Роберт Ньюмен
ОБОЛЬСТИТЕЛЬ
1.
Миновав Сен-Сегюр, мы снова начали взбираться в гору. Маленький старый локомотив трудился изо всех сил, хотя угол подъема железной дороги был не таким уж большим. Когда поезд начал входить в поворот, из окна вагона я успел увидеть этого работягу. Чёрный дым из его коротенькой трубы поднимался в небо почти вертикально. Потом дорога снова выровнялась, и локомотив исчез из вида. Раскинувшийся за окном пейзаж не вызвал во мне большого интереса: обычные горы, старые, голые, обдуваемые ветрами и поблекшие до такой степени, что стали похожими на стилизованные холмы на гобеленах эпохи Возрождения.
Я посмотрел на крестьянку, которая села в наш поезд на станции перед Сен-Сегюр. Хотя можно ли в наше время ещё называть кого-то крестьянами? Как-то теперь это кажется не очень правильным. Тогда кто же эта наша попутчица? Простая сельская женщина, которая прикорнула в углу купе, сидя очень прямо и сжимая в руках ручку плетёной корзины с овощами. Выглядела она такой же старой, как горы, тоже часто обдуваемой ветрами и поблекшей. Этюд в чёрных тонах: невзрачное чёрное с фиолетовым оттенком под мышками платьице, чёрные с проседью волосы и бесформенная тоже чёрная шляпка. Интересно, какого цвета у неё глаза? Видимо, тоже чёрные. С застывшим в них терпением. А белки скорее всего желтоватые с красными прожилками.
Я машинально достал альбом и начал зарисовывать эту женщину. Голова приподнята, наклонена немного вперёд. Высокий лоб. Челюсть не тяжёлая, но выражающая упорство. Нос… Какой же у неё нос?
Подняв глаза, я заметил, что Анни наблюдает за мной, нахмурившись за своими очками для чтения. Такой взгляд был мне хорошо знаком. «Ради бога, Карл, прекрати! Неужели ты не понимаешь, как это смущает людей?»
Правда? Даже не доставая альбома, я создаю рисунок мысленно. И Анни это знает. За все прожитые со мной годы она меня неплохо изучила. Но ведь могут же люди выразить свой протест. Хотя нет, не думаю. Большинство из них вообще ничего вокруг не замечает, даже друг друга. Вот почему они не возражают, когда я их разглядываю? Ну и чёрт с ними. Расстраивать Анни мне не хочется. Особенно сейчас.
Мы ехали мимо утёса, и я начал рисовать его, спрятав лицо сельчанки в контурах скалы. Если оно мне когда-нибудь ещё понадобится, то появится снова.
Когда я поднял глаза от альбома, Анни уже вернулась к своей книге, но взгляд её оставался неподвижным. Жена не читала. Она думала. И выглядела утомлённой. Хотя что тут странного? В экспрессе прошлой ночью мы не спали, а лишь дремали. Шумный, болтливый юг. Тонкий, пронзительный гудок нашего поезда как будто бил по нервам. Переполненное купе: супружеская пара англичан, которая, казалось, обиделась на нас за что-то, хотя мы и слова не произнесли; остальные – французы. Тягостное сидение в купе без возможности поговорить или почитать, поскольку свет был очень тусклым. Взгляд следил лишь за вспыхивавшими за окном огоньками и неизбежно возвращался к металлической табличке, предупреждавшей: «Il est dangereux de se pencher en dehors» («Не высовываться. Опасно»).
Рencher или penser? (Высовываться или думать?) Второе действительно опасно. Одна из самых опасных вещей в мире. Но я никогда этого не делал и даже не собирался.
Я убрал альбом и посмотрел на часы. Пять минут третьего. Мы должны были приехать в два, но время по расписанию ничего не значило. В Тулузе опоздание уже составило десять минут, а оттуда поезд вообще еле тащился.
Я снова выглянул в окно. Всё тот же скучный пейзаж: склон горы, русло пересохшего ручья, рощица пыльных деревьев. Где мы? Ну конечно, я изучал карту ещё в апреле пред тем, как обсудить с женой маршрут. И вчера в Париже тоже. Но на второй карте оказалась сеть железных дорог, а про первую я вообще забыл. Ведь уже несколько месяцев прошло. Кроме того, ни та, ни другая не сообщили мне ровным счётом ничего, о чём я хотел бы узнать. Да и вообще какая-нибудь карта может это сделать? Впрочем, я хотел сказать о другом. Наверное, мне стоило набросать свою собственную, как те, которые рисовала в четвёртом классе Сара. Она старательно вычерчивала эти карты на тонком пергаменте – боже, сколько же денег на это было угроблено! – с высунутым языком, с сосредоточенным лицом, затем поднимала за краешки и совала в печь, чтобы опалить и сделать их похожими на древние.
Миди… И почему французы так назвали это место, когда «миди» означает что-то вроде полудня? Из-за жаркого солнца? Во всяком случае Прованс где-то сзади. Авиньон – там. А Пиренеи с Испанией за ними. Какие-то развалины в Ниме, стилизованные под римские; Каркасон – сплошные стены; Ван Гог, пишущий свои кипарисы в Арле. Где мы
едем? Пустота вокруг… Неизведанная страна. Горы, конечно, и надпись «Здесь обитают драконы». И василиски, и гоблины, и ведьмы. И обольститель…
Откуда это слово? Хотя почему бы и нет? Он был им. Так его называли, причем, совсем недавно. В обозрении «Балет Монте-Карло». Или в статье в другом журнале? Во всяком случае обольститель сейчас далеко от моего дома. И от моей дочери тоже.
В замке повернулся ключ. Дверь открылась. В купе ворвался ветерок, за окном опустилась темная ночь, а я старался не думать - dangereux de penser (думать опасно) – об ослепляющем страхе, подобном удару в живот; о страхе перед тем, что я всю жизнь жил, зная о дурном знамении, о предстоящей расплате. Казалось бы – ну, постучи по дереву и брось через плечо щепотку соли. Но ведь не могло же всё хорошее – Анни, Сара и мой талант – остаться со мной навсегда, раз мне было прекрасно известно, что я мог в этой жизни и чего не мог, даже если никто вокруг этого не замечал… Расплата через дочь. Почему нет? Разве для меня есть на свете кто-то дороже?
Я снял пиджак, расслабил узел галстука, но моя рубашка вдруг намокла от пота. Пришлось встать и выйти в коридор. Закрывая дверь купе, сквозь стекло я заметил взгляд Анни, успокаивающе улыбнулся ей и закурил. Сигареты «Житан». Полагаю, если бы мы плыли на корабле, я захватил бы с собой какую-нибудь американскую марку. Но решив отправиться в путь поездом или самолётом, и радуясь, что удалось забронировать билеты, кто думает о таких пустяках, как курение. Кто думает о чём-то другом, кроме как поскорее бы добраться до места и выяснить, куда ехать дальше.
Я прошел по коридору, специально повернувшись так, чтобы Анни не видела моего лица.
Всё началось в апреле, кажется? Да, в марте или апреле. Я выбрался из своей студии около пяти часов вечера, увидел на кухне Сару вместе с Анни и заметил то удивление, которое дочь всегда испытывала при моём неожиданном появлении. Девочка, видимо, только пришла из гимназии. Волосы она зачесала на макушку и стала похожа на изящную статуэтку.
Сара поставила на стол чашку с бульоном.
- Привет, пап. Как дела?
- Хорошо. А твои?
- Отлично.
- В школе было что-нибудь интересное?
- Да, - взгляд на Анни за подтверждением, что сейчас самый удобный момент для разговора на эту тему. – Как ты смотришь на то, чтобы поехать этим летом во Францию?
- Что ты имеешь в виду под «как»?
- Это проект мадам де Лизл. Несколько её лучших учениц проводят лето во французских семьях. Если помнишь, мы обсуждали его в прошлом году. Теперь она предложила поехать и мне, но я сказала, что сначала поговорю с тобой. Джейн едет. И Мэри, и Бесс.
Я открыл холодильник и достал банку пива. Итак, семнадцать лет. Восемнадцать исполнится в июле. До сих пор мы были вместе постоянно. Лето в Кейпе, остальное время здесь. Девочка росла, менялась, но всё равно оставалась в сущности прежней – столь необычным и милым ребёнком, что я иногда сомневался, действительно ли это моя дочь. Была ли такая постоянная близость положительным фактом? Трудно сказать. Первые сложности начались с того момента. Когда Сара пошла в школу. Правда, мы к этому подготовились. Но сейчас…
- Сколько стоит поездка? Знаешь?
- Нет. Мы уезжаем и возвращаемся все вместе. Как туристическая группа. Но мадам де Лизл учла главное – я имею в виду деньги – и сказала, что подумает, как меня получше устроить.
- Это не главное. Может, мы и не принадлежим кругу Брантов или Вагнеров, но всё же не нищие. Как ты считаешь, Анни?
- Поездка обойдётся в тысячу долларов или чуть больше. Думаю, если Сара поедет, мы вместо Кейпа останемся на лето здесь.
Глаза дочери расширились и потемнели.
- Нет, мама, нет! Я не поеду, раз ты…
- Почему? Я не против лета в Нью-Йорке. Мне даже нравится такая идея. И папа тоже не против.
Я пристально посмотрел на Анни. Она была права. Я давно собирался поговорить с ней о Кейпе, но до сих пор ничего не сказал и даже не догадался, что жена давно всё знает. Правда, сейчас её слова мне не понравились.
- Я действительно не против насчёт лета здесь. А об остальном… о твоей поездке во Францию… надо подумать.
Я взял банку пива, пошёл в студию и сел перед мольбертом. Через несколько минут в дверь постучали, и на пороге появилась Анни.
- Я тебе не мешаю?
- Нет.
Я не работал, а просто смотрел на холст и видел, что на нём ничего нет. Днём мне казалась, там что-то есть, но теперь я знал точно: пустота.
- Ты не в духе?
- Почему?
- Не знаю. Мне так показалось, когда ты уходил, - Анни кивнула на холст. – Как дела?
- Паршиво.
- Да? – жена повернулась и некоторое время рассматривала набросок на холсте. – Ты сделал всё более плоским и немного изменил цвет. Мне нравится.
– Ради бога, Анни!
- Ладно. Может, поговорим о поездке во Францию?
- На твоё усмотрение.
- Почему на моё? А на твоё? Ты же сказал, мы подумаем…
- Я несколько другое имел в виду. Ну, хорошо. Твоё мнение?
- Девочке стоит поехать.
- Вот и отлично.
Анни бросила на меня взгляд: не резко, но с долей враждебности.
- Почему ты так говоришь?
- Потому что решения обычно принимаешь ты. Кроме финансовых вопросов.
- Да, верно. Я не люблю эти вопросы. Но ты же первый заговорил про стоимость.
- Тебе бы этого не хотелось?
- Наоборот.
- Хорошо. Значит, ты считаешь, что мы можем позволить себе такие расходы? А ведь следующий год ожидается трудным. Колледж и всё такое.
- Можем. Если не ездить в Кейп, мы сэкономим гораздо больше тысячи долларов, которые нужно заплатить за поездку девочки.
- Ты уже это говорила. Поэтому я и сказал «Вот и отлично».
- Ты не хочешь отпускать её, да? – тихо спросила Анни.
- Ты перестанешь?
- Ладно. Что мне ей сказать? Или тебе ещё нужно подумать?
- О чём тут думать? Если ты считаешь, что мы можем…
- Если я считаю. Другими словами, ты хочешь переложить всю ответственность на меня.
- Черт побери, я ж просил тебя перестать!
- Да, конечно.
Мы стояли, глядя друг на друга, не озлобленные, а расстроенные. Взгляд Анни скользнул по холсту, потом снова вернулся к моему лицу.
- Значит, сказать ей, что всё в порядке? И она может ехать?
- Да.
Итак, дочь уехала. Прощание на берегу. Отчаянные старания, чтобы моя улыбка выглядела не такой уж грустной. Пароходные гудки. Увеличивающееся расстояние между причалом и кораблем. Анни рядом со мной. Сара машет рукой. Глаза её потемнели, словно она вдруг поняла, что произошло, что она уезжает гораздо дальше, чем в привычный лагерь - в чужую страну и к чужим людям. И такая она молоденькая! Я отвернулся, взял жену за руку, и мы поехали домой, в свою квартиру, необычно тихую и невероятно пустую. Первое, что сделала Анни, это закрыла дверь в комнату Сары. Как и я, она не могла спокойно проходить мимо неё, видеть аккуратно убранную кровать, письменный стол и приставленный к нему стул.
У меня было предчувствие, что лето не задастся, и не ошибся. Оно оказалось даже хуже всех ожиданий. Дело было не в нас с Анни, а в моей работе. Ничего нового. У меня уже несколько месяцев были неприятности, но работал я вполне нормально. Если ты художник, то ты должен писать. Вопрос в том, что и как. Второй раз в жизни я не смог найти на него ответа. Бенсон не помогал мне, считая, что эти трудности временные и что я просто опять начал играть спектакль с одним действующим лицом. Но когда он заглянул в студию посмотреть, чем я занят (или вернее, не занят), то сразу заколебался, предложил подождать до осени и ничего пока не планировать.
Я писал мелкие вещицы, в основном студийные, которые никоим образом меня не принижали, и боролся с «Побережьем» - большим холстом, находившимся в работе еще в тот день, когда Сара вернулась домой с новостью о поездке во Францию. Анни тогда тоже работала, потому что миссис Фей, наконец-то, ушла на пенсию, и жене предложили в школе место преподавателя английского в старших классах. Она знала, с кем ей предстояло начинать, потому что вела занятия в восьмом классе, и дети там были хоть и непослушные, но очень интересные. Выйдя из студии, я увидел , что Анни сидела в очках для чтения и что-то записывала. Интересно, почему вид жены в очках всегда так странно на меня действовал? Я как будто ждал чего-то. Но при моём появлении она всегда их снимала.
От Сары начали приходить письма: одно с корабля, другое из Парижа и третье, когда дочь остановилась у мадам Пегно. Во всех посланиях, состоявших всего из нескольких строчек, чувствовались теплота и хорошее настроение. Впервые получать от дочери письма казалось странным. И видеть её, как и других людей, на расстоянии и в перспективе тоже было странно.
А потом пришло сообщение о нём. Да, о самом Барелле и о знакомстве с ним. Чуть позже ещё одно странное письмо, довольно бессмысленное. И наши два, на которые Сара не ответила и даже не отправила телеграмму. Мы думали, что доставленное авиапочтой письмо от мадам Пегно нас успокоит, но и в нём не оказалось никаких объяснений. Анни взглянула на меня, а я на неё, и на этот раз без всяких дискуссий было решено: хотя путешествие пробьет солидную брешь в нашем семейном бюджете, нам нужно ехать. Мы должны поехать за дочерью.
Сигарета внезапно приобрела мерзкий привкус. Я посмотрел на неё, увидел, что докурил до фильтра, и выбросил. Впереди был тамбур вагона, а рядом купе, занятое французской семьёй. Отец с матерью расположились на сидениях друг напротив друга и мирно спали. Худой прыщавый паренёк лет семнадцати уставился в окно, а другой, примерно десятилетний, стоял около двери чуть насмешливою, чуть враждебно разглядывал меня. Я удержался от мимолетного желания показать ему язык и вернулся в свое купе.
Когда я вошёл, Анни посмотрела на меня и спросила:
- С тобой всё в порядке?
- Конечно. Просто решил покурить. А что?
Жена не ответила..
- Мы вроде почти приехали.
- Не знаю. Должны бы уже.
Пожила женщина с плетёной корзиной открыла глаза посмотрела на нас. Они оказались не чёрными, а карими, зато белки были желтоватыми., как я и предполагал.
- Pardon, madame. Savez vous si le prochain arret est Auzuray? (Простите, мадам. Не знаете, следующая остановка Озюре?
Наша попутчица озадаченно посмотрела на меня.
- Quoi?
Интересно, название станции мужского или женского рода? Может, надо было сказать Озюри? Скорее всего, женщину сбила с толку какая-нибудь совершенно незначительная мелочь. Теперь ответа не дождёшься. Никогда нельзя доверять постороннему, особенно иностранцу.
- Озюре.
- Sais pas.
То ли она хотела сказать, что не знает, когда нам выходить, то ли что никогда не слышала о такой станции. Проклятый французский язык… Столько лет на нём не говорил… и вот тебе пожалуйста!
Поезд шёл по ровной местности, а не карабкался вверх, и вроде даже немного притормозил. Я открыл окно и выглянул наружу Впереди маячило здание, которое вполне могло оказаться станцией. Когда мы подъехали поближе, я прочитал надпись «Озюре».
- Всё, приехали.
- Ты уверен?
Я снял с полки два чемодана. В моём лежал холст, в другом шляпки Анни.
- Да.
Я надел пиджак и запихнул галстук в карман. Поезд остановился. Я открыл дверь купе, быстро вышел в тамбур вагона, спрыгнул на платформу и помог сойти Анни. Проводника нигде не было видно, но откуда-то донесся громкий сигнал, и поезд снова тронулся. Мы стояли и смотрели ему вслед. В нём остались паренёк с насмешливым взглядом и пожилая женщина, всё ещё озадаченно смотрящая перед собой. Наконец, мимо прогрохотали три вагона, и без нас состав умчался гораздо быстрее, чем с нами.
Солнце жгло нещадно. Я поставил чемоданы в тень и вошёл в здание станции. Внутри были скамейка и зарешечённое окошечко. Я заглянул в него. Билетная касса. Внутри никого не было. Я вышел в дверь с другой стороны здания и огляделся. Белая пыльная дорога с каменной стеной вдоль одного края. За ней простирались поля. Вокруг ни души. Ни одного признака населённого пункта.
- Видишь что-нибудь? - послышался сзади голос Анни.
- Нет.
- Прекрасно. Что же нам делать?
- Не знаю. Ждать, наверное.
- Какой смысл? Никто о нашем приезде не знает. Кроме, разве, мадам Пегно, но она не знает, на ком поезде мы приедем.
- Чего же ты хочешь? Пешком идти? Я, например, не имею ни малейшего понятия даже в какую сторону нам двигаться.
- Да, ты прав.
Мы опять вышли на платформу. За железнодорожными путями тоже оказались поля с видневшимися кое-где вдали рощицами. И над всем этим протиралось небо, голубое-голубое. Написать его смог бы только Матисс. Подобрать нужные цвета можно, но как передать жар, яркость и свет?
Услышав урчание мотора, мы торопливо вернулись в здание станции. По дороге на противоположной стороне слева приближалась обшарпанная красная машина. Я вышел из здания, махнул рукой, и когда странное транспортное средство остановилось, распознал в нём такси. Отлично. Первая удача. За рулём сидел пожилой курносый мужчина, больше похожий на славянина, нежели на француза. На нём был засаленный чёрный пиджак и грязная белая фуражка со сломанным козырьком. Он сидел и молча смотрел на меня.
- Bonjour, - сказал я. - Nous venous d’arrver et… conaissez vous madame Pegnaut a Auzuray? (Мы только что приехали и... вы знаете мадам Пегно в Озюре?)
- Qui?
- Мадам Пегно…
Мужчина пожал плечами.
- Comprends pas.
- Чёрт! Теперь и этот начинает меня дурачить!
- Qui?
- Карл, спокойнее, - попросила Анни.
- Почему? Ведь он же её знает. Я уверен, что знает. Просто потому, что я не совсем правильно произношу имя или адрес…
Понял таксист, о чем я говорю, или нет, но ему в голову, видимо, вдруг пришла правильная мысль.
- Madame Pegnaut? – переспросил он.
- Да.
- Oui, oui, oui. Je lа connais (Да, да, да. Я её знаю), - таксист вышел из машины и открыл нам дверь. – Montez (Садитесь).
- Одну минуту. Только положу багаж.
Я запихнул оба наших чемодана в багажник и помог сесть Анни. Машина рванула с места и покатила в ту же сторону, в которую ехала до встречи с нами.
2.
До Озюре было около трёх миль. Мы ехали по белой пыльной дороге среди полей, где-то возделанных, а где-то нет. Иногда на них виднелись пасущиеся овцы и небольшие худенькие коровки. Сельская местность здесь, вероятно, была более обширной, чем я себе её представлял, потому что до сих пор нигде не появилось ни единого признака городских предместий. Одним словом, вокруг долго ничего не было, кроме полей и маленьких рощиц, но вдруг впереди показались белые дома, то ли покрашенные, то ли оштукатуренные. Дорога вдруг сузилась, дома встали теснее друг к другу, и, наконец, мы выехали на крошечную улочку какого-то городка, а через сотню ярдов оказались на просторной площади. Вокруг росли высокие платаны, а в центре был давно высохший фонтан. Я заметил кафе, потом нечто, похожее на отель, и, наконец, мы остановились перед аркой, за которой виднелся небольшой дворик.
- Дом мадам Пегно, - объявил таксист.
Мы вышли из машины. Я достал наши чемоданы, глянул на счётчик и оплатил поездку, добавив приличные чаевые. Таксист равнодушно взял деньги, отсалютовал мне, прикоснувшись к козырьку фуражки, и укатил. Я повернулся к Анни и увидел, что она пристально смотрит на меня. Похоже, выглядел я сейчас не очень. В такси я снял пиджак – несмотря на индийскую льняную ткань, в нём всё равно было жарко – и сейчас держал его в руках вместе с засунутым в карман галстуком. Брюки мои сильно помялись, а ботинки запылились. Жена, напротив, выглядела совсем неплохо. В машине она расчесала волосы и снова собрала их в тугой узел. На ней было голубое хлопковое платье – чуть-чуть светлее её глаз. В общем, моя жена была образцом спокойной, уравновешенной и весьма привлекательной особы. Если бы всю дорогу Анни не сжимала книгу так, что побелели суставы пальцев, никто бы и не подумал, что эту женщину тяготят какие-то тревожные мысли.
- Лучше повяжи галстук и надень пиджак, - посоветовала Анни.
Я последовал её совету, провёл пятерней по волосам, взял чемоданы, и мы прошли под аркой во дворик. Он оказался довольно большим, выложенным булыжником. По краям его стояли два побеленных дома, а прямо перед нами стоял дом повыше, каменный, с украшенным запутанными резными рисунками фасадом. Вход был оформлен в виде арки в стиле барокко. Когда-то бледно-желтая краска на стенах дома теперь выцвела, а кое-где потрескалась и облупилась. Около парадной двери стояли старый открытый грузовик и казавшийся неуместным здесь новенький чёрный «Ягуар». В доме велись какие-то работы. Мы услышали голоса, стук молотков и подошли поближе. Перед нами появился человек в берете и широкой блузе. Он вышел с большой корзиной на плече и вытряхнул её содержимое в кузов грузовика. Там уже лежали щебень, куски штукатурки, а над всем этим висело легкое облако пыли. Оно постепенно смещалось, чтобы осесть на блестящем «Ягуаре».
Рабочий посмотрел на нас.
- Est-ce que madame Pegnaut est chez elle? (Мадам Пегно дома?) – спросил я.
- Qui, - ответил он, водрузил пустую корзину на плечо и вернулся в дом.
Я поставил чемоданы на землю и уже собирался пойти за ним, но услышал его громкий голос, а через мгновение на пороге появилась худая, очень прямая женщина – лет за шестьдесят, чёрное старомодное платье с высоким воротником. Слегка поседевшие волосы лежали на голове высокой копной. У неё был орлиный нос и очень маленький рот. Женщина, похоже, куда-то торопилась.
- Мадам Пегно?
- Да, - она взглянула сначала на меня, потом на Анни.
- Я Карл Харрис, отец Сары. Это мадам Харрис.
- О, боже! – хозяйка дома прижала ладонь к губам. – Deja? (Уже?) Я имею в виду… как мило с вашей стороны! Но это и большой сюрприз…
- Вы нас не ждали? – спросила Анни. – Мы отправили вам из Парижа телеграмму.
- Ах, да... Да, конечно. Её принесли совсем недавно. Я думала, что вы приедете вечерним поездом. Он гораздо удобнее дневного.
- Мы торопились, - сказал я.
- Конечно. Естественно. Очень рада нашему знакомству.
Женщина пожала руку сначала Анни, потом мне. Её ладонь была сухой и хрупкой, как птичья лапка.
- Благодарю вас, - сказал я. – Мы хотели бы поговорить с вами, если можно.
- Безусловно. Правда, сейчас не лучшее время для беседы. Как видите, я очень занята. В доме рабочие. Нельзя ли нам встретиться попозже? Вечером, например…
Я посмотрел на Анни. Она ещё крепче вцепилась в свою книгу.
- Мы проделали длинный путь, - сказал я. – Не думаю, что наш разговор займёт много времени. Не уделите ли вы нам несколько минут прямо сейчас?
- Ну, если вы настаиваете. Боюсь, не смогу пригласить вас в дом. Там полный хаос. Знай я заранее, какие будут хлопоты, никогда бы не согласилась.
- На что?
Хозяйка жестом указала на дверь.
- На всё это. Никогда бы не затеяла такое предприятие. Но…
Она пошла через дворик к каменной скамье около ворот, вытащила из будки, где, видимо, когда-то сидела консьержка, старый деревянный стул, поставила его перед скамьёй и сказала:
- Пожалуйста.
Женщина села на стул, а мы на скамью.
- Надеюсь, вы простите меня. Мне надо было бы принять вас совсем не так.
- Всё в порядке, - успокоил я хозяйку.
- Итак, вы – родители Сары. Она очень много о вас рассказывала.
- А о вас она нам много писала, мадам, - сказала Анни. – Пока письма приходили. Я уверена, вы понимаете, почему мы приехали.
- Конечно. Испугались за девочку. Но никаких причин для этого нет. Все очень-очень хорошо. Неужели вы думаете, что я допустила бы, чтобы с ней случилась какая-нибудь неприятность?
- Нет, нет, - поспешил я разубедить хозяйку. – Но согласитесь, всё выглядит довольно странно.
- Странно? В каком смысле?
Женщина, казалось, искренне удивилась.
- Мы доверили дочь мадам де Лизл, а она в свою очередь вам…
- Да, мадам де Лизл. Я пыталась встретиться с ней, объясниться, но дама уехала из Парижа, и теперь неизвестно, где её искать.
- Мы знаем, - сказала Анни. – Нам тоже не удалось встретиться с ней.
- Что же касается остального, если именно это вас беспокоит, то мы немножко не о том говорим. Я уверена, мне не нужно рассказывать вам о месье Барелле.
- Не нужно, - согласился я. – Как Сара с ним познакомилась?
- В общем-то с моей помощью. Вы, вероятно, слышали, что он уже давно живёт здесь неподалёку. Поселился ещё перед войной. Купил замок герцога Д’Ассини.
- Значит, вы его знаете? – спросила моя жена.
- Как говорится, киваем друг другу при встрече. Мадам де Лизл, конечно, рассказывала вам о нашей здешней жизни. Я всегда принимаю её учениц. Мы живём как одна семья. По утрам девочки помогают мне по дому и беседуют со мной… Кстати. У вашей дочери прекрасный французский. Это делает честь и вам, и мадам де Лизл.
- Благодарю, - произнёс я. – Но вы говорили о девочках. Кто-нибудь ещё живёт у вас?
- В этом году нет. В прошлом приехали сразу три, но я посчитала такое количество гостей слишком большим.
- Понимаю. Хорошо. Итак, Барелль.
- Да, однажды мы встретились с ним около кафе, и он, как обычно, поздоровался со мной. Через день или чуть позже я взяла Сару с собой к своему другу месье Фернье, большому знатоку культуры и истории нашего округа. Месье Барелль тоже там оказался. Мы пообедали. Он с огромным вниманием отнёсся к девочке и на следующий вечер пригласил нас к себе в замок на концерт.
Анни кивнула.
- Она нам об этом писала.
- Ну, тогда вы всё знаете, - сказала мадам Пегно.
- Кроме некоторых важных деталей, - вступил в разговор я. Когда Барелль пригласил Сару погостить у него? И почему?
- Примерно через пару дней после концерта. Он узнал, что девочка увлекается теннисом, и предложил ей поиграть на его кортах. Приехав с приглашением, месье Барелль увидел, что тут у меня в связи с ремонтом происходит, и предложил Саре остаться в его замке, пока не закончатся работы. Как видите, - женщина жестом указала на дом, откуда доносился оглушительный стук молотка, - сейчас здесь не очень приятно находиться.
- Действительно, - согласился я. – Но почему вы затеяли ремонт именно сейчас? И не предупредили мадам де Лизл… Она поселила бы Сару где-нибудь ещё. Вы же знали о приезде нашей дочери ещё в апреле.
- Да, но я и не думала о ремонте, - ответила хозяйка. – В конце концов, я ведь даже не ожидала, что рабочие начнут перед осенью. Но однажды утром они пришли и сказали: «Или мы принимаемся за работу сейчас или никогда». Теперь во Франции творится чёрт знает что. Мы полностью зависим от рабочих…
Она умолкла при виде ещё одного грузовика, груженного длинными трубами, который въехал во дворик и остановился перед входом в дом.
- О, господи! Что там ещё?
Не извинившись, женщина поднялась, торопливо подошла к коренастому шофёру в комбинезоне и начала что-то говорить. Из кабины грузовика вылез ещё один человек, тоже в комбинезоне, бросил взгляд на «Ягуар» и присоединился к что-то обсуждающей паре. Из-за доносящегося из дома грохота мы не могли расслышать, о чем у них шла речь, но мадам Пегно была явно чем-то раздражена. Наконец, она замолчала, как-то вдруг поникла, беспомощно посмотрела на грузовик, потом на нас с Анни, сказала что-то мужчинам и направилась к нам.
- Месье Харрис, вы умеете водить машину?
- Да.
- Не могли бы вы чуть-чуть сдвинуть вон тот «Ягуар». Привезли трубы для новой ванной. Рабочие говорят, что не смогут разгрузить их, если не отогнать в сторону автомобиль.
- Чей он?
- Мой..
- Почему же вы не хотите отогнать его сами?
Хозяйка сильно смутилась.
- Потому что я не знаю, как это делается. Видите, «Ягуар» совсем новый. Я купила его недавно… и ещё не умею водить.
- Понятно.
Я подошёл к автомобилю. Здесь явно кроется нечто забавное… если не сказать смешное. Но раз уж мы стали свидетелями стольких странных событий, стоит ли удивляться ещё одному? Рабочие наблюдали за тем, как я открыл дверцу и сел за руль. Водить «Ягуар» мне ещё никогда не приходилось. Я катался на машине Бенсона, когда он приезжал к нам в Кейп, и помнил только какую-то необычную штуку – красный огонёк, который зажигался при заведённом моторе и предупреждал, кажется, о перегреве карбюратора. Но там была механическая коробка передач, а здесь автоматическая. Я повернул ключ зажигания, и послышалось легкое урчание. Может, так и должно быть? Я подождал с минуту. Урчание стихло. Тогда я нажал на педаль газа, и мотор замурлыкал. Я опустил рычаг ручного тормоза, дал задний ход, и автомобиль медленно попятился. Я остановился около въезда во дворик и высунул голову из окна.
- Хватит?
Рабочие кивнули. Я заглушил мотор, снова поставил машину на ручной тормоз, вылез из-за руля и вернулся к мадам Пегно и Анни. Пока я отгонял «Ягуар», хозяйка с тревогой наблюдала за мной, но сейчас уже явно успокоилась. Анни выглядела серьезной и даже мрачной.
- Прекрасная машина, - сказал я. – Итак, на чём мы остановились?
- Я только что сказала мадам, что мы давно не получали от Сары никаких вестей, - сообщила Анни. – Девочка не ответила на два наших последних письма, и мы захотели узнать, почему.
- Конечно, - согласилась хозяйка. – Я тоже получила от вас письмо и чувствую себя очень виноватой, что не ответила и не успокоила вас. Но что касается Сары… Я сама ничего не могу понять.
- Мы тоже, - сказал я. – Поэтому и приехали.
- Естественно. Какие родители не приехали бы. Но, как я вам уже сказала, для волнений нет абсолютно никаких причин. Все в полном порядке. И не только потому, что месье Барелль человек высоко порядочный и…
- В самом деле? – спросил я.
- А вы думаете, нет?
- Не знаю.
- Но его здесь все уважают. Как человека и как артиста. Кроме того, Сара ведь там не наедине с ним. В замке месье Барелль живёт с женой, детьми и несколькими друзьями.
- Да, но мы все равно хотели бы повидаться с дочерью и убедиться, что ей ничего не угрожает.
- Конечно, - согласилась мадам Пегно. – Я уверена, если вы позвоните и сообщите девочке о своем приезде, то очень скоро с ней встретитесь.
- Это уже хорошая идея. У вас в доме есть телефон?
- К сожалению, нет. Можете пройти в отель. Прямо через площадь.
- Хорошо.
Я взял наши чемоданы.
- Не могу выразить словами, как я обо всём сожалею, - воскликнула хозяйка. – Такие хлопоты и волнения выпали на вашу долю!
- Мы тоже, - ответил я. – Хотя это вы ещё мягко выразились.
- Вы хотите сказать, что всё равно переживаете? Даже после моих слов?
- Да, - сказал я. – Идём, Анни.
Мы направились к арке. Мадам Пегно решила нас проводить.
- Может, после того, как повидаетесь с Сарой и окончательно успокоитесь, вы заедете сюда ещё раз? В гости по-настоящему…
- Возможно, - пробормотал я. – До свидания, мадам.
- До свидания, месье. До свидания, мадам.
К отелю мы шли по краю площади в тени домов, поэтому жара ощущалась не так сильно. Вокруг было тихо.
- Что ты обо всём этом думаешь? – спросил я.
- По поводу чего она лжет? – уточнила Анни.
Я кивнул.
- Несколько моментов. Ремонт, например. Кого она имела в виду, когда говорила об ультиматуме? Рабочих?
- Или подрядчиков?
- Вряд ли. У меня такое ощущение, что она много чего вовсе не собиралась делать. Новая ванная. Да эта мадам даже не знала о ней, пока не приехал грузовик с трубами. Или машина. Какого чёрта покупать дорогущий «Ягуар» если не умеешь водить?
- Думаешь, ей его кто-то подарил?
- Да.
- Кто?
- Не знаю. Да может, сам этот Барелль.
Анни остановилась. Я тоже. Чемоданы оттягивали мне руки.
- Но за что, интересно?
Я пожал плечами, а когда взгляд жены вдруг стал холодным, сказал:
- Послушай, давай не будем драматизировать ситуацию. Неважно, что будет дальше, но мы сейчас здесь. Это Франция, страна цивилизованная. А самое главное, я всегда доверял и доверяю Саре.
- Да, - согласилась Анни. – Я тоже. Только вот…
Она снова пошла вперёд.
- Давай уже дойдем до отеля и позвоним оттуда.
Отель назывался «Метрополь». Это было небольшое и грязноватое здание. Сидевшая в холле за столом женщина при нашем появлении уставилась на нас с нескрываемым подозрением. Она не была уверена насчёт свободных номеров и спросила, надолго ли мы намерены здесь остановиться. Я сказал, что не знаю, и мой ответ её подозрения только усилил.
Если свободный номер найдется, он обойдётся нам в десять долларов в сутки. Женщина назвала цену таким тоном, будто ожидала от нас бурных возражений и, похоже, расстроилась, когда я безоговорочно согласился. Она сняла с висевшей за ней на стене доски колючи. Не хотим ли мы до регистрации осмотреть номер? Нет, но нам нужно срочно позвонить. Женщина замерла. Кому-то в Озюре? Я не был уверен, жил ли наш абонент в пределах этого городка или за ними. Дом месье Барелля. Она слышала о нём? Естественно. Кто же не знает месье Барелля? Мы его друзья? Объяснять ей всё было слишком сложно, и я ответил утвердительно. Враждебность и подозрительность женщины мгновенно растаяли. Одну секундочку. Она взяла трубку телефонного аппарата, поговорила с оператором, немного подождала и, наконец, протянула трубку мне. Я ощутил, как окаменела стоявшая рядом Анни.
- Алло? – послышался на другом конце провода мужской голос.
- Это дом месье Барелля?
Моё предположение оказалось верным.
- Могу я поговорить с мадемуазель Сарой Харрис?
Короткая пауза, потом…
- Здесь такой нет… Да, была. Гостила… Нет, месье.
- Ещё раз: это дом месье Барелля?
- Да, но здесь нет никакой Сары Харрис.
- Я её отец, и мне нужно узнать…
В трубке раздался щелчок, и нас разъединили.
Анни больше не была в оцепенении. Её трясло. Не очень сильно. Я бы и не заметил этой дрожи, если бы жена не стояла так близко.
- Что случилось?
- Говорят, что якобы девочки там нет.
- Но Сара там.
- Знаю. Когда я это сказал, человек просто повесил трубку.
Мы посмотрели друг на друга, потом на сидевшую за столом женщину, в глазах которой снова появилось подозрение. Я попросил её снова набрать тот же номер. Она выполнила просьбу с явным нежеланием..
- Алло? – произнес то же голос, который я только что слышал.
На этот раз я подчёркнуто учтиво выразил желание поговорить с месье Бареллем лично.
- А кто его спрашивает?
Я ответил.
- Не могли бы вы сообщить о предмете разговора?
- Нет!
Я просто очень сильно хотел поговорить сейчас с месье Бареллем…
- Он дома?
- Одну минуту. Сейчас посмотрю.
После паузы в трубке послышался щелчок, будто подключился второй аппарат.
- Алло! – произнес я.
Молчание.
- Месье Барелль!
Никакого ответа.
- Почему вы молчите, чёрт побери? Вы же меня слышите!
Не знаю, как долго стоял я, не произнося ни слова, в отчаянной борьбе с незнакомцем на другом конце провода. Это была настоящая борьба… Вот такая родилась тогда во мне уверенность. Но когда абонент бросил трубку, я никак не мог понять, победил я или проиграл, и почувствовал только, как вспотела моя ладонь, сжимавшая трубку телефона.
Анни повернулась и направилась к выходу. Я не стал спрашивать, куда она идёт. Не должен был. Я просто пошёл вслед за ней.
- А как же номер? – крикнула из-за стола женщина. – И ваши чемоданы!
- Присмотрите за ними, - попросил я. - Мы скоро вернёмся.
Когда я догнал Анни, она уже была в центре площади, бледная, но старательно пытающаяся скрыть волнение и усталость. Под аркой мы вошли во дворик вместе. Грузовик с трубами подогнали вплотную к входу в дом, и сейчас двое рабочих занимались его разгрузкой. Мадам Пегно стояла на пороге и следила за ними. Увидев нас, она насторожилась, хотела было скрыться в доме, но, судя по всему, передумала.
- О, мадам… месье! Что-то не так?
- Да, – ответила Анни. – Мы позвонили месье Бареллю, но Сары там нет.
- Не может быть! Её нет…
- Да. Её там нет. Мы хотим видеть нашу дочь, мадам. Прямо сейчас.
- Конечно, конечно. Наверное, произошла какая-то ошибка… недоразумение. Я уверена, что если позвонить ещё раз…
- Нет! – возразила моя жена. – Мы не будем звонить ещё раз. Это сделаете вы. Повторяю, мы хотим видеть нашу дочь прямо сейчас. Если наше желание останется невыполненным, нам придётся обратиться в американское консульство. Но мы просто хотим увидеться с Сарой.
Мадам Пегно некоторое время смотрела на Анни, потом опустила глаза.
- Конечно, - сказала она. – Я позвоню прямо сейчас.
Женщина повернулась и направилась в дом.
- Одну секунду, - крикнул я ей вслед. – У вас есть телефон?
- Да, месье,
- Но когда я вас спросил о нём, вы ответили, что телефона у вас нет.
- Что вы, месье! Как можно жить без телефона? Просто к нему трудно сейчас подобраться из-за ремонта. Но раз такое срочное дело…
Мадам Пегно исчезла в доме. Я дал Анни сигарету и закурил сам. Мимо нас прошествовали двое рабочих с двумя длинными трубами на плечах. Третий появился на пороге дома с корзиной мусора и вытряхнул его в кузов грузовика. Поднявшееся от него облако пыли было белоснежным, и на этом фоне дым от наших сигарет казался слегка голубоватым. Хозяйка дома снова вышла и сообщила:
- Всё улажено.. Они извинились. Оказывается, у них новый дворецкий. Видимо, он вас не понял. Месье Барелль будет очень рад, если вы сейчас приедете к нему о останетесь у него на несколько дней.
- Прекрасно, – сказал я. – А как туда добраться?
- Я вызову вам такси. У вас есть багаж?
- Мы оставили его в отеле.
- Тогда я скажу таксисту, чтобы он встретил вас там.
- Хорошо. Благодарю вас.
Мы направились обратно к арке.
- Я уже говорила вам, что сожалею… обо всём случившемся, - пробормотала нам вслед мадам Пегно.
Я обернулся.
- Да, говорили. До свидания.
На этот раз провожать нас она не пошла. На площади мы остановились.
- Я бы сейчас чего-нибудь выпил.
- Я тоже, - согласилась Анни.
- Зайдём в кафе?
Жена заколебалась.
- Нет, лучше не будем терять время.
- Ладно.
Когда мы вернулись в отель, женщина за столом разговаривала по телефону. Она кивнула нам, улыбнулась и положила трубку.
- Звонил месье Барелль. Почему же вы не сказали, что Сара ваша дочь?
- Вы её знаете? А мы и не предполагали… - сказал я.
- Конечно, знаю. Девочку тут все знают. Она – чудо. Красивая, воспитанная. Так что могу вас поздравить, мадам.
- Спасибо, - ответила Анни.
- Месье Барелль встревожился, попросил меня разыскать вас. Если я могу что-нибудь сделать для вас, пока не приехало такси…
- Да. – сказала моя жена. – Я бы хотела воспользоваться вашей туалетной комнатой.
- Конечно, мадам. Сюда.
Женщины поднялись по лестнице. Я прислонился к столу, разглядывая выцветший ковёр и старомодную мебель. В воздухе ощущался едва заметный запах, доносившийся, видимо, из столовой. Пахло маслом (не очень хорошим) и чесноком. Когда Анни вернулась, я заметил, что она ополоснула лицо и снова причесалась. Жена посоветовала мне тоже привести себя в порядок, но я не успел ответить, как перед входом в отель остановился автомобиль. Я сразу узнал его. На нём мы приехали сюда. Я взял чемоданы и вышел на улицу. Таксист вышел из машины и направился мне навстречу
- Разрешите, месье.
Он взял у меня чемоданы и положил их в багажник.
- Спасибо, - поблагодарил я его, открывая дверцу. – Вы знаете, куда мы едем?
Таксист, казалось, удивился.
- Конечно. В имение месье Барелля.
- Верно.
Анни вышла из отеля. Я помог ей есть в машину, пожал руку служащей отеля, поблагодарил её и забрался на сидение сам. Когда автомобиль тронулся, я заметил, как женщина из отеля помахала нам вслед, как будто мы были почётные гости или её старые друзья.
3.
Точно сказать, как далеко были владения Барелля от городка, я не смогу. Наверное, миль пять-шесть. Сначала дорога шла под гору, потом опять начала взбираться вверх. Домов тут попадалось больше, чем на отрезке пути от станции. Интересно, чем тут люди занимались? Выращивали оливковые деревья? Работали на виноградниках? Справа на высоких холмах в некоторых местах виднелись террасы, но я не разглядел, росло ни них что-то или нет. Да и если честно, не очень-то это меня интересовало. В моей голове носились совсем другие мысли. Я взглянул на Анни. Она тоже смотрела в окно, но, похоже, ничего за ним не замечала. Почему я так решил? Немигающие глаза, рассеянный взгляд… Думала ли моя жена сейчас о том же, о чём и я?
Как-то мы шли с ней по улице и увидели около нашего дома группу девочек, прыгавших через скакалку.
«Сорок полицейских за Бареллем бежали.
Он сделал им подножку, и все они упали.
Раз, два, три, четыре, пять….»
Скакалка крутилась всё быстрее, и одна из девочек прыгала всё энергичнее.
Как часто человек становится героем фольклора, а его имя частью детской считалочки ещё при жизни? Тень «великого» присутствовала не только на улице под нашими окнами, а буквально повсюду: в кинотеатре на Пятидесятой улице, в прокуренном гамбургском кабачке, на простынях, висящих на протянутых между пальмами верёвках на берегу Атлантического океана. Выйдите на площадь в северном районе Мехико в сумерках, и вы увидите толпу, которая собралась, чтобы ещё раз посмотреть «Укротителя», снова насладиться сценой в тюрьме или дракой с инспектором манежа. А когда музей современного искусства, наконец, поместил у себя в экспозиции фотоснимок «Моряк», добавив его к своему Бареллевскому циклу, на это обратили внимание почти все главные кинокритики города.
Да, тень… тень от лица, рук, ног… Но что представлял собой сам этот человек? Когда около года назад в Монте-Карло поставили его балет «Исцелитель», о нём сразу появилось множество книг, биографических очерков и различных историй. Можно ли считать Барелля американским актёром? В принципе, да. Он родился и вырос в Нью-Йорке, а первого артистического опыта набирался в пивных и мюзик-холлах, где его отец играл на скрипке. Но, наверное, из-за европейского происхождения родителей во всём, что создавал Барелль, чувствовалось мировое влияние. Например, «Балкон» - водевиль, с которого началась слава этого актёра – чистейшая арлекинада. Главный герой – молодой, образованный, но бедный музыкант. Старый толстый Арлекин относится к нему с оскорбительным высокомерием, но он начинает играть на скрипке, чтобы привлечь внимание стоящей на балконе девушки. Его талант помогает ему повергнуть соперника. Традиции Джозефа Гримальди с небольшими отличиями. В чём же эти отличия? Кем был Барелль больше – трагиком или комиком? Мимом, танцором или драматическим актёром? Кто знает… Он был моложе Чаплина, но наотрез отказался от диалогов, когда в кино пришёл звук. Зачем говорить, когда можно обойтись без этого? Некоторые специалисты, признавая гениальность Барелля, находили сцены насилия, которые появились в его последних фильмах, немного шокирующими. После выхода на экраны «Шахтёра» со стороны либералов и интеллектуалов на него посыпались похвалы за политическую и социальную повестку. Но многие обрушили на актера поток критики, когда он после испанской войны поехал в Мадрид, увлекся боями быков и снял «Тореадора».
Даже здесь во Франции, где Барелль жил так много лет, мнение о нём постоянно менялось. И отнюдь не по причинам морали. Одной из них было то, что, переехав сюда, он хотел, наконец, избавиться от внимания бульварной прессы. Сартр был одним из защитников Барелля, когда пошли разговоры, что актёр не мог бы спокойно жить в Париже во время войны, не сотрудничая с врагом. И тот же Сартр повёл атаку на его последний фильм, как на безответственное, нигилистическое произведение. Бареллю пришлось снять картину с проката. После этого он поклялся бросить кино навсегда.
Человек, тень, обольститель, покоривший мир не только задолго до рождения Сары, но и до того, как я появился на свет. Он был героем фольклора ещё во времена моего детства.
«Попросил четвертак я
Посмотреть фильм Барелля.
Отец мне денег не дал
И чуть не отметелил…»
Какого чёрта он предложил моей девочке пожить у него? Что ему от неё нужно?
Когда такси остановилось, Анни сидела очень прямо, как натянутая струна. Некоторое время мы ехали вдоль высокой каменной стены, а сейчас перед нами оказались большие металлические ворота. Имение месье Барелля? Таксист посигналил. Небольшая дверь в воротах отворилась, и из-за неё появился могучий блондин в рубашке и брюках цвета хаки. В походке его угадывалась военная выправка. Он был похож не на француза, а скорее на скандинава, немца или швейцарца. Ну, конечно! Что же здесь удивительного? Если Папу Римского охраняют швейцарские гвардейцы, почему такой же охраны не должно быть и у Барелля?
Блондин посмотрел на таксиста.
- Гости к месье Бареллю, - объявил тот.
Теперь молодой человек перевёл взгляд на нас.
- Месье и мадам Харрис?
- Да, - ответил я.
Он открыл дверцу автомобиля.
- Машина месье Барелля ждёт вас.
Мы выбрались из такси. Молодой человек взял наши чемоданы и направился к двери, из которой только что вышел. Я полез в карман за бумажником, но таксист покачал головой.
- Нет, нет, месье. Все уже в порядке.
- Но…
- Всё в порядке, - повторил он. – Всего доброго.
Таксист прикоснулся пальцами к козырьку фуражки и укатил. Блондин стоял у двери и ждал нас. Мы переступили через порог. Молодой человек поставил чемоданы на землю и запер дверь на замок. За воротами на асфальтированной дороге стоял сверкающий Роллс-ройс, а рядом с ним - человек в униформе. Он был темнее и ниже ростом, чем блондин, но тоже могучий на вид. Явно француз. Правда, заговорил он с нами по-английски.
- Добрый день, мадам, месье.
Он открыл для нас дверцу Роллс-ройса, убрал чемоданы в багажник, потом обошёл автомобиль и сел за руль. Мы тронулись с места так плавно и тихо, что я даже не заметил момента начала движения.
- Н-нда, - произнёс я. – Месье Барелль от скромности не умрёт.
- Что? – переспросила Анни. – Ты о чём?
- Так, ни о чём. Боюсь, ты просто не замечаешь рекламы.
Жена взглянула на меня, пытаясь понять, насколько важны мои слова и стоило ли в них сейчас вдумываться. Решив, что не стоит, она стала смотреть в окно. Я тоже. Мы ехали по ровной дороге между двумя рядами деревьев. Казалось, здесь росли, в основном, платаны с подстриженными ветвями. Чем-то они напоминали перьевые веера. Правда, иногда встречались и тополя. Потом заросли стали гуще и превратились в лес. Вдруг он поредел, и за ним оказалась укатанная просёлочная дорога. Видимо, на ней развлекались верховой ездой. Справа блеснула вода - то ли река, то ли залив озера с множеством мостиков. Некоторые из них были мраморные, а некоторые деревянные. Вода приблизилась почти к самому краю дороги. Теперь я окончательно убедился, что передо мной было озеро. Ближе к дальнему берегу виднелся небольшой поросший ивами островок с беседкой посередине. Мостика до острова не было, зато под низко свисавшими ветвями виднелась привязанная лодка. Сара! Девочка любила острова, в детстве часто спрашивала, почему мы не можем жить на одном из них. Когда я ответил, что в принципе можем, она посмотрела на меня с разочарованием. Этот взгляд потом она приберегала для моих наиболее глупых высказываний.
Озеро исчезло из вида, и потянулись жёлтые поля с клочками темно-зелёного вереска, а затем - луга. Наконец, появился дом.
Он был спрятан за высоким холмом, и мы выехали к нему так неожиданно, что я не смог сразу оценить его размеры. Замки, которые мы видели из окна поезда, казались побольше. Сейчас пред нами был четырехэтажный дом с высокими круглыми башнями в каждом углу. Башни эти с шиферными крышами были сложены из серых камней, а фасад оштукатурен.
Мужчина лет тридцати и приятной наружности стоял на ступенях перед большой дверью. Его здоровому, ухоженному виду можно было только позавидовать.
Когда Роллс-ройс остановился, шофер вышел и открыл дверцу. Красавец-мужчина спустился по ступеням и помог Анни выйти.
- Чрезвычайно рад встретить вас, миссис Харрис. И вас, сэр. Я Алан Дуглас, секретарь мистера Барелля.
- Добрый день
Мы пожали руки.
У Дугласа были голубые глаза и длинные волосы каштанового оттенка. Я решил, что секретарь Барелля англичанин еще до того, как он заговорил, и, похоже, не ошибся.
- Я слышал, когда вы звонили сюда, произошло небольшое недоразумение. Очень сожалею.
- Всё в порядке, - сказал я. – А это не с вами мы говорили?
Дуглас взглянул ан меня с вежливым недоумением.
- Нет, мистер Харрис. Я не знал, что вы приехали, пока сюда не позвонила мадам Пегно. Мистер Барелль, конечно, тоже ничего не подозревал.
- Разве Сара не сказала про нас? – спросила Анни.
- Сара?
- Мы написали ей письмо и ещё послали телеграмму когда выехали в Париж.
- О, нет. Она ничего не говорила. Я даже не уверен, дошли ли до неё ваши письмо и телеграмма. Почта у нас работает непредсказуемо.
«Такие честные глаза…»
- Понимаю, - сказал я. - Но теперь дочь знает, не так ли?
- О, да. Она очень рада. И мистер Барелль тоже. И ещё он польщён тем, что вы согласились приехать и остановиться у нас.
- Где Сара? – резко спросила Анни.
- Не могу сказать точно. Пусть Арманд покажет вам вашу комнату, а я пойду поищу девочку.
Дуглас провёл нас по трём низким ступеням в холл с высоким потолком и плиточным полом. Слева вверх уходила мраморная лестница. Наш провожатый поклонился, расплылся в улыбке и исчез за аркой напротив парадной двери. Подхватив наши чемоданы, шофёр Арманд начал подниматься по ступеням. Мы последовали за ним. У лестницы были изящные металлические перила. Наверху оказался длинный коридор с дверями из светлого дерева по обе стороны и в каждом конце. Их украшали резные узоры и бронзовая отделка. Арманд открыл одну из них, пропустил нас в комнату, вошёл вслед за нами и поставил чемоданы на пол. Нужно ли было давать ему чаевые? Я взглянул на Анни, но она осматривала комнату. Когда жена обернулась ко мне, шофёр уже ушёл.
Надо признать, комната заслуживала того, чтобы ею любоваться. Многие из одноклассниц Сары были из весьма обеспеченных семей, и нам не раз доводилось проводить выходные в роскошных имениях, но такого, как здесь, мы ещё никогда не видели. Белоснежные стены, темно-синий ковёр, широкие кровати, просторные шкафы, французские двери, выходящие на балкон, мраморный камин и большая картина над ним. Именно на неё смотрела сейчас Анни.
- Это Шагал? – спросила она.
Я кивнул.
Картина была изумительной: деревенская улочка, бегущая через холст по диагонали, за ней дома. На переднем плане за столом сидит бородатый мужчина. Перед ним чашка с чаем. Отец художника? Вполне вероятно. Во всяком случае, это кто-то, кого Шагал очень любил. На этой картине он не стал изображать традиционных для него плывущих фигур, но у луны было лицо с благосклонной улыбкой, а искажение цветов – особенно голубого – лучше всего подтверждало, что перед вам подлинный Шагал.
- Ранняя работа, да? – спросила Анни.
- Похоже.
Представить только – открываешь глаза утром и сразу видишь великолепный холст. А я и не знал, что Барелль коллекционер. Анни отрыла дверь слева от камина. Там оказался встроенный в стену огромный шкаф с полками. Другая дверь вела в ванную: утопленная в полу ванна из чёрного мрамора, душ, унитаз и – какое великолепие! – биде. Посмотрев на все это, я усмехнулся.
– Перестань, - сказала жена и захлопнула дверь.
- Ладно. Что нам теперь делать?
- Наверное, вещи распаковать. И ждать.
- Чего?
- Ну, этого… как его зовут… мистера Дуаласа. Он сказал, что идет искать Сару.
- Да, знаю. Но если честно, я немного устал ждать. Почему бы нам не пойти за Сарой самим?
Анни заколебалась.
- Правильно.
Я зашел в ванную и умылся, а когда вышел, жена стояла на балконе. Я подошел к ней. Вид отсюда открывался невероятный. Мы смотрели на запад. Внизу виднелся каскад террас с разбитыми на них роскошными, но довольно безвкусными клумбами. Их широкие ступени спускались от одного уровня к другому, а последняя переходила в уложенную плитами площадку перед стеной. Справа вдали блестела широкая водная поверхность, похожая на плавательный бассейн.
«Что мы делаем здесь, в таком месте? – подумал я. – Но ещё важнее то, что здесь делает Сара?»
Анни молчала. Я тоже не проронил ни слова. Наконец, мы вышли из комнаты, прошли через холл, спустились по лестнице и направились к арке, за которой недавно скрылся Дуглас. За ней оказался зал пятьдесят или шестьдесят футов длиной. Ширина была примерно в половину меньше. Стены украшали сосновые панели. Наше внимание тут же привлёкли великолепный мраморный камин – такой же, как в нашей комнате, только гораздо больше – и ряд высоких французских дверей, выходящих на широкую каменную террасу. С расписанного потолка свисали три хрустальные люстры. На стенах висели полдюжины картин. Я узнал Матисса, Модильяни и только повернулся, чтобы посмотреть, что за холст висит над камином, как Анни слегка меня подтолкнула. Из комнаты справа вышел высокий мужчина в тёмном костюме и белой рубашке. Он грациозно поклонился нам. Уж не тот ли новый дворецкий? Я кивнул ему в ответ и пошёл за женой к французским дверям. Перед тем как выйти на террасу, я оглянулся и посмотрел на картину над камином. Это был Пикассо. Да, Барелль – настоящий коллекционер.
Мы постояли несколько секунд, пока наши глаза не привыкли к яркому дневному солнцу.
- Мистер и миссис Харрис?
Мы обернулись. Слева в тени сидела красивая женщина лет пятидесяти. Её чёрные волосы, расчёсанные на прямой пробор, на висках слегка поседели. Кожа была белой, а глаза – большими и тёмными. Перед ней стояла небольшая подставка, на которой лежала коробочка с иглами.
- Да, - ответила Анни.
- Очень рада с вами познакомиться. Лео говорил мне, что вы приехали. Я мадам Барелль.
У женщины было приятное, глубокое контральто. По-английски она говорила с лёгким акцентом, не похожим на французский. Может, испанский? Внешне женщина напоминала испанку, и я вдруг вспомнил, что когда-то Барелль женился на маркизе. Но мне казалось, что они то ли развелись, то ли просто расстались.
- Добрый день, - сказала Анни. – Очень любезно с вашей стороны пригласить нас сюда.
Мадам Барелль слегка поклонилась.
- Нам так нравится ваша дочь. Чудесное дитя.
- Благодарю вас, - сказала Анни. – Вы не знаете, где сейчас Сара?
- Нет. А вы ещё её не видели?
Жена покачала головой.
- Наверное, на теннисном корте или в бассейне. Я пошлю за ней Мортона.
Женщина повернулась к французским дверям.
- Пожалуйста, не беспокойтесь, - торопливо проговорил я. – Мистер Дуглас пошёл искать Сару, но… Вы не возражаете, если мы поищем дочь сами?
Женщина улыбнулась.
- Конечно, нет. Когда вернетесь, приходите сюда пить чай.
- С удовольствием, - сказала Анни.
Мы подошли к краю террасы и стали спускаться по ступеням. С обеих сторон росли кедры. Их высокие вертикальные стволы обступали плоские клумбы, а аромат хвои забивал тяжелое благоухание цветов. Внизу тянулся ряд вечнозелёных кустов, постриженных в форме шахматных фигур. Короли и ферзи были примерно на фут выше меня. Когда мы дошли до них, откуда-то появился похожий на гнома человечек с мягкими белыми волосами, которые пробивались даже по краям его больших ушей. В руках у него были ножницы. Увидев нас, он улыбнулся и приветливо кивнул.
- Добрый день, - поздоровалась Анни.
- Добрый день, мадам, месье.
Мужчина говорил слегка низким голосом, но я ничего не знал об акцентах различных французских областей и определить, откуда этот человечек родом, не смог.
- Это самшит, не так ли? – поинтересовалась моя жена.
- Да, мадам. Он отлично подходит для фигурной стрижки. Даже лучше, чем тис.
- Великолепно. Никогда такую красоту не видела.
- Благодарю вас, мадам, - мужчина оценивающим взглядом посмотрел на кусты. – Да, сделано вроде неплохо. Почти так же, как у меня дома.
Я улыбнулся ему и краем глаза заметил вдали ещё одну фигуру с ножницами в руках. Человек в синей рабочей куртке и в грубой соломенной шляпе был повыше стоявшего перед нами гнома. Что-то в нём показалось мне знакомым, но странный головной убор скрывал лицо. Когда я сделал шаг назад, чтобы получше его рассмотреть, он уже скрылся за одним из кустов. Мы прошли дальше и оказались на открытом пространстве в саду, на который открывался такой чудесный вид с террасы. Дорожки были выложены плитками. Через определённые интервалы стояли каменные скамьи. За ними тянулась защищающая от ветра стена с тремя большими нишами. В каждой стояла статуя в римском стиле. Интересно, что тут было до того, как Барелль купил это имение, и что он переделал?
Дорожка в саду раздваивалась.
Куда пойдём? – спросил я.
Анни не ответила. Я посмотрел на жену и увидел, что на её лице застыло странное выражение.
- Ты видел мужчину в синей куртке? –спросила она. - Ну, который стоял сейчас впереди…
- Нет, а что?
- Кажется, это был Барелль.
Я замер. Конечно! Я же заметил что-то знакомое в его фигуре, но из-за синей куртки и соломенной шляпы вспомнил Ван Гога - один из его автопортретов.
Я развернулся и пошел обратно к ступеням. Человечек-гном опять появился из-за одного из кустов.
- Простите, там случайно не месье Барелль?
- Месье Барелль? Где?
Гном взглянул на меня своими тёмными глазами.
- Впереди. Моей жене показалось, что она видела его там минуту назад.
Мужчина проследил за моим взглядом. Около кустов никого не было.
- Не знаю. Может быть. Он любит помогать стричь ветки.
Загорелая кожа гнома огрубела, нос был широким и плоским. Этот человек принадлежал саду. У него было сердце дуба – трогательно верное. Как я мог на него сердиться?
- Спасибо, - сказал я и вернулся к Анни.
- Он сказал, что не знает. Во всяком случае, теперь там никого нет.
Справа послышались голоса. Мы пошли в том направлении. Два теннисных корта с деревянными скамейками вокруг. С одного из них только что вышли высокий, стройный молодой человек и девушка с льняными волосами. Группа молодежи сидела на скамейках. Сары среди них не было. По дорожке мы вернулись к террасе. Мадам Барелль по-прежнему сидела в тени.
- Не нашли? – спросила она.
- Нет, - ответила Анни.
Женщина кивнула.
- Вся молодежь – такие непоседы. Хотите чаю! Или, может, аперитив?
- Спасибо, - сказала моя жена. – Чего бы мы сейчас хотели, так это увидеть Сару. Мы немного… волнуемся.
- Конечно, - согласилась мадам Барелль. – Вам хочется встретиться с ней наедине. Я прослежу. Чтобы вашу девочку нашли и отправили к вам.
- Мы очень ценим вашу заботу, - сказала Анни. – Огромное вам спасибо.
Мы вернулись в свою комнату. Я посмотрел на жену. Она встретила мой взгляд, затем отвела глаза в сторону.
- Пока ждём, давай распакуем чемоданы.
Голос её был каким-то плоским. Значит Анни испытывала сейчас то же, что и я, отчаянно пытаясь держать себя в руках. Но, несмотря на различные манёвры и явные уклонения, она решила играть свою роль с холодной решимостью. Хорошо. Если жена могла ждать, то я тоже. Во всяком случае, хотя бы немного. Я положил чемодан Анни на её кровать, а свой на свою. Мне почему-то казалось, будто кто-то уже распаковал багаж за нас. Но это, конечно, было не так. Я достал несколько захваченных с собой вещей – тёмный летний костюм, купленный год назад, твидовый пиджак и пару черных туфель, приобретённых этой весной по настоянии Анни. Потом всё это перекочевало в шкаф. Костюм и пиджак разместились на вешалках, а рубашки, пижама и прочие мелочи - в ящике. Я задвинул чемодан под кровать и опять вышел на балкон.
Сзади Анни хлопала дверцами шкафа, убирая свои вещи. С корта доносились смех, звон струн ракеток и стук мячей. Вдалеке слева послышался какой-то шум. В одной из комнат, видимо, под нами зазвучала музыка – радио или магнитофон. Рядом с нами были движение, жизнь, но к нам всё это не относилось. Вкруг нас с Анни словно наносилась акварельная краска, оставляя протёршееся на бумаге место нетронутым.
В дверь постучали. Я обернулся. Жена с платьем в руках тоже.
- Войдите, - сказала она.
На пороге появился слуга-японец в белом пиджаке. Он толкал перед собой столик на колёсиках.
- Добрый день, мадам, месье.
Лицо человека расплылось в улыбке.
- Мадам Барелль велела принести вам чай.
На столике стояли чашки, чайник и тарелка с тонкими сэндвичами.
- Спасибо, - поблагодарила Анни. – А что насчёт мисс Сары?
- Мисс Сары?
Улыбка сползла с губ японца.
- Да. Мадам Барелль обещала найти её.
- Простите, мадам, я не знаю. Мне сказали только отнести вам чай.
- Хорошо, - сказал я. Мой тон показался резким даже мне самому.
Да он и должен был быть таким, потому что я сейчас спокойно мог кого-нибудь ударить. И неважно кого. Я пошел к двери.
- Ты куда? – спросила жена.
- А ты как думаешь?
Я вышел из комнаты, хотел было спуститься в холл, но, дойдя до лестницы, посмотрел вниз и остановился. По ступеням медленно поднималась Сара. Сейчас она была спиной ко мне – милая спинка, милые длинные ножки, совсем как у Анни. Чёрные волнистые волосы спадали почти до плеч. Сара была в белой блузке, шортах и теннисных туфлях. Её кожа загорела и приобрела бронзовый оттенок. Моё сердце заколотилось, потом начало просто выскакивать из груди. Дочь дошла до верхней ступеньки и увидела меня. Глаза её расширились – эти глаза, чистые, как вода; серые, как поверхность горного озера в пасмурный день.
- Папа, - вскрикнула она и побежала ко мне… такая юная… совсем ещё юная. Я вытянул руки и прижал Сару к себе, но не так сильно, как хотелось бы.
- Привет, обезьянка, - сказал я, стараясь хоть немного контролировать свой голос, и поцеловал дочь в лоб. – Мы уже собирались связываться с национальной гвардией.
- Зачем? – спросила она.
Я неохотно ослабил объятия. Сара отступила на шаг назад , чтобы посмотреть на меня.
- Когда вы приехали?
- Минут сорок пять назад.
- О! А они сказали мне только что, и я сразу прибежала сюда. Где мама?
- В комнате.
Сара, похоже,знала, куда идти. Она торопливо подбежала к нужной двери и распахнула её. Слуга-японец всё ещё возился со столиком. Он кивнул девочке, улыбнулся и проскользнул мимо меня.
- Мама… - сказала Сара.
Через плечо дочери я видел только лицо Анни. Она прикусила губу и стояла с полузакрытыми, полными слёз глазами. На лице её застыло выражение одновременно страдания и огромной любви. В конце концов, я отвернулся.
- Ну, я уж начала сомневаться есть ли у меня дочь. – сказала Анни. – Дай-ка хоть взглянуть на тебя.
Сара опять слегка отступила назад. Анни разглядывала её, а я наблюдал со стороны за обеими. Они были очень похожи друг на друга, и в то же время как-то изменились. Жена, по-прежнему высокая, казалась уже не такой гибкой. Сара же похудела, стала более грациозной. Волосы её потемнели, а голубые глаза сменили цвет на серый. Правильно ли я подобрал слово «грациозная»? Если нет, пусть будет «невинная». Да, если уж выбирать одно слово, чтобы описать дочь, я бы использовал именно это. А если бы мне нужно было найти второе слово, им бы стало «беззащитная». Не мягкая, не слабовольная, а именно беззащитная, открытая пред врагом. Сара стояла,слегка разведя руки в стороны и спокойно глядя на Анни. Кажется, её мать почувствовала облегчение.
- Ты прекрасно выглядишь, - сказала она. – Очень здорово.
- Ты тоже,- ответила Сара. – И папа. Он немного устал, правда, но… Ой, как я рада, что вы приехали!
- Правда? – спросила Анни.
- Конечно. Но как вы сюда собрались? Случилось, что-то особенное, наверное? Большая торговая сделка?
- Да нет, ничего особенного, - сказал я. - Просто мы волновались за тебя…
- Волновались? – дочь казалась искренне удивленной. – Почему?
- Сама подумай, Сара, - сказал я. («Держи себя в руках!») – Почему ты не отвечала на наши письма?
- Какие письма? Я не получила от вас ни одного… Да, уже недели две. Если честно, я начала немного беспокоиться. Ну, не то, чтобы подумала, что что-то случилось. Нет, ничего такого…
- Мы писали тебе два раза, - сообщила Анни. – За последние две недели, я имею в виду. Мы послали тебе письмо сразу, как узнали, что ты поехала сюда. В нём было много вопросов. А потом ещё и телеграмму отправили.
- Я ничего нет получала. Ни письма, ни телеграммы. Но отсюда я писала вам раза три. Последний раз позавчера.
- Это письмо могло прийти уже после нашего отъезда, - сказал я. – Но мы и других не видели.
- Не может быть! Я отдавала заклеенные и надписанные конверты Алану, чтобы он их оправил.
- Алану?
- Алану Дугласу, секретарю Лео.
«Уже просто по имени, да?» - подумал я.
- Когда ты узнала, что мы приехали? – спросила Анни.
- Несколько минут назад. Алан позвонил мне и сказал. Правда, он ещё говорил что-то утром. Про телеграмму от мадам Пегно и о том, что вы, возможно, приедете.
Я посмотрел на Анни. Телеграмма, черт возьми! Должно быть, это наша, отправленная из Парижа.
Тем временем Сара заметила столик, который привёз японец.
- О, чай, - сказала она. – Я выпью чашечку?
- Конечно, - ответила Анни.
На столике стояли три чашки с блюдцами. Если бы я обратил на это внимание раньше, то, может, не разозлился бы так сильно. Жена разлила чай, а Сара занялась сэндвичами. Вот что её больше всего сейчас интересовало. Здесь были её любимый салат из водяного кресса, цыплёнок и немного рыбного паштета. Все очень изящное и красивое.
- Хочешь кресс-салата, папа?
- Чуть-чуть.
Сара положила на тарелку сэндвич с салатом, добавила ещё один с цыпленком и протянула мне. Себе же она взяла целых три сэндвича с салатом и уселась на полу.
Анни держала в руках чашку с чаем.
- Итак, теперь вы в курсе всех моих дел, - сказала Сара. – Расскажите о себе. Чем занимаетесь?
- Но мы ничего о тебе не знаем, - возразила Анни.
Сара опять удивилась.
- Что ты имеешь в виду?
- Ну, мне не знаем, как ты сюда попала, и почему мистер Барелль предложил тебе пожить здесь.
- Но я же вам писала… как мы с мадам Пегно встретили его в городе. А через пару дней он оказался в гостях у её друга месье Фернье…
- Да, это нам мадам Пегно рассказала, - подтвердила Анни.
- Вы её видели? Ну, тогда вы всё знаете.
- Мы говорили с ней минуты де, - сказал я. – И она что-то темнила…
- Правда? – Сара улыбнулась. – Она вся такая… порхающая дамочка. Но очень милая.
- Наверное, - пробормотал я. – Говорит, что во всём её дом виноват. Ремонт или что там у неё происходит.
- Правильно. Когда Лео увидел страшный беспорядок, он сразу предложил мне пожить здесь. Я спросила мадам Пегно, и она убедила меня согласиться.
- А тебе не кажется всё это немного странным? – осторожно спросила Анни. – Я имею в виду предложением мистера Барелля. Ведь вы недостаточно хорошо друг друга знаете. Мне кажется, что они и с мадам Пегно тоже не очень-то близкие друзья.
- Да, не близкие. Но они знакомы. А я, наверное, понравилась Лео. К тому же у него в доме живёт много людей, которых он почти не знает. Почему бы ему не пригласить и меня? Хотя главная причина, мне кажется, в детях.
- В детях?
- Ну да. Разве вы их ещё не видели?
- Мы никого не видели, кроме мистера Дугласа и мадам Барелль, - ответила Анни.
- И Лео ещё не встречали?
- Нет. По крайней мере… нет.
- Интересно. Я его тоже сегодня ещё не видела и думала, что он у себя. В общем, их тут четверо. Детей… четверо. Поль, Чарльз, Леони и Давид. Они родились здесь и поэтому ни с одним американцем еще не встречались. Во всяком случае, с ровесником. Вот Лео и решил, что это неплохая идея.
- Познакомить тебя с ними? – спросила Анни.
- Ну да.
- Довольно лестно.
- Лестно, - согласилась Сара без малейшей тени самодовольства и замолчала. Видимо, сказать ей было больше нечего.
Я посмотрел на Анни. Собиралась ли она что-то предпринять? Мы ведь многого ещё не знали. И очень важных вещей в том числе. Дочь должна это понимать. Она, конечно, ещё невинная, но далеко не наивная. Она не только была на нескольких взрослых вечеринках, где велись весьма фривольные разговоры, но уже забавно флиртовала – и дома, и в Кейпе – с мальчишками старше её на несколько лет.
Анни снова пристально посмотрела на Сару. Я ждал. В таких делах жена разбиралась гораздо лучше меня. Зазвонил телефон. Я был ближе к нему и взял трубку.
- Алло.
- Мисс Харрис у вас?
- Да.
- Можно её на минуту?
- Конечно.
Голос звучал тихо, легко, но в то же время солидно. Каким-то чутьём я понял, что говорю с Бареллем, и позвал дочь к телефону.
- Это тебя.
- Спасибо, - Сара встала и взяла трубку. – Алло. Привет. Да.
Она взглянула на меня и опять отвела глаза.
- Ах, ну я не знаю. Мы только встретились… Надолго? Понятно. Ладно. Да, я им скажу. Хорошо. До встречи.
Как странно было слышать такой разговор дочери… особенно с человеком, которого не знаешь. Это всё равно что смотреть в окно, не слыша музыки, и видеть, как девочка танцует с незнакомцем. Что-то уплывает… Что-то? Нет, это совсем не «что-то»…
Сара положила трубку и повернулась к нам.
-- Это Лео. Он попросил меня извиниться, что не смог встретить вас. Немного плохо себя чувствует. К тому же у него сейчас суета из-за подготовки к вечернему представлению.
- К представлению?
- Да, в амфитеатре. Сначала играет Римский квартет, а потом балет «Исцелитель». Так Лео его сам назвал. Он просит меня спуститься и посмотреть с ним освещение сцены.
- Почему именно тебя? – спросил я.
- Просто он знает, что мне это интересно. Когда мы первый раз встретились, мы много говорили о драматической программе в школе. Некоторые мои идеи ему понравились. Вы же не обидитесь, правда? Увидимся на представлении или сразу после.
- Не знаю, дорогая. – сказала Анни. – Мы вряд ли пойдём. По крайней мере, я. Дорога нас утомила. Мы ехали всю ночь и почти весь день…
- Разве нельзя отдохнуть сейчас? Ещё рано. Даже если вы придете в девяти или около… Ну, пожалуйста, мама. Мне так хочется, чтобы вы с ним познакомились.
- Нам тоже. Но нельзя ли отложить это до завтра?
- Не знаю. Лео – человек непредсказуемый. Пожалуйста, мама, скажи, что придешь.
Анни посмотрела на меня. Сара сразу же перехватила её взгляд и обернулась. Думаю, мне нужно было обрадоваться, что со мной советуются. Я не стал ни хмуриться, ни качать головой, и Анни сказала:
- Хорошо, дорогая.
- Отлично! Увидимся!
Сара быстро поцеловала нас и убежала. Я допил чай, налил себе ещё и спросил:
- Ну, что ты думаешь?
Анни встала, подошла к шкафу и убрала платье.
- О чём?
- Обо всём.
- Даже не знаю. Ситуация очень странная. Он работал со светом много лет. Зачем ему советоваться с Сарой?
- А остальное? Письма и телеграмма, например.
- Думаешь, они не отсылали их нам и не предавали Саре наши?
- А ты?
- Похоже.
Анни надела халат и стала разбирать кровать.
- И ещё телефонный звонок. Тебе не показалось, что она его ждала?
- Может, ей не хотелось отвечать сразу на столько вопросов…
- Да, и если ты заметила, Сару не очень интересовало, как мы отнесёмся к её уходу. Больше всего она просила нас прийти на представление.
- Заметила.
Я смотрел, как Анни снимает с кровати постельное бельё и кладёт его на кресло.
- Послушай, ты не хочешь об этом говорить?
- Наверное. Только… нам не стоит продолжать вести себя, как раньше.
- А я думаю, стоит. Как ты считаешь, как Сара к нему относится?
Жена задумалась.
- Смотря к чему ты клонишь.
- Ты прекрасно знаешь, к чему я клоню.
- Знаю, но ответить сейчас не могу. Нужно с ним познакомиться, посмотреть на них, когда они вместе.
- Этот актёр, определённо, не очень доступен для публики. Но с другой стороны, мы, наконец-то, увидели дочь и убедились, что с ней всё в порядке.
Анни ничего не ответила.
- Ты не считаешь, что с ней все в порядке?
- Считаю.
«Но ты не уверена. Вот почему ты так осторожна».
Анни вытянулась на кровати.
- Хочешь вздремнуть?
Она кивнула.
- Я очень устала. Даже на ванну сил нет. Приму позже.
- Тогда искупаюсь я.
Жена закрыла глаза. Я несколько секунд смотрел на неё. Так много вопросов, причем не только про Сару... Ну, ладно, потом.
Я разделся, прошёл в ванную, принял душ, а когда вернулся в комнату, Анни уже спала. Дыхание её было ровным, и волнение с лица почти исчезло. Я разобрал свою постель и через несколько минут тоже заснул.
4.
Меня разбудила музыка. Я открыл глаза и в первые секунды не мог вспомнить, где нахожусь. Затем мой взгляд наткнулся на картину Шагала над камином, и сознание мгновенно прояснилось. Я посмотрел по сторонам и увидел, что кровать Анни пуста, но тут же услышал в ванной плеск воды. Всё в порядке. Все хорошо. Теперь я вспомнил, куда занесла меня судьба. А раз за окном стемнело, и часы показывали без пяти минут девять, я даже вспомнил, когда это произошло. Хотя не ошибаюсь ли я? Можно с определенностью сказать – сейчас вечер. Я проспал около трёх часов, а разбудила меня музыка. Вероятно, это шло представление в амфитеатре. Действительно ли сейчас девять часов? Раньше с переходом на другое время у меня проблем не возникало. Плывешь на пароходе, выигрывая или теряя около часа в день, а когда прибываешь к месту назначения, уже привыкаешь к новому времени. Но теперь, покрывая на самолете огромное расстояние всего за несколько часов, разницу в часовых поясах все-таки ощущаешь. Я вдруг представил свои ноги в Нью-Йорке, голову во Франции, а тело в прокрустовом ложе Атлантического океана. Глаза мои были циферблатами с бешено крутящимися стрелками, которые словно пытались догнать друг друга. Видение было таким ярким, что у меня слегка закружилась голова. Здорово приятель! Вот как, оказывается, заниматься метафизикой!
Но это не метафизика. Хотя и реальности я тоже не ощущал. Меня нет ни здесь, ни там, в Нью-Йорке. Тогда где же я? В каком-то промежутке между континентами и листками календаря, между сном и явью. Причем, не только я. Все мы. Потому что если вы едете на восток или запад, время меняется на минуту, час, даже день. При перемещении на север или юг вы попадаете в разные сезоны – например, зима в Чили, когда здесь лето. А когда здесь холод, там лето. И вот я, Карл Харрис, художник, философ, лежу на кровати, пока моя жена плещется в ванне, и провозглашаю уникальность человека и его места в мире.
Я встал и вышел на балкон. Нити света тянулись вниз по ступеням к вечнозелёным кустам и поворачивали налево, где за рядом кипарисов виднелось сияние. Видимо, там находился амфитеатр. Теперь музыка звучала более четко. Один из квартетов Бетховена? Похоже. Но все-таки я не настолько хорошо разбирался в произведениях классиков, чтобы быть в этом уверенным.
Дверь ванной за моей спиной открылась. Я обернулся. Вышла Анни с распущенными волосами, спадавшими на воротник халата.
- Ты уже встал… А я собиралась тебя будить.
- Да, пару минут назад.
- Уже поздно. Почти девять.
- Я знаю.
Мне захотелось прижать её к себе ещё до того, как она скинула халат и осталась в трусиках и бюстгальтере. Анни чувствовала это. Она всегда чувствовала. И тут дело было не в ясновидении. Просто я хотел свою жену почти все время. Анни искоса взглянула на меня.
- Я говорю, уже поздно.
- Несколько минут ничего не изменят.
- Несколько минут?
- Ладно. Около получаса.
Анни покачала головой и исчезла за дверцей шкафа.
- Лучше одевайся, - сказала она.
Вот спасибо. Наверное, надо опять принять душ. Только теперь холодный. Опять различия, но уже не во времени, а в сексе. Да здравствуют различия? Ну, уж не знаю. Мы не спали вместе уже около двух недель, с того дня, когда от Сары пришло первое тревожное письмо. Но и раньше эти события не были такими уж великими. Удивительно? Нисколько. В свете разных заблуждений разве можно ожидать, что наша сексуальная жизни останется такой же, как когда-то? Вот где различия вступают в действие. Женщинам свойственно внутреннее восприятие, а нам внешнее. Для них неприятный телефонный разговор, спор с мясником в лавке, непокорный локон в прическе - и все! «Нет, Джон, нет, не сегодня». А для нас? Контур её груди, мелькнувший, когда она обернулась во время ссоры – и я уже готов забыть обо всём. Ладно, что это я так завелся…
И вообще что теперь способно образумить наш мир?
Я криво усмехнулся, прошёл в ванную, умыл лицо, причесался, а когда вернулся в комнату, увидел, что Анни уже надела своё красивое серое платье. Она сидела на краешке туалетного столика. Всё ещё с кривой ухмылкой я прошёл мимо неё к шкафу и в зеркале заметил устремлённый на меня взгляд, в котором застыл немой вопрос, насколько сильно я разозлился. Анни оказалась достаточно гордой, чтобы не задать его вслух, и я вдруг почувствовал, что злиться даже не собирался. Наклонившись, я поцеловал жену в шею и достал из шкафа костюм. Огромное преимущество работы дома – иметь один хороший костюм вполне достаточно. К счастью, я захватил с собой обычный летний. Вероятно, все мужчины придут на представление в строгих галстуках, но тут я уж ничего поделать не мог. Даже не подумал об этом.
Я оделся минуты на две раньше, чем была готова к выходу Анни. Она набросила на плечи боа, которое около года назад помогала мне выбирать для подарка к её дню рождения Сара. Цвет был чистым, но слегка приглушённым, и отлично подходил к глазам Анни и её платью. Выглядела она сейчас очень эффектно.
Мы спустились по лестнице и через арку прошли в гостиную, оказавшуюся пустой, если не считать дремавшего в кресле худенького седого старичка и дворецкого Мортона, который поправлял подушки на одном из диванов. Дворецкий слегка поклонился нам, и я ответил ему тем же, а потом заглянул в столовую. Возле дальней стены стоял буфет. Возле него суетились мужчина в белом пиджаке и уже знакомый нам слуга-японец. До этого есть мне совсем не хотелось, но, увидев еду, я вдруг ощутил сильный голод.
- Не хочешь перекусить? – спросил я Анни.
Она на мгновение задумалась.
- Если ты не считаешь, что уже довольно поздно… Хотя можно…
- Ты единственная, кто думает о времени перед ужином. Пошли.
Жена снова искоса посмотрела на меня, улыбнулась и последовала за мной в столовую.
- Добрый вечер, мадам, месье, - сказал японец. – Чем могу вам помочь?
Я оглядел стол. На его дальнем конце в ведерке со льдом стояла большая ваза с икрой, а перед ней красовалась тарелка с закуской. Если бы у нас было достаточно времени, я начал бы оттуда. Увы. Поблизости оказались разрезанная на кусочки и разложенная по фаянсовым тарелочкам куропатка и заливное из лосося. Мы с Анни выбрали рыбу, отошли со своими тарелками к французским дверям и перекусили там стоя. Лосось был изумительным. К нему подали соус, какого я в жизни никогда не пробовал.
Амфитеатр был отсюда не виден. Я уже решил, что и услышать нам ничего не удастся, как вдруг с неожиданной ясностью раздались бурные аплодисменты. Мы опустошили свои тарелки, и я уже собирался вернуться к буфету за кофе, как вдруг в столовую с террасы вошла на редкость привлекательная женщина лет тридцати. У незнакомки были очень красивые черты лица. Темные глаза и волосы придавали её облику дополнительное очарование. Классически простое белое шёлковое платье изящно смотрелось на её строенной фигуре. Платье от Мариано Фортуни? Надо бы потом спросить у Анни. Много лет назад я видел такое же в Париже. Мы с Анни тогда только познакомились и хотели купить ей это платье, но разве можно было тогда такое себе позволить… Кстати, а сейчас?
Анни тоже смотрела на женщину. Та остановилась, кивнула нам и улыбнулась.
- Добрый вечер, - сказала она. – Вас хорошо обслуживают?
У неё был мягкий, теплый голос. Если женщина и говорила с акцентом, то едва заметным и наверняка британским. Хотя по мелким деталям я определил, что английский не родной её язык. Она учила его либо в Англии, либо с репетитором-англичанином.
- Да, благодарю вас,- ответила Анни.
- Значит, все хорошо.
Женщина снова кивнула, улыбнулась и вышла в гостиную.
- Кто это? – тихо спросил я.
- Не знаю, - ответила Анни. - Я бы подумала, что это мадам Барелль, если бы мы с той уже не встретились. Надо спросить у Сары.
Мы выпили кофе, покурили, прошли через террасу, спустились по ступеням, прошли вдоль длинной гирлянды висящих на кедрах фонариков и зашагали по выложенной плиткой дорожке. Снова послышалась музыка, но теперь, казалось, это был уже не квартет, а целый оркестр. Мы дошли до аллеи и остановились. Уж не знаю, что я ожидал увидеть, но точно не такого.
Перед нами появилась огромная чаша то ли естественного происхождения, то ли искусственного, но вырытая так давно, что приобрела естественный вид. Вниз спускались большие ступени в форме полукругов, на каждой из которых стояли деревянные скамьи. Сейчас в амфитеатре находились двести, а может, и триста человек. В дальнем конце чаши виднелась сцена – слегка приподнятая каменная платформа с высокой стеной за ней. Сооружение было построено в классическом стиле и напоминало древнегреческий театр, но освещение здесь представляло собой лучший образец современной техники. Ярко горели огни рамы. Лучи света падали на сцену сверху и с боков от вышек с прожекторами, которые были спрятаны за двумя каменными крыльями.
Зрителей было очень много, но мы нашли два свободных места в верхнем ряду и сели. Шел балет под музыку, которую исполнял небольшой оркестр в оркестровой яме перед сценой. Действие уже давно началось, и мне потребовалось несколько минут, чтобы вникнуть в суть происходящего. Судя по костюмам кордебалета, сюжет был из современной жизни. Декорации напоминали городскую площадь. Мощная музыка звучала на пределе напряжения. Танцоры, видимо, изображавшие горожан, двигались вокруг лежащей молодой женщины и застывших около неё на коленях старухи со стариком..
- Что это? Ты знаешь? – спросила Анни.
- Не уверен, но Сара говорила, что они собирались показывать «Исцелителя».
- Правильно, - подтвердил сидящий рядом со мной мужчина. – Девушка его полюбила. Я имею в виду Исцелителя. Но он её любви не заметил и ушел. Бедняжка покончила с собой. Но теперь… Да, одну секунду. Вот он возвращается.
По напряжению музыка достигла кульминации, потом сорвалась на серию низких, дрожащих аккордов. Очевидно, это была тема Исцелителя. На левой стороне сцены появилась фигура танцора. На нём были серое трико и туника с капюшоном того же цвета. До того как он открыл лицо, я узнал Барелля. Великий актёр танцевал главную партию в собственном балете.
Толпа расступилась. Исцелитель увидел лежащую девушку, с неожиданной легкостью приблизился к ней, наклонился и в удивлении попятился. Барелль не использовал традиционные балетные жесты. Он лишь слегка поднял голову и выставил вперёд руку.
Потрясённый, удручённый увиденным Исцелитель посмотрел на девушку и опустился на колени. Старуха – мать умершей – потянулась к нему, но муж её удержал. Исцелитель огляделся по сторонам сначала со смущённым, а потом с обнадёживающим видом. Ещё не все потеряно. Позвольте ему посмотреть, что можно сделать.
Он осторожно поцеловал девушку в лоб и воздел руки к небу. Музыка стала медленно нарастать, и начала ощущаться сила, которую Барелль, видимо, излучал в балетах раньше, когда был помоложе. Он замер на коленях, и показалось, будто от кончиков его пальцев действительно исходит жизненная энергия.
Публика замерла. Я невольно подался вперёд. И девушка пошевелилась. Медленно выпрямилась одна согнутая нога. Задрожали веки и появилось дыхание. И тут на сцену вышел ещё один танцор – стройный молодой человек, чей костюм очень напоминал военную форму. Схватив Исцелителя за плечи, он поднял его на ноги и оттолкнул. Тот закрутился по сцене.
Обманщик! Шарлатан! Разве мало ты причинил людям зла?
Вцепившись в уличный фонарь, Исцелитель посмотрел на молодого человека так же, как недавно смотрел на мать девушки. Какое зло я сделал?
Рука молодого человека судорожно сжалась. Вот девушка, которую я любил. Она умерла из-за тебя, а ты ещё спрашиваешь, какое сделал зло!
Старик робко пошевелился и казалось хотел что-то сказать. Или это только показалось…
Ты! Молодой человек указывающим жестом вытянул руку вперед. Толпа расступилась, освободив дорогу крепкой женщине, поддерживающей древнюю старуху с трясущейся головой и отсутствующим взглядом. Твоя мать умирала, но шарлатан её спас. И какая теперь от его помощи польза и тебе и ей?
А ты! Он снова указал на окружавших его людей, и те опять отпрянули сторону. Зрители увидели женщину со страшно вертящимся у неё на руках ребёнком. Твоё дитя сильно поранилось, но Исцелитель вернул ему жизнь. Не лучше ли было позволить несчастному существу умереть, чем остаться калекой и жить в страданиях, которые ты не в силах облегчить? Говорю вам, этот человек не просто шарлатан. Он – само зло! Все его якобы добрые дела приносят лишь вред!
Исцелитель в замешательстве смотрел на своего гонителя. Единственное, чего ему хотелось, это помочь. Если бы только люди позволили…
Мыть вытянула вперёд руку, защищая тело дочери. Чего он хочет? Что нужно позволить? Вернуть девочку к жизни? А она опять покончит с собой из-за него! Так пусть лучше бедняжка останется мертвой! А ему… Подняв голову, как идущая в атаку змея, старуха плюнула в Исцелителя.
Вот так! Молодой человек указал на несчастную мать. Она своё слово сказала. А остальные?
Толпа зашевелилась, двигаясь в такт фрагменту зловещей музыки, бросилась вперёд, вцепилась в Исцелителя, завертела его и бросила к молодому человеку. С видом победителя тот схватил соперника за горло. И тут Барелль продемонстрировал ещё один из своих чудесных приёмов пантомимы. Не меняя положения тела и выражения лица, он вдруг словно начал расти, пока не стал выше молодого человека. Его мускулистые ноги напряглись, и пальцы противника, сжимавшие горло, ослабли. Исцелитель ударил молодого человека, и после того, как тот упал, повернулся к толпе. Люди вокруг почувствовали опасность. Опять показалось, будто от кончиков его пальцев исходит огромная сила, только теперь она была разрушительной.
Не подходите ко мне, как бы говорил жестами Барелль. Я не принадлежу вам потому что послан свыше и могу делать то, что для вас недоступно. Я старался использовать свою силу, чтобы облегчить ваши страдания, и что получилось? Лишь злоба и ненависть вокруг. Раз вы считаете меня разрушителем, так я им и стану. Хотя сейчас я ухожу, но буду с вами всегда.
Глядя на толпу с отвращением и презрением, Исцелитель повернулся и сделал несколько шагов. Дойдя до края сцены, он остановился, не произнося ни слова. Барелль стоял спиной к зрителям, и его лица видно не было, но мы догадались, что на губах артиста играла недобрая, насмешливая улыбка.
Люди на сцене окаменели, а музыка эхом повторила зловещий смех Исцелителя. Затем поверженный молодой человек дополз до девушки, но тут силы его оставили. Оркестр подчеркнул трагедийный финал мелодией, которая вдруг резко оборвалась. Занавес в представлении не использовался. На сцене просто погасли все огни, и она погрузилась во тьму. Несколько секунд мы сидели в тишине. Потом раздались аплодисменты, громкие, почтительные, но какие-то необычные. Видимо, потому что Барелль был великолепен, а его работа – в основном, даже не столько сам балет, сколько пантомима артиста – вызывала чувство тревоги. Впрочем, великий мастер не только знал об этом, но и добивался такой реакции публики. Когда свет на сцене снова зажёгся, он вышел на поклон, по-прежнему улыбаясь недобро, насмешливо, и пригласил присоединиться к нему девушку, молодого человека и старуху со стариком.
Наконец, зажегся свет и в амфитеатре. Я посмотрел на Анни. Лицо моей жены ничего не выражало, лишь губы были плотно сжаты. Это был верный признак, что она либо сильно расстроилась, либо разозлилась. Мы поднялись со своих мест. Мужчина слева – тот, который вкратце рассказал нам сюжет спектакля – тоже. Он оказался невысоким смуглым человеком с острыми чертами лица и быстрыми, пытливыми глазами.
- Спасибо за консультацию, - сказал я.
Мужчина пару секунд смотрел на меня с удивлением, потом улыбнулся.
- Вы очень любезны. Нет ничего более досадного, чем прийти на балет в середине действия, - его английский отличался большой четкостью. – Вам понравилось?
- Очень интересно. Особенно хороша игра Барелля.
Мужчина кивнул.
- Я всегда говорил, что это спектакль – самое лучшее его творение. Как я понял, вы не видели «Исцелителя» в прошлом году в Монте-Карло?
- Нет. А вы?
- О, да!
- Барелль ведь не выходил там на сцену?
- Нет. Главную партию танцевал Жиро. Хотя он отличный мастер и первоклассный мим… Знаете, критики отозвались о спектакле не очень лестно. Видимо, поэтому Барелль решил поставить его здесь и станцевать самому.
- Сегодня балет вам понравился больше, чем тогда?
- Я люблю следить за Бареллем, - ответил мужчина. – Причем неважн, что он делает. А насчет балета в целом… Пусть лучше об этом высказываются критики.
- Думаете, здесь есть такие?
Мой собеседник быстро взглянул на меня, снова улыбнулся и произнес:
- Нет.
Мы подошли к краю амфитеатра, и Анни тронула меня за руку. Я остановился и отступил в сторону, освобождая дорогу мужчине и его даме.
- Вы идёте в замок? – спросил он.
- Пока нет, - ответил я. – Мы кое-кого ждём.
- Тогда, возможно, увидимся позже,
Мой собеседник взял свою белокурую спутницу под руку, и они пошли по выложенной плиткой дорожке. Публика проходила мимо нас. Большинство мужчин, как я и предполагал, были в строгих галстуках, а женщины в вечерних платьях. Некоторые что-то оживленно обсуждали, но многие оставались странно молчаливыми. Я опять посмотрел на Анни. Её лицо уже не выглядело таким застывшим. Видимо, потому что мы остались вдвоем.
- В чём дело? - спросил я.- Что-то не так?
Моя жена молчала.
- Говори. Ведь ты хочешь сказать…
- Конечно, - она кивнула в сторону темневшей внизу сцены. – Почему он это сделал?
- Барелль?
- Да. Я говорю не об именно этом представлении. Мне интересно, почему великий артист поставил в первую очередь «Исцелителя»? Я не против личных амбиций. Я даже не против злости и обиды, когда они искренни. Но когда их смешивают с жалостью к себе, это выглядит возмутительно!
- Не знаю насчет жалости к себе, но Барелль, видимо, чувствует, что у него есть право сердиться. Ты же знаешь, как восприняли его последний фильм.
- Конечно. С ненавистью. Показ пришлось прекратить повсюду. Барелль поклялся больше никогда ничего не снимать. Но прошло уже десять лет!
- Если в тебе достаточно злобы в самом начале, ты можешь оставаться с ней очень долго и практически сделать с её помощью карьеру.
- Но зачем ему это? Барелль не просто талантлив. Я считаю его гениальным человеком.
- Наверное, ты права, но гениальность не избавляет от слабостей и проблем.
- Каких проблем?
- Тех, с которыми сталкивается любая творческая натура - необходимость продолжать свое дело на все более высоком уровне. Но в случае с Бареллем все усложнялось из-за того, что на него не оказывалось давление, заставляющее трудиться. Я имею в виду давление экономическое. Он достаточно богат и если захочет, может сидеть и дуться на весь мир до самой смерти.
- А зачем ему дуться? Если хочешь снимать фильмы, прочему бы просто не заняться этим?
- Разве не может так быть, что Барелль просто не знает, что он хочет снять?
Ани как-то странно посмотрела на меня и ответила:
- Да, вероятно. Как ты думаешь, где Сара?
- Даже не знаю.
Амфитеатр опустел. Только одна небольшая группа людей в оркестровой яме беседовала с музыкантами, а другая стояла чуть в стороне.
- Давай спустимся и спросим.
- Хорошо.
Мы пошли вниз к ступеням, которые вели на правую часть сцены, но вдруг откуда ни возьмись появилась наша дочь. На ней поверх платья был надет голубой халатик. В руках она несла чехол для софита и выглядела сейчас точно так же, как когда бегала в школу. Это должно было меня успокоить, но я почему-то облегчения не ощутил. Сара увидела нас, несколько секунд в некотором замешательстве смотрела, словно уже забыла, что мы приехали, а потом подошла к краю сцены.
- Ты освободилась? – спросил я.
- Не совсем. Мне нужно еще кое-что сделать. Балет вам понравился?
Я заколебался и, не услышав никакого ответа от жены, ответил:
- Мы опоздали и не видели его целиком.
Сара посмотрела на меня, потом на Анни.
- Понятно. Наверное, я задержусь ненадолго, но ждать меня не надо. Увидимся в замке.
- Прекрасно…
Мы вышли из амфитеатра, зашагали по выложенной плиткой дорожке, а потом стали подниматься по ступеням. Не знаю, о чём сейчас думала жена, но я удивлялся, почему на неё произвёл такое тягостное впечатление балет. Или скорее Барелль в нём. Из-за Сары? Из-за волнения и ощущения, будто мы угодили в какую-то ловушку? А может, актер тут вовсе и ни при чем? Может, раздражение Анни, пусть неосознанно, направлено на меня?
Подойдя к замку, мы увидели, что все окна первого этажа ярко светятся. Люди небольшими группками стояли на террасе. Многие уже были в замке. Я заглянул в столовую. Буфет оказался снова заставлен кушаньями, а в дальнем конце зала был устроен бар. И там, и там царило оживление.
- Хочу выпить, - сказал я. – А ты как?
- С удовольствием.
Оставив жену около французских дверей, я пробрался сквозь толпу к бару. Путь у меня занял гораздо больше времени, чем можно было ожидать. Гости большей частью пили шампанское, но я невольно засомневался. Если хочется выпить, то нужен не такой лёгкий напиток или, по крайней мере, не один бокал с ним. Я взял два двойных виски, пошел обратно к Анни и, проходя мимо нашего нового смуглолицего знакомого, кивнул ему. Он ответил мне тем же. Рядом с моей женой стояла высокая девушка, очевидно, американка, и о чем-то оживленно беседовала с двумя мужчинами. Её волосы были весьма необычного цвета с почти медным оттенком. Когда я оказался рядом, она обернулась и улыбнулась. Правда, улыбка сразу растаяла. Конечно, весь вид мой говорил о том, что я явился сюда из-за океана, и если вы находились во Франции да ещё на такой пышной вечеринке, как эта, заговаривать с соотечественником совсем не стоило, дорогуша. Кроме того, перекинуться со мной парой слов можно в любое время. Но раз сейчас кругом французы, итальянцы и испанцы… Хотя какая разница?
Я протянул Анни бокал с виски. Мы молча стояли у французских дверей, внимательно следя за происходящим около нас и снаружи дома на ступенях, ведущих на террасу.
Наконец, жена спросила:
- Который час?
- Десять минут двенадцатого.
- Получается, мы пришли сюда двадцать минут назад.
Я кинул. Выпив виски, Анни вернула мне пустой бокал.
- Пойду, поищу её.
- Я с тобой.
- Нет, - резко ответила жена. – В такие дела не вмешивайся.
Я проследил за тем, как она прошла по террасе и стала спускаться по ступеням, а потом вернулся в бар, где выпил ещё виски. Отсюда мне был прекрасно виден профиль девушки с медными волосами на фоне французских дверей. Лицо её меня не очень заинтересовало. Стандартная милашка. Но моё внимание привлекли её красивые спина и зад. Чуть-чуть развернуть бы фигуру и сделать набросок с приподнятым коленом, очертанием ягодицы, плавно переходящим в бедро, а с другой стороны выдержать строгую диагональ от подмышки до лодыжки. Девушка оглянулась, заметила меня и слегка покраснела. Ты ошибаешься, детка. Не то чтобы ты меня совсем не интересовала, просто сейчас моя голова занята другим. Я прошёл мимо неё, подавив соблазн шлёпнуть по эффектному заду, и остановился на террасе. Здесь людей было поменьше. Я посмотрел на ступени, увидел, что по ним поднимаются Анни с Сарой, и пошёл к ним навстречу, стараясь не выглядеть слишком уж обрадованным. Когда они оказались на достаточном расстоянии, чтобы разглядеть их лица. Моя задача вдруг стала гораздо легче. Что-то явно случилось. Дочь шла с опущенными глазами и казалась не просто витающей в облаках, а отсутствующей. Я посмотрел на Анни и по выражению её лица понял, что никаких вопросов сейчас задавать не надо.
- Сара устала, - сказал жена. - Хочет лечь спать.
Дочь впервые взглянула на меня.
- Хорошо, пап? Я знаю, это ужасно. Ведь мы даже не побыли вместе…
- Забудь обо всём. Увидимся завтра, - успокоил я Сару и опять посмотрел на Анни.
- Я иду к себе. До встречи утром.
- До встречи.
Я обнял дочь и поцеловал её в лоб. Она через силу улыбнулась и ушла вместе с матерью. Что теперь? Между ними произошла размолвка? Сара разволновалась из-за нашей реакции на балет? Или ещё из-за чего-то? Она казалась немного странной, когда увидела нас в амфитеатре. Придёт, черт побери, всему этому конец? Узнаем мы, что здесь произошло, или нет?
Подниматься наверх не было смысла. Анни с Сарой, вероятно, разговаривали. Я вернулся в гостиную. Хотел посмотреть картины. Особенно Пикассо. Там было почти пусто, но в смежной комнате в дальнем конце виднелась группа людей. Я вошёл туда и огляделся. Здесь стояли пианино, большой магнитофон и будка киномеханика. С потолка свисал экран, на котором демонстрировался какой-то фильм. Зрителей было человек десять-двенадцать. Я тоже стал смотреть фильм и сразу узнал одну из старых киноработ Барелля «Жиголо». Я уже видел её года четыре назад и достаточно хорошо помнил сюжет, чтобы понять сейчас, что пропустил пару начальных сцен, когда Барелль во французской бескозырке с помпоном, в тельняшке и узких брюках появлялся в портовом районе как всегда из ниоткуда. Его герой уже помог девушке в танцевальном зале избавиться от её подвыпившего дружка и сейчас сидел в салуне. Дружка играл обычный партнёр Барелля Голиаф. Спасённая красотка, поощряемая барменом, постоянно наполняла Бареллю бокал, а он выплескивал содержимое в кадку с пальмой всякий раз, когда на него никто не смотрел. Затем вошёл Голиаф, и началась сцена драки, снятая с на редкость шокирующей жестокостью в полной тишине, без традиционного фортепьянного аккомпанемента. Соперник схватил Барелля, швырнул через комнату и бросился следом, чтобы добить. Тот вскочил, подпустил Голиафа поближе и ударил его ногой в живот, а потом в челюсть. Я вдруг подумал о том, насколько реальным выглядело действие. Удары как настоящие. Видимо, Барелль где-то научился приемам боя и теперь мастерски их использовал. На лице рухнувшего на пол Голиафа застыло не потрясение, а страшное страдание. Бармен и несколько матросов тоже бросились в драку. Барелль кружил по салону, подпрыгивая всё выше и выше на своих мощных ногах профессионального танцора, уклоняясь от мелькающих кулаков, выделывая невероятные трюки, и, наконец, уложил одного из противников умелым ударом.
Сцена была выдержана в с тиле, типичном для великого катёра, с тщательно спланированным, отработанным движением. Она была пропитана насилием. Интересно, почему сейчас она меня потрясла вместо того, чтобы просто показаться признаком дурного вкуса? Потому что мы с каждым разом все яснее ощущаем инстинкты агрессии? Потому что мы много лет живем с насилием или его угрозой?
На экране в район трущоб приехала общественная делегация. Пожилая дама – ещё один традиционный персонаж для фильмов Барелля – заинтересовалась главным героем. Промелькнуло несколько крупных планов, и я смог рассмотреть лицо актера повнимательнее: почти нежные на первый взгляд глаза, аристократический нос, сила и жестокость, застывшие в очертаниях скул и нижней челюсти. И, конечно, уши – сильно прижатые к голове, острые уши Фавна, которые он всегда демонстрировал в конце каждой лирической сцены медленным поворотом головы, как бы напоминая нам, что во всех нас есть что-то от животных.
Во время нескольких следующих сцен я немного отвлёкся. А там пожилая дама привела Барелля к себе домой, всячески его ублажала, приставила к нему слугу и принарядила в красивый костюм, чтобы он мог сопровождать её на благотворительный бал. И наконец, кульминация, когда главный герой сначала бросил свою благодетельницу ради её дочери, а потом бросил и дочь, увлёкшись горничной. Началась сатирическая сцена погони, чем-то напоминавшая сцену драки в салуне. Бал фактически был сорван. И вот наступил финал, характерный для всех фильмов Барелля – этакий автограф великого актёра. Герой опять становился тем, кем был раньше – в данном случае моряком в тельняшке – и исчезал в неизвестном направлении, одинокий, но отнюдь не несчастный.
Когда экран начал бледнеть, я поднялся и, не дожидаясь полного света в комнате, вышел на террасу. Разговаривать ни с кем не хотелось. В голове носился вихрь мыслей, которые нужно было привести в порядок. Фильм, просмотренный мной здесь, во владениях Барелля, произвел на меня какое-то странное впечатление… Из-за того, что я смотрел его в замке актера или из-за чего-то другого? Из-за взаимоотношений Барелля с Сарой? Да, наверное, из-за этого. Ну, нельзя же теперь ожидать от меня былой объективности по отношению к актёру. Сейчас этот человек сильно заинтересовал меня…
Впрочем, полагаться на свою проницательность мне все же не стоило. Нет, видимо, не стоило. Да и не уверен я, что с моей стороны это была проницательность. Хотя… Такое ведь может быть на самом деле? Всё возможно. Ладно, оставим это пока!
Итак, во-первых, характер Барелля… Ну, не его самого, а персонажа, которого он играл. Хотя подозреваю, что они похожи. Один как бы вырастает из другого… Пусть так, неважно. Кого же играет актёр? Человека из ниоткуда… О, господи! Так вот что я принял за проницательность? Придумал красивую фразу? Хотя я никогда не утверждал, что она моя. Просто иногда приходится прибегать к описанию человека. Персонажи, которых играет Барелль, почти всегда появляются из неизвестности и в конце возвращаются туда же…
Разве не видно, что это и есть ключ к его юмору, к восприятию происходящего и, думаю, к его философии? Видимо, цель появления из ниоткуда была навести зрителя на мысль о скитаниях по земле, как наказание за совершенный грех… Возникая из неизвестности, герой Барелля, не переставая, удивлялся нашим жизненным ценностям, привычкам, правилам и законам. Он не понимал или не хотел их понимать, и когда они начинали действовать и на него тоже, даже насмехался над ними. Вот где проявлялось его восприятие окружающего мира? Да, именно. Актер просто делал многое из того, что хотели бы сделать и мы сами… То есть пренебрегать по своему желанию приличиями, бить людей в живот, кружить голову каждой приглянувшейся женщине, а потом бежать к другой…
Все верно. Вы, конечно, о человечестве самого высокого мнения, но где же тогда находится предполагаемое место, откуда появляется и куда исчезает в своих фильмах Барелль? Не знаю. Рай? ОО, не спрашивайте меня. Хотелось бы, чтобы вы мне это объяснили. Сам я на это не способен. Я просто размышляю. Если этот бред можно назвать размышлениями. Ладно, почему бы пока просто не посмотреть пока картины? Только вот как на них сосредоточиться?
Все же позвольте мне продолжить. Если Барелль появляется из рая – из места, нам неизвестного, но которое мы однажды узнаем – это вероятно рассчитано вот на что: на наше ощущение, что он возвращается туда, и на желание отправиться вслед за ним. А ещё важны его физические качества, почти как у животного, его движения, кошачья элегантность и грациозность, его примитивное отсутствие самосознания… Как вы думаете, я прав? Хотя думать-то нужно как раз мне. Ладно. Хотите узнать моё мнение обо всем происходящем? По-моему, мы все по уши в дерьме. Спасибо. Такой реакции я от вас и ожидал.
Я дошел до дальнего от дома края террасы. Здесь стояла небольшая группа людей, которые готовились к отъезду и собирались пойти на автостоянку. Я развернулся и пошёл другим путем: мимо столовой, не заходя в гостиную… Вдруг послышалась музыка. Она неслась не из той комнаты, где демонстрировался фильм – там ещё остались болтавшие друг с другом гости – а оттуда, где одна из двух боковых башен соединялась с террасой. Похоже, играл неплохой квартет. Я подошел к длинному, утопленному глубоко в стену окну и заглянул в зал, которого раньше не видел. Здесь было несколько каминов и множество книжных полок высотой футов в пятнадцать, которые закрывали почти все стены. Играл действительно квартет. Видимо, тот же, что мы слышали по дороге к амфитеатру, потому что на всех музыкантах сейчас красовались белые галстуки. Но вдруг я понял, что играли только трое, а один человек стоял возле камина и слушал. Четвертым в квартете был Барелль. Он зажал под подбородком скрипку и беззвучно водил по ней смычком.
Я постоял несколько секунд, наблюдая за музыкантами – сосредоточенное лицо Барелля, отсутствующие выражения на лицах остальных – потом прошел вдоль террасы, через гостиную и поднялся к себе в комнату. Анни уже спала. Я разделся и вышел на балкон. Выпито и выкурено мною было сегодня не больше обычного, но голова раскалывалась на части, в горле было сухо и настроение оставляло желать лучшего. Неужто меня накрыла депрессия? Или это угнетенность от всего вокруг. А может, и то, и другое? То, что я сейчас увидел – Барелль, делавший вид, что играет в квартете на равных с музыкантами – нарушило полностью мое представление о соразмерности. Не чересчур ли много вокруг великого артиста? Сначала имение, слишком большое и ухоженное, чтобы принадлежать всего лишь одному человеку. Потом он сам – не просто хозяин, а ещё и танцор, хореограф, который мог позволить себе пригласить для постановки своего балета целую труппу. Затем всем известный и всеми любимый Барелль-киноактер. И. наконец, последняя сцена, представшая моим глазам в окне. Да, его тут явно слишком много. Я чувствовал себя не просто окруженным, а плененным им. А теперь вопрос: не показалось ли мне все это? Иными словами, не было ли здесь какого-то заранее разработанного плана? Все может быть. Интересно, хозяин дома действительно хотел произвести на меня такое тягостное впечатление?
Я оглянулся. Анни лежала ко мне спиной, и я мог видеть лишь очертания её бедра под легким одеялом, да прядь волос на подушке.
«О, Анни, дорогая моя, - мысленно взмолился я. – Услышишь ли ты меня? Повернешься ко мне лицом?» Иногда мужчинам необходимо нечто вроде знака, и сейчас этот знак был нужен мне как никогда. Стоя в полночь здесь – не на земле и не вне её – в какой-то невесомости, в середине своей жизни, обладая кое-какими познаниями и в то же время не зная ничего… Ничего? Да, не столько, сколько хотелось бы, потому что я, определенно, не тот, кем кажусь. (Помню, игра в покер в самолете тогда подходила к концу. Иллюминаторы уже немного посветлели, а огни в салоне потускнели. Высокий капрал-негр сказал мне: «Твоя беда в том, что ты или не доверяешь собственной удаче, или ты чертовски честный. Тебе всегда нужно играть так, будто у тебя на руках хорошая карта»). С тех пор я и стараюсь так поступать. Ты, наконец, поняла, дорогая? Вот почему ты от меня отвернулась? Не с отвращением, я знаю… Думаю, твоя любовь ко мне не остыла. Просто она стала тревожной. Но и былой нежности больше нет. Я остаюсь тем, кем был раньше. Художником? Мужчиной, любовником, мужем, отцом? До сих пор сомнение затуманивает мне глаза, расслабляет мускулы, которые должны сильно напрягаться даже для того, чтобы удержать в руке расческу. И чем дольше продолжается выпавшее здесь на нашу долю испытание, тем оно ужаснее, так как нет ничего хуже ожидания. Должен наступить день. Похоже, уже наступает… Так повернись ко мне, милая. Пусть даже во сне. Подай такой необходимый мне сейчас знак.
Я подождал немного, но Анни не повернулась. Наконец, я вернулся в комнату, лег на кровать, но долго не мог заснуть.
5.
Утром Сара проснулась около девяти часов. Услышав стук в дверь, я сел в кровати и увидел, что Анни в своей тоже сидит.
- Да, - сказала она. - Кто там?
- А кого бы вы хотели увидеть?
- Ах, это ты, дорогая. Входи.
Дверь открылась, и на пороге появилась наша дочь, одетая так же, как вчера, когда я увидел её в первый раз – в шортах и блузке. В руках у неё был поднос.
- Я вам кофе принесла, - объявила она, закрыла дверь ногой и медленно пошла вперёд, следя за чашечками. – Как думаете, донесу и не пролью?
- Конечно.
- Вот доверчивость мамы!
В её словах слышалась лёгкая ирония, и как мне показалось, Сара не поднимала глаз не только из опасения пролить кофе. Дойдя до кровати Анни, она опустила поднос и сказала:
- Ты была права.
Сара наклонилась и поцеловала мать в лоб.
- Тебе чёрный?
- Да.
- Папа?
- Тоже.
Дочь протянула мне чашечку.
- Спасибо, - поблагодарил я. – И доброе утро.
- Доброе утро.
В словах Сары не было ничего необычного, но вот тон, которым она их произнесла… Раньше в таких случаях девочка садилась на кровать Анни, скрестив ноги, но сейчас вместо этого подошла к французским дверям и стала смотреть сквозь стекло.
- Как вы?
- Всё хорошо, - ответила Анни. – А ты?
- А у меня все прекрасно.
- Правда?
Значит, жена тоже заметила.
- Нет, неправда, - сказала Сара и повернулась. – Зачем вы приехали сюда?
Я сделал глоток кофе. Он был крепким и не очень горячим.
- Мы же сказали тебе вчера, - ответил я. – Из-за беспокойства.
- Но почему вы забеспокоились? – дочь подошла к нам, но не очень близко. – Решили, будто я живу в грехе или что-нибудь в этом роде?
Какая чудесная старомодная фраза…
- Нет.
- Ну и?
- Послушай, Сара, - сказал я. – Ты действительно считаешь наш приезд странным? Ты поехала не в обычный лагерь, а гораздо дальше. Когда мы потеряли с тобой связь…
- Потерли связь? Что ты имеешь в виду? Вы же знали, где я.
- Да, ты нам сказала, но не услышав от тебя… Слушай, ты, правда, не понимаешь, почему мы заволновались?
- Нет. Кроме того, я уже не ребёнок. Мне восемнадцать лет. Несколько последних недель я впервые в жизни начала ощущать себя взрослой. Но теперь…
- И когда же ты разочаровалась? – спросил я. – Когда узнала, что мы приехали?
- Какая разница?
- Мне просто интересно. Вчера казалось, ты искренне нам обрадовалась.
Сара заколебалась.
- Да, конечно. Все произошло так быстро. Я имею в виду… В общем, я много думала о вас. Не только когда писала письма, но и потом тоже. Я очень обрадовалась, когда услышала о том, что вы приехали. Только потом у меня появилось странное чувство.
- Какое?
- Просто странное. Словно я вас не знала. И себя тоже. Как будто на самом деле мы друг другу не принадлежали.
- Что-то случилось? – спросила Анни.
Дочь искоса взглянула на неё.
- Нет. Такое чувство пришло ко мне, когда я спускалась в амфитеатр. Вдруг всё вокруг показалось каким-то другим, неестественным – местность, обстановка… И я подумала о себе и о вас.
- Ну, это могло случиться в любое время, - сказала Анни. – Даже если бы мы не приехали.
- Господи, да как эта обстановка вообще могла показаться тебе естественной? – влез в разговор я. – Во-первых, место. Здесь всё словно в кино, нереальное. Во-вторых, сам Барелль. Как выразилась мадам Пегно, актёр практически уже стал мифом.
- Я знаю. Но во время нашей первой встречи он мне таким не показался. Это был приятный, воспитанный пожилой человек, который с удовольствием со мной разговаривал, как Бенсон, Дик Вебