какой-то причине девушка не выходит в "свет". Возможно сказывается воля её отца, месье Кольмара, желающего оградить вновь обретённую дочь от соблазнов парижской богемы. Лишь иногда он устраивает у себя в доме музыкальные soire, где Мерседес музицирует весь вечер solo. Пожалуй, это всё, что я могу рассказть вам, Mon ami...

-Представьте меня месье де Кольмару, граф! -взмолился я.

-Охотно, -ответил граф де Пейрак, -Я зайду за вами в пятницу после обеда. По пятницам месье Ко;льмар устраивает "soire musicale". Эти музыкальные вечера как-то связаны с его коммерческими делами. Он приглашает на них потенциальных покупателей продукции его коммерческого предприятия.
-Чем же занимается, месье де Кольмар? -машинально задал я вопрос, с замиранием сердца думая о предстоящей встрече с Мерседес.
-Месье де Кольмар состоял чиновником при военном министерстве во время кампании в Пиренейской войны в 1809 году. В 1813-м он вышел в отставку и занялся своим арифмометром. Да, да... месье Тома изобретатель и механик. Он изобрёл механический прибор, названый им "арифмометр Тома" и теперь пытается наладить продажи прибора заинтересованным в покупке лицам, -отвечал граф де Пейрак.

Видя, что я нахожусь в рассеянных чувствах, граф де Пейрак откланялся. Я хотел вернуться к себе в квартиру на авеню Рапп, но передумал. Я подозвал свободный фиа;кр и велел отвезти в "Казино де Пари". По дороге до Клиши у меня было время помечтать о предстоящем знакомстве с девушкой Мерседес, искренний интерес к которой готов был, я это чувствовал, перерасти во всепоглащающую страсть. Такого со мной ещё не бывало. Я испытывал душевное томление... Сегодня был четверг, но часы, которые должны были пройти до встречи в пятницу, показались мне вечностью. Сами собой в сознании всплыли слова:

O; es-tu?
Et o; puis-je chercher tes traces ?
Personne ne peut me dire ton nom.
Seulement dans un r;ve
Parfois tu viens ; moi,
Pour repartir demain matin...
Эти слова шептали мои губы:
Где же ты?
И где искать твои следы?
Как тебя зовут - никто не может мне подсказать.
Лишь во сне
Порой приходишь ты ко мне,
Чтоб уйти под утро опять… (с)

В казино было не многолюдно. Ближе к вечеру тут будет не протолкнуться от желающих "сорвать банк", как бы это смешно ни было, ибо... Ибо казино не проигрывает никогда.
Тем не менее за несколькими столами играли в вист. На штофных диванах, расставленных вдоль стен, сидели курильщики. В большой зале за длинным столом, крытым зелёным сукном сидели игроки. Человек, с виду весьма почтенный и в летах, о чём свидетельствовали посеребрённые сединой виски, с улыбкой на лице метал банк. После каждой прокидки банкомёт делал паузу, записывая проигрыш и давая игрокам возможность распорядиться расчётами.
Я подождал, пока не закончилась талья и за столом освободилось одно место.
Банкомёт стасовал колоду, я попросил карту и поставил её, подписав над ней мелом на сукне куш.

-Что ж у вас, пардон, издали не вижу, -спросил банкомёт.
Внезапно я переменил решение, загадав на карту исход пятничного своего знакомства с Мерседес. Я схватил мел и пририсовал к своей ставке ещё один ноль.
-Десять тысяч, господин банкомёт, -ответил я.
-Что ж, игра ваша сильна, -ответствовал банкомёт, -Надеюсь, что месье знает что делает... У нас сегодня больше тысячи франков никто не ставил...

Я вытащил из кармана сюртука ассигнации, отсчитал десять билетов Banque de France и положил их рядом со своей картой..
Банкомёт начал метать карты. Направо легла десятка, дама налево. Я открыл карту, с листа на меня посмотрела дама de pique.

-Выиграла! -сказал я и показал карту.
Банкомёт улыбнулся явно через силу и спросил: -Изволите получить?

Я кивнул головой, забрал банк не пересчитывая и встал из-за стола.
Выигрыш был хорош, но моё настроение было основательно подпорчено мастью выигравшей карты. Ведь я делал ставку на масть любви, на червы, а не на масть жизненных испытаний....

Я прошёл в соседнюю залу, где стояли столы рулетки. Вокруг столов толпились игроки делающие ставки; крутились хромированные крестовины вертушек; прыгали и стучали шарики из слоновой кости, пущенные рукой крупье раздавались возгласы: -Les jeux sont faits; rien ne va plus! (фр., Ставки сделаны, больше не принимается!)

В кассе я обменял тясячефранковую банкноту на золотые монеты, нашёл стол, где только начали делать ставки и поставил все монеты на "три, красное". В этой ставке был заключён символизм, который тогда казался мне очень важным. Завтра должна была наступить пятница, третье августа. И завтра я буду представлен девушке по имени Мерседес, в которую я сегодня влюбился с первого взгляда. Конечно, "цвет" завтрашнего дня и моей сегодняшней ставки - красный!

-Faites vos jeux! -в последний раз предложил крупье, -Il n;y a plus de paris!
Вертушка закрутилась и шарик запрыгал, пущенный рукой крупье. Я отвернулся, чтобы не сглазить.
Судя по звукам, шарик остановился.
-Dix-sept, noir! -выкрикнул крупье.

Я посмотрел на стол. Шарик остановился на "семнадцать, чёрное". Кто-то справа от меня удовлетворённо засмеялся. Раздались возгласы восторга. Официант с подносом, на котором стояли фужеры с сhampagne, принялся обносить игроков около стола. Взял бокал и я, и выпил шампанское до дна.
-Чепуха, чепуха! Всё будет хорошо! -уговаривал я себя, -Предрассудки, глупые предрассудки...

По дороге на улицу Рапп, где я снимал квартиру на третьем этаже дома №29, велел вознице везти мимо аптеки. Нервы мои были напряжены. Для завтрашнего визита на soir;e musicale в дом месье де Ко;льмара, мне хотелось выглядеть наилучшим образом, дабы произвести благоприятное впечатление на его дочь.

Надобно сказать, что я вёл в Париже довольно свободную жизнь. Каждый вечер я проводил с моими парижскими знакомцами, графом де Пейраком и "Chevalier De Beaurignac" (фр., "Шевалье де Бориньяк", классическое Бордо) то в ресторации "Прокоп", то в "Серебряной башне". Часто мы посещали "Paradis Latin" и всё такое... Настоящие мужчины должны меня понять правильно. Я не любитель описывать подобного рода развлечения, хотя не премину почитать талантливо написанное сочинение. "Метаморфозы" Апулея у меня настольная книга, наравне с романом в стихах одного моего лицейского товарища и друга. В общем, мне надо было хорошо отдохнуть и выспаться перед завтрашним свиданием с сестрой Лахесис, с моей Судьбой....

В "Apotheke CHIKANUK" молодой фармацевт, закончивший расчёты с молодой дамой спросившей для заболевшего ребёнка "Капли датского короля", внимательно выслушал меня и посоветовавшись со стариком-провизором, удивительно похожим на гоблина с иллюстрации к книжке "Принцесса и гоблин" Макдональда, вынес из провизорской склянку c этикеткой "Laudanum".

-Не более трёх капель на стакан вина, месье! -предупредил меня старик, пока его ассистент аккуратно заворачивал склянку в листок папиросной бумаги. Немного подумав, я спросил ещё "Lait de jeune fille" для освежения дыхания... А, вдруг? А если? Надежды питают не только юношей, но и "jeune homme", к коим я себя относил.
Я расплатился с фармацевтом, традиционно пожелавшим мне на прощание "bonne sant;", и вышел из аптеки на улицу.

На углу улицы Гренель и проспекта, я остановил фиакр и не спеша прошёлся до дома. В начале века архитектор Жюль Лавиротт создал настоящий шедевр в модном тогда стиле "art nouveau". Парижане сравнили это "новое искусство" в случае с домом 29 на улице Рапп с "продолжающимся эротическим экстазом". На фасаде дома практически полностью отсутствуют прямые линии. Скульптурные изображения голов животных, рыб, саламандр, птиц и женские маски заполняют фасад, гармонично дополняя друг друга. Над входной дверью дома находится бюст женщины, окружённый фигурами Адама и Евы. Говорят, что моделью была супруга архитектора. Очень оригинально. Эротика проявляется в изображении перевёрнутого фаллоса на центральной части двери, между стёкол овальной формы. В общем, будете у нас в Париже - непременно заходите в гости.

Я отворил дверь, потянув на себя тяжёлую застеклённую створку, мелодично звякнул колокольчик. Сoncierge, восседающий за столиком в парадной привстал, приветствуя меня и вручил тонкую пачку газет "Сonstitutionnaliste", "Figaro", "Presse", "Mode" и запечатанный конверт с гербовыми марками и почтовыми штемпелями. Прижав газеты локтем к боку, я поднялся по широким ступеням мраморной лестницы, на ходу распечатывая конверт.

Писал мне управляющий моим имением "Подлипки" по фамилии Кацеленбоген. Сообщал он мне свои своеобычные жалобы. По его письму выходил один сплошной "мор и глад" во вверенном ему хозяйстве, а оттого оброк с крестьян за прошлый год собрать сполна он не смог, а что смог, то и выслал мне деньгами.
-Каналья! -выругался я вслух и добравшись до третьего этажа принялся крутить звонок на дверях моей съёмной квартиры.

Дверь не сразу, но открылась.
-Опять спишь, Иван! Вот ужо, надаю тебе оплеух! -в сердцах воскликнул я, будучи страшно зол по прочтении письма.

Пикард вытянулся в струнку, всем своим видом выражая полную почтительность и готовность умереть за хозяина. Вид сей смягчил мой гнев.
-Подай мне стакан "бордо" в кабинет из того ящика, что прислали от "Прокопа"! Да накапай в вино три капли снадобья, не более! -велел я Ивану, доставая из кармана сюртука склянки, купленные в "Apotheke CHIKANUK", -И смотри, шельма, не перепутай: три капли "Лауданума", чай читать по своему не разучился, а не "Девичьего молока"!

Сам я прошёл туалетную комнату, сделал "малое дело", вымыл руки водой из кувшина, вытер их салфеткой и направился в кабинет. Усевшись за стол, достал лист писчей бумаги из бювара, выбрал в подставке любимое гусиное перо, откинул крышку чернильницы и начал писать:
"По нахождению твоему управляющим в моём имении "Подлипки" Московского уезда я поручал тебе управление своим имением на следующих основаниях, кои ты, видать позабыл. Напоминаю тебе в крайний раз оные:
-производить по имению всякие хозяйственные заведения и распоряжения какие потребуются по моим разрешениям,
-собирать все вообще доходы и высылать их мне в город Париж,
-отправлять с точностью все повинности как то: пода;тные, зе;мские и рекру;тские, получая на свое имя квитанции во взносе денег и в сдаче рекру;т,
-содержать крестьян в должном послушании, за неповиновение, буйство и другие нетерпимые поступки подвергать их по степени вины домашнему наказанию или представлять для этого в местную полицию,
-выдавать крестьянам в нужных случаях паспо;рты и проходные билеты,
по условиям и коммерческим делам о крестьянах защищать права их и ходатайствовать так как я исполнял это сам,
-в случаях спорных и тяже;бных дел относящихся не лично до крестьян, а собственно до моего имения, немедленно относиться ко мне и ожидать от меня разрешения, кто уполномочен будет участвовать в деле. Но, ежели, опять ввергнешься в забытие; или лукавство, то будешь мною наказан со всей возможной строгостью, но по величине вины своей. Августа 18.." (с)

Я успел ещё найти в ящике стола почтовый набор, надписать адрес, наклеить на конверт марки, вложить в него письмо и запечатать конверт, когда лентяй Иван поставил на край столешницы серебряный поднос со стаканом вина.

-Три капли? -спросил я у Ивана. Тот замялся, -Что ещё скажешь?
-Извините, Ваше Сиятельство! Налил я вина в стакан, всё как вы сказали, из ящика, что от "Прокопа" привезли. Стал я склянку открывать, с "Лауданумом" которая... А пробка тугая, вытащил её, а рука-то дрогнула.... Сколько туда капель пролилось,"Je jure par la Vierge Marie" (фр., "Клянусь Девой Марией") не сосчитал.
-Экий ты Иван косорукий! Подавай к ужину. Нынче я пораньше ко сну отойду, со снотворными-то каплями... Подай паштету из рябчиков с трюфелями, багет и ту бутылку вина, что уже откупорил! Не отпивал из неё? Смотри у меня! -сказал я ему. -Да! Вот тебе письмо, отнеси с утра на почту! Не забудь, я проверю!

Я немного посидел, поразмышлял о том, когда принять снотворное - до ужина или после. Решил, что раз стакан стоит передо мной, то надо пить сейчас. Я поднёс стакан к губам, принюхался к знакомому запаху хорошего "бордо" и выпил содержимое стакана залпом, потому что одну только горечь и ощутил. Я перевёл дух, поставил пустой стакан на поднос и что-то заставило меня прислушаться к ощущениям в организме. От выпитого снадобья слегка закружилось в голове. Цветочные узоры на штофных обоях слегка расплылись в глазах. Я тряхнул головой. Всё было в порядке. Я встал из-за письменного стола и пошёл в гостиную, где Пикард уже накрыл стол к ужину.

За ужином я выпил бутылку вина и будучи ещё за столом, почувствовал как веки мои смеживаются и меня неудержимо клонит ко сну. Пикард, заметив моё состояние, помог мне добраться до спальни опираясь на его плечо. Я не помню как он меня переодевал, наверное я заснул, но пробудившись, обнаружил, что лежу одетый в ночную сорочку и укрытый лёгким покрывалом. Шторы на окнах были плотно задёрнуты, но в спальню откуда-то пробивался свет и слышался шум, похожий на отдалённый рокот мельничного жёлоба, иногда перекрываемый звуками быстро бегущего потока воды. Спать мне уже не хотелось, я откинул в сторону край покрывала и опустил ноги на пол. Ступни ощутили прохладу дубовых паркетных клёпок. Я повозил ногами, нащупывая ночные туфли, но не нашёл их. Тогда я встал с кровати и босиком направился на свет и звук. Я не догадывался о том, что в стене огораживающей спальню имеется скрытый секретный проём. Сейчас деревянная панель, оклеенная снаружи обоями, была откинута на петлях в сторону, открывая узкие и высокие проходы вниз и вверх.

Меня почему-то не удивило, что в стене спальни, сразу за которой находилась гостиная, вдруг обнаружились какие-то проходы. Мои босые ноги начали зябнуть. Возвращаться и искать туфли мне не хотелось, как не хотелось спускаться вниз по ступеньками. На втором этаже, аккурат под моей квартирой проживала певица, подвизавшаяся на подмостках "Op;ra-Comique" (фр., Опера;-Коми;к). Мне совсем не хотелось попасть в её будуар посреди ночи и я, придерживаясь за стены прохода руками, стал подниматься вверх по лестнице. Панель за моей спиной закрылась со щелчком. Я поднимался по погружённой во тьму лестнице к какому-то источнику света. Сосчитав про себя двадцать одну ступень, я оказался на шестиугольной площадке, вымощенной базальтовой плиткой и освещённой через световой колодец над моей головой. Мне показалось, что это солнечный свет. В каждой из шести стен, окружающих площадку имелось по одному арочному проёму. Каждый проём скрывала занавесь, образованная длинными лентами из плотной ткани, шириной вершка в четыре каждая. Окрашены эти занавеси были в одинаковый багрово-красный цвет. Лаз в полу, через который я попал на площадку куда-то исчез, чему я не придал никакого значения. Мной овладело странная смесь отрешённости и опасливое ожидания чего-то, что мне предстоит увидеть или испытать.

Шагнув наугад к одной из завес, раздвинул руками полосы. За завесой обнаружился длинный широкий коридор, освещённый призрачно-серебристым лунным светом, льющимся сквозь широкие окна и освещающим противоположную окнам стену, на которой были развешаны живописные картины в резных рамах. На полу, выложенном щитовым штучным паркетом, лежали угольно-чёрные тени оконных переплётов, образуя чередующиеся решётки. Я двинулся по коридору, старательно перешагивая тени. Для меня было очень важно - не наступать на тени. Одновременно мне обязательно нужно было обращать внимание на картины. С тёмных холстов, из глубин рам на меня смотрели лица незнакомых мне мужчин и женщин. Глаза их смотрели на меня. Иногда я оборачивался назад, чувствуя их взгляды направленные мне в спину. И этот шёпот, доносящийся до моих ушей со стены, исходящий от портретов. Этот ужасный шёпот.... Шёпот, подобный звукам, издаваемым тараканом, когда его бег по стене останавливает подошва тапка в карающей руке. Таракан уже не бежит, его тело размозжено, жизненная жидкость покинула его тело после удара, приклеив его к поверхности обоев. Но жизнь ещё не покинула его. И ещё долго в ночной тишине ты слышишь скребущий звук, который производят его сломанные конечности касаясь шершавой поверхности. Такой звук слышал и я, но то был звук, производимый тысячами тараканьих лапок. А может это портреты ночной порой, пока все люди спят толкуют между собой о делах дня? Вы были когда-нибудь портретом? Я был однажды обручён с портретом. Может, поэтому я слышу этот шёпот?

В конце коридора я различил какое-то движение. Кто-то беззвучно шёл мне навстречу. Мы сближались с незнакомцем с каждым моим шагом. Приблизившись я остановился и присмотрелся. Передо мной на стене висело большое зеркало и в этом зеркале отражалась спина незнакомца. Я понимал, что вижу себя со спины стоя лицом к зеркальной поверхности. Мне стало не по себе, я передёрнул плечами. Плечи незнакомца под ночной рубашкой тотчас дрогнули. Я не мог вернуться назад по коридору, пройти весь этот путь под холодными взглядами портретов. Я не мог больше слышать этот невнятный шёпот, он усиливался с каждым мигом. Мне казалось я начинаю различать слова и слова эти мне казались ужасными, кощунственными, отрицающими все человеческие чувства. Когда я осознал, что услышал первое слово, я шагнул вслед за незнакомцем в ночной рубашке в зазеркалье.

За зеркалом оказался почти такой же коридор, по которому я только что прошёл, но теперь окна и картины поменялись местами. Теперь окна оказались по левую руку от меня, лица портретов заглядывали в эти окна и следили за каждым моим шагом. Справа от меня оказалась глухая стена и лунный свет лился из пустых портретных рам. Теперь в коридоре было тихо, шёпот досаждавший мне ранее пропал, зато за моей спиной раздавалось поскрипывание паркета под чьими-то шагами и еле слышное шарканье босых ступней.

Я даже не помышлял о том, чтобы повернуть голову и посмотреть на преследователя. Мне стало очень страшно, я побежал. Тот кто преследовал меня не отставал, я чувствовал, что он меня догоняет. Глухая стена в конце коридора приближалась, я наддал ходу и врезался лицом и грудью в стену, которая, распавшись на багровые ленты, пропустила меня сквозь себя. Я вновь оказался на шестиугольной площадке. Я стоял на ней один. Делать мне было совершенно нечего. Напевая слова на откуда-то пришедшую мне на ум мелодию:
"Lacrimosa dies illa
Qua resurget ex favilla
Judicandus homo reus..." (с)
я шагнул к ближайшему проёму, раздвинул полосы завесы и шагнул за неё.

За завесой оказалась невероятная душная и жаркая тьма. В руке моей оказался большой масляный фонарь, который больше освещал сам себя, нежели земляной пол под моими босыми ногами. А уж то, что было по бокам моего можно было разглядеть только вытянув руку с фонарём в сторону. Я шёл по низкому подземному ходу, иногда задевая макушкой за неровности потолка на котором ещё сохранились следы кирок древних землекопов. Проход был завален комьями сухой земли, взявшейся непонятно откуда, ведь само подземелье было вырублено в чём-то, похожем на известняк. По обоим сторонам прохода поочерёдно, то слева, то справа, открывались вырубленные в породе прямоугольные камеры. Камеры были пусты. В них ничего не было, кроме куч земли и камней, обвалившихся с потолка. Периодически я заглядывал в камеры, пытаясь понять зачем было нужно потратить столько усилий на их создание. Я прошёл не меньше двухсот шагов, а камеры всё не заканчивались. В какой-то момент я остановился и прислушался. Царила почти абсолютная тишина. Я слышал как потрескивает огонь на фитиле лампы. И больше ничего, даже своего дыхания я не слышал. Мне захотелось крикнуть, чтобы нарушить эту мёртвую тишину, но я боялся это сделать. Тьма за спиной, впереди и сбоку таила неизвестную, но ощутимую опасность. Я снова двинулся вперёд, подсвечивая лампой по сторонам, иногда останавливаясь и осматривая пустые камеры по бокам. Скоро мне стало казаться. что я хожу по кругу и больше никогда мне не суждено увидеть солнечный свет. Мне стало так жутко, что я закричал. Конечно, ответило мне не эхо. Где-то вдалеке, во тьме лабиринта, раздалось завывание. Я замер, лишь для того, чтобы броситься со всех ног в противоположную сторону от повторившегося воя и приближающего мерного топота мягких лап. Теперь я бежал ничего не видя перед собой, повинуясь инстинкту. Топот лап, а это мог быть только топот лап какого-то животного, настигал меня.

"Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, древнего змия Крестом поразивший и узами мрака в тартаре связавший, огради меня от козней его.... избавь меня от духов злобы...", -вдруг вспомнил я то, чему учила меня в отрочестве бабушка моя.

Тотчас, как пришли мне из памяти слова эти, метнулся я в камеру по левую руку освещая стены её тусклым светом лампы. Выхода не было. Я прижался спиной к стене, выставив перед собой фонарь, дабы принять смерть свою. Над головой моей вдруг узрел я узкий лаз, уходящий вверх. Как уж, извиваясь всем телом, я начал подниматься по лазу, отталкиваясь от стенок одной рукой и ногами. И вовремя... Раздался рык под моими ногами и в лаз просунулось наполовину туловище существа, преследовавшего меня. Был это сфинкс с женской головой и обнажённым торсом, переходящим в тело льва. Увидел я оскал острых зубов, железные наконечники на пальцах рук, тянущихся к моим ногам и львиные лапы, скребущие когтями камень. Но тесен был проход для чудища, а я уже добрался до выхода из лаза и оказался в низком и тесном коридоре, передвигаться в котором можно было только на четвереньках. Рычание внизу затихло. Я отполз подальше от лаза и без сил распластался на каменном ложе.

Немного придя в себя я стал руками ощупывать пространство вокруг себя, ибо светильник при бегстве моём опрокинулся и погас. Под собой я ощутил квадратные плитки мощения, а вокруг себя - шесть гладких каменных плоскостей. Выпрямиться и встать на ноги мне по прежнему не давал низкий потолок. Что мне оставалось делать, ведь я оказался в западне. Странная мысль посетила меня. Откуда здесь, под землёй оказалась камера , похожая на ту площадку, куда я поднялся по ступеням из своей спальни на третьем этаже дома №29 на улице Рапп? Я вновь принялся ощупывать стены камеры. Одна из них под нажимом ладоней распалась на гибкие полосы и пропустила меня в низкий и узкий лаз. Лаз был настолько узок, что я не мог повернуть обратно. Я пополз по лазу, стирая в кровь голые колени о камень. Вскоре лаз начал отчётливо подниматься вверх. Ползти стало гораздо труднее. Пот заливал лицо, но дышать становилось легче. Я полз, полз, полз... Иногда мне начинало казаться, что на самом деле я каким-то образом незаметно развернулся и ползу сейчас не вверх, а вниз, в недра земли. Вскоре лаз повернул вправо и после поворота стал шире, выше, а подъём стал ещё круче. Было по-прежнему темно, но я ощутил дуновение холодного воздуха. Я медленно полз, распластавшись и прижимаясь всем телом к полу по проходу. Внезапно руки мои, вытянутые вперёд нащупали каменную грань. Я подтянулся на локтях и голова моя высунулась из отверстия в каменной кладке. Я давно начал подозревать, что оказался внутри рукотворной каменной горы, описанной в книгах Кирхера "Эдип Египетский", одну из которых я как-то полистал в лицейской библиотеке.

Безлунная ночь окутывала пустыню, освещённую лишь светом далёких звёзд. Я не мог надышаться свежим воздухом, но вскоре стал замерзать. Ночной воздух был холоден. Ещё холоднее был камень подо мной и вокруг меня. Этот холод забрал всё тепло моего живого тела и не осталось ничего, чтобы жить. Я умер при свете звёзд без сожалений. На человеческие чувства у меня не осталось жизненных сил.

-Что же, Paul, расскажи мне, как теперь веселятся в Париже? -спросила меня grandmaman.

Стояли мы с ней на погосте, недалеко от храма Праведного Лазаря. Была зима, снега насыпало по колени, а я босиком, в одной ночной рубашке, да ещё рваной до дыр и замызганной землёй... Вот, срамота-то!
Grandmaman совсем не изменилась. Ну, разве что, исчезла из глаз всегдашняя доброта, что появлялась когда она виделась со мной раньше, при жизни своей.

-Да нет уж того веселья, что было при Вас, grandmaman! -ответствовал я.
-Помнится звали меня французы "la V;nus moscovite", московской Венерой. Сам Ришелье волочился за мною. Дедушка твой, Царствие ему Небесное, очень меня ревновал к герцогу. А пуще того, к графу Сен-Жермену... Хороший человек этот граф. Дал мне дельный совет. Помню герцог Орлеанский очень был расстроен..., -grandmaman погрузилась в воспоминания.
-А что ты так легко оделся, мил друг? -встрепенулась grandmaman, -Неужто так обнищал? Гони шельму Кацеленбогена из имения! А лучше того, вели связать его в "козла" и прикажи Герасиму выпороть розгами у каретного сарая.
-Так Герасим-то, grandmaman, лет десять как преставился... -пролепетал я.
-Гм... Ну и дела... За всем глаз мой нужён! А что, слыхала я, что девицей ты там, у себя увлёкся? И, что ж, хороша та девица?
-Хороша, grandmaman. Почёл бы за честь, коль составит мне счастье...
-Ты, Paul, совсем как дитя! Слушай, что тебе говорят старые люди. Не пара та девица тебе. Приглядись к ней, авось поймёшь о чём тебе твоя бабка говорит. Ну, прощевай, мил-друг Paul Пойду я к себе. Ты меня не провожай, тут недалече...

Старуха повернулась и пошла меж оград к высокому склепу, перед открытой дверью которого мраморный ангел склонил крыла свои в великой скорби. Я смотрел во след grand;maman, пока фигура её не скрылась в темноте склепа и не захлопнулась с лязгом бронзовая дверь. Никаких следов ног на нетронутом снегу. Сумерки спустились с небес. Начинался густой снегопад. Пушистые хлопья снега падали на мои щеки и не таяли.

-iirjie iilaa rushdik ya sidi, -услышал я вернувшись из небытия.
-Приди в себя, господин, -понял я смысл услышанного и открыл глаза.

Я лежал на тёплом песке у подножия гигантской пирамиды, освещённый и согреваемый лучами Солнца. Вокруг меня столпились люди в белых просторных накидках, со смуглыми лицами полускрытыми под бурнусами. Я понимал их речь, что очень удивило меня. То, что они понимали мой французский язык, показалось вполне естественным. За спинами людей я разглядел несколько десятков дромадеров, с поклажей, укреплённой на горбатых спинах.

-Куда держите путь, почтенные странники? -спросил я.
-Путь наш лежит в Магриб, саид! Что делаешь ты, странник, у подножия Дома Снофру? -спросили меня в несколько голосов.
-На всё воля Аллаха, друзья! Иншаллах! Мне не ведомо, как попал я сюда. Не иначе, это происки шайтана, да гореть ему вечно в огне. Но нет колдовства на мне! Не соблаговолите ли, о странники, принять ничтожного муравья, найденного у подножия Дома Снофру, в число спутников своих? -ответствовал я.

Так началось моё странствие по Великой Пустыне, вместе с караванщиками. Много жарких дней и холодных ночей, согретых лишь теплом костра и шерстяной накидкой на плечах. Долог путь до Магриба. Но любой путь имеет начало и конец. Сделай всего лишь первый шаг от порога родного дома и дорога может привести тебя туда, откуда нет возврата.
Славен Магриб восточными магами и волшебниками, золотом и красивыми женщинами, благовониями и быстрыми скакунами. Но прекраснее всего - полёт драконов в утреннем зелёном небе Магриба над Атласскими горами. Я прожил там долгую и счастливую жизнь, о которой можно написать книгу иголками в уголках глаз. Но пришла пора умирать и я вернулся на площадку, мощёную квадратными плитами, вырубленными из чёрного, как ночь, базальта.

Я стоял на коленях, склонив голову над плахой. Вокруг высокого помоста, называемого во Франции "chafaud" и окружённого кольцом из мушкетёров, бесновалась толпа простолюдинов.

"Я откинул волосы со своего лба и спросил у палача, не помешают ли они ему. Он ответил, что достаточно будет, если я уберу волосы с шеи.

-Эта плаха очень низка, -сказал я палачу.
-Это самая обычная плаха. Неужели вы думаете, что для вас установят что-то особенное? Экий эгоцентризм, сударь! Не придирайтесь! -ответил мне палач, поправляя маску на лице.
-Рассчитываете ли вы отрубить голову одним ударом? -полюбопытствовал я.
-Всенепременно, сударь! Я имею обширную практику в этом занятии... -хвастливо заявил палач.
-Отлично! Тогда приступай к своей работе, палач. Только исполни мою последнюю просьбу... Я не хочу ждать, а потому, ударь на счёт "три".
-А хоть и на четыре, сударь. Как скажете... Это у вас времени осталось мало. А у нас, по сравнению с вами, впереди вечность!
-Наступает минута расстаться с жизнью. Господа, я вас оставляю в тревожную минуту и раньше вас ухожу туда, где нет возврата. Прощайте!
-Аrrivederchi a Parigi!

Палач крякнул и с размаху опустил топор. Сильная боль пронзила меня. Перед глазами крутанулась плаха, коленопреклонённая фигура, алый фонтан крови из перерубленной артерии, ноги палача в нечищеных башмаках. Потом голова моя с грохотом покатилась по доскам помоста, остановила своё движение у его края, веки опустились и наступила темнота." (с)

Я проснулся поздно. Repiter в напольных часах пробил одиннадцать раз, а я всё лежал не открывая глаз, вспоминая ночные сновидения свои. Уже два раза заглянул в спальню Иван (я слышал его шаги и как он осторожно открывал дверь), а я всё не вставал. Я понимал, что столь бурно проведенной ночи я обязан принятым мной аптечному препарату, содержащим опий. Болван Иван по неосторожности накапал в стакан с вином, Бог весть сколько капель препарата. Это я понимал своим рациональным сознанием. Но кто мне объяснит то, что моя ночная рубашка вся в дырах и в грязи, а шея болит так, что головы не поднять? Допустим, я мог ночью неловко повернуть голову, да так и проспать всю ночь, оттого и болит шея. Но почему в таком ужасном состоянии ночная рубашка?

Впрочем, надобно вставать, ибо близится долгожданный час встречи с Мерседес на soire в доме месье де Ко;льмара! Я дернул за шнурок в изголовье кровати. Вдалеке звякнул колокольчик и в дверях появился Иван с кувшином горячей воды в руках и свежим полотенцем на плече.
-Ступай, Иван и накрой как к завтраку! -велел я ему.
Иван поставил кувшин на столик за шёлковой ширмой с изображением цветущей японской вишни на фоне горы Фудзи и удалился. Лишь после этого я откинул покрывало и встал с кровати. За ширмой я снял ночную рубаху, скомкал ей, повертел в руках не зная куда её девать. Мне совершенно не хотелось, чтобы тот же Иван задал мне вопрос, отчего рубаха рваная и испачкана грязью... И не только грязью - вон, весь подол в засохшей крови... Как будто поросёнка резали, а не мне голову рубили на плахе. Я совершил утренний туалет. Посмотрел на себя в зеркало и обнаружил на шее багровую полосу, которая сильно чесалась. Нет, идти к куафёру, чтобы он меня побрил, явно не стоит. Я подвязался на груди салфеткой и аккуратнейшим образом побрил подбородок и щёки. Прополоскав рот "Девичим молоком", я повязал на шею шарф из шифона, надел чистую сорочку и панталоны. Накинув шлафрок, я вышел к завтраку.

На "легкий" обед поданы были желтки, запечённые во взбитых белках; поджаренные белый хлеб и бекон; кружок помидора и кофе.
Пообедав я удалился в гостиную. Там, закурив трубку и улегшись с ногами на кушетку, я начал размышлять, да и что скрывать, мечтать о сегодняшней встрече с девушкой Мерседес.

Перво-наперво, мне нельзя показывать ей, что у меня слабое зрение. А потому, при ней пенсне я надевать не должен. Во-вторых, мне надобно подумать о чём с ней разговаривать. Согласитесь, что девица рождённая и воспитанная в Бразилии несколько отличается от девиц бытующих среди берёзок средней полосы и должна отличаться даже от парижских девиц, с представительницами которых я знаком достаточно близко... Я поднялся с кушетки, прошёл в кабинет, где принялся разглядывать корешки книг на полках двух больших шкафов. Ничего интересующего меня по географии или истории Бразилии я не нашёл. Кроме того, что в джунглях Бразилии водится много диких обезьян я не мог припомнить. Да и про джунгли и обезьян... Откуда я мог бы узнать? Что же, придётся очаровывать девушку рассказами о природе средней полосы... О которой я знаю ещё меньше, чем о Бразилии, потому, что... Нет, ну конечно, уроки географии в лицее...

Если что, то расскажу я ей свои путевы;е приключения: про пана Твардовского, про волколаков... Но не всё, не всё... Всё же, она ещё девушка и поймёт меня совершенно не правильно.

За этими размышлениями время подошло собираться на суаре. Я переоделся в платье для выезда, надушил галстух ароматом "fougere". В этот момент Иван доложил, что пришёл граф де Пейрак и ожидает меня в гостиной. Мы выпили с графом по бокалу Pinot Gris. Вышли мы из дома в прекрасном настроении и отправились на фиакре, сказав вознице адрес дома на углу рю Бонапарт и рю дю Фур, где обитал месье де Ко;льмар с дочкой.

Дверь нам открыла хорошенькая горничная в белом фартучке поверх чёрного платья и с кружевной наколкой на волосах и провела в большую гостиную, где на козетках и низких креслах расположилось с десяток хорошо одетых господ. Я был представлен хозяину месье Тома де Ко;льмару и гостям, чьи имена не удержались у меня в памяти, будучи сразу стёрты мыслями о Мерсе;дес, которая музицировала на пианино, стоящего поодаль у окна. Странно, но меня не представили ей, втянув сразу в общий разговор, который вертелся вокруг технических достоинств выпускаемых мастерской месье Тома новомодных арифмометрах. Мне предлагали рассмотреть чертежи, исполненные чёрной тушью на листах плотной бумаги изготовленной в Англии на фабрике мистера Джеймса Уатмена-ст.

Мне показали отпечатанные на листах газетной бумаги изображения арифмометра и короткий текст, предназначенные для "reclame" (фр., выкрикивать) продукции мастерской. Вокруг меня говорили об идеях Гюйгенса, о каких-то шаговых цилиндрах, колёсах Лейбница, системах сцепления и десятичной системе измерения, цитировали книгу Жака де Вокансона "L’homme machine"... В общем, оказалось, что приглашён был я не на музыкальное soir;e, а на некое совещание, в котором мне отводилась роль возможного партнёра в продажах арифмометров на территории Российской Империи. Мне доказывали коммерческую выгоду предприятия, озвучивая процент с продаж, который мне возможно было бы получать в случае заключения сделки. Меня заинтересовало это предложение, ибо доходы с моего подмосковного имения с каждым годом падали, дом покойной grand;maman в Петербурге отошедший ко мне по наследству, нуждался в ремонте, да и жизнь в Париже обходилась мне не дёшево. Если бы не "Spieler-Gluck" (нем., счастье игрока), то мне вряд ли бы удалось "сводить концы с концами", еt cetera...

Но как же мне было познакомиться с Мерседес? Почему никто не обращает внимания на её игру на пианино и на само присутствие столь прекрасного создания, предпочитая рассуждать о рынках сбыта и о commerce?

Между тем, граф де Пейрак собрался покинуть общество, сославшись на необходимость посетить ювелирную лавку месье Фоссина для получения кольца с бриллиантом, заказанного им у мастера месяц тому назад. Он подошёл ко мне сговориться насчёт ужина у "Прокопа", а я попросил его познакомить меня с прекрасной пианисткой. Де Пейрак удивлённо посмотрел на меня и ответил, что в этом нет нужды и что я сам могу подойти к ней. Я счёл его ответ несколько provocatif, но рассудил, что сей ответ вызван скорее тем, что граф спешил, нежели желанием оскорбить меня или девушку. Воспользовавшись моментом, когда гостям был подан коньяк и сигары, и они продолжили увлекательные переговоры окутавшись сигарным дымом, я незаметно покинул их общество и направился к роялю.

Изящные пальчики девушки, едва касаясь клавиш, извлекали из инструмента затейливую мелодию пьесы Листа. Её прекрасное лицо в обрамлении русых волос слегка склонилось над клавиатурой. Полузакрыв веками глаза она покачивала головой в момент динамических акцентов звучания. Я залюбовался грацией и красотой этого совершенного создания природы, не упустив из вида её красивую ножку в замшевом зелёном башмачке, грациозно нажимающую на педали пианино. Стан её был тонок в талии, небольшая грудь была высока, что не могли скрыть спускающие каскадом оборки на её платье из бежевого mousseline.

Воспылав пламенем страсти потерял я голову. Возможно к тому пламени присоединился морок принятых вчера опийных капель. Чем ещё можно объяснить то, что когда вскорости гости стали прощаться с хозяином, месье де Кольмаром, я воспользовавшись неизбежной сумятицей церемонии прощания с гостями и сославшись на то, что позабыл трость в гостиной, выскользнул из прихожей и спрятался в кладовке около двери "porte arriere" (фр., ход для прислуги). Этот свой поступок я оправдал для себя любовному томлению...

Прислушиваясь к происходящему в квартире, я простоял в кладовке около получаса. Звуки пианино смолкли, как смолкли и звуки шагов. Наступила полная тишина. Какие мысли крутились в моей разгорячённой чувством голове? Чего я желал? Я представлял, как отыщу в квартире комнату девушки. Как это сделать? Я не знал, но был уверен, что отыщу - по запаху духов, как пёс, по видимым только влюблённым следам и приметам, оставленным любимой... Что скажу я ей? Брошусь к её ногам и признаюсь в своих чувствах! Сердце девушки невозможно обмануть. Сердце её почувствует жар моей любви и силу моей страсти и оно ответит моему чувству взаимностью...

Ждать больше я не захотел и медленно, чтобы не скрипнули петли, отворил дверь. Лишь лунный свет, льющийся через прозрачный tulle на высоких окнах, освещал мой путь. Проходя мимо открытой двери в гостиную я бросил взгляд внутрь и вздрогнул от радости заметив, что Мерсе;дес по прежнему сидит подле пианино, положив пальцы рук на клавиши. Что это было? Забытье в музыкальном экстазе? Поиск музыкальной фразы? Девичья задумчивость?

Стараясь не испугать девушку я слегка кашлянул в кулак, войдя в гостиную. Мне показалось, что она вздрогнула, но не переменила позы. Я подошёл к ней вплотную. Лунный свет падал сбоку на её прекрасное лицо. Не владея собой я обвил руками ей стан и прижался своими губами к её губам в страстном поцелуе. Ужас пронзил меня. Губы её были холодны и не ответили на мой поцелуй. Пальцами рук я ощутил под тканью платья не мягкость девичьего стана и даже не жёсткость пластинок корсета, а твердь стального шагового цилиндра, заключённого в тонкую, но прочную оболочку из шёлковой ткани. В объятьях моих оказалась кукла, механическая девушка, изделие вышедшее из рук месье де Тома! Он возил её для подтверждения своего мастерства и привлечения капитала в своему коммерческому предприятию!

Я разжал объятия, отпрянув в отвращении от этого механизма, скрытого под обликом прекрасной девушки. К ужасу моему она вдруг приподняла и чуть повернула ко мне голову. Резиновые веки распахнулись, стеклянные глаза блеснули отражением лунного света, карминовые губы разошлись в улыбке, приоткрыв ровный ряд зубов, искусно выточенных токарем из слоновой кости. Пальцы её рук затрепетали над клавишами фоно;лы, исполняя незаконченную музыкальную пьесу для механического пианино у которого закончился завод пружины.

Я вспомнил слова сказанные мне grandmaman на Лазаревском погосте в моём сне: "-Приглядись к ней, авось поймёшь о чём тебе твоя бабка говорит." Старые люди знают о чём говорят. Вот только, кто из молодых их слушает? Свой монокль я оставил дома, как и все свои мечты, коим не суждено сбыться...

Я открыл дверь на террасу, перелез через балюстраду. На Рю дю Фур я разбудил дремавшего возницу фиакра и велел ехать к "Прокопу", где меня уже ожидал граф де Пейрак.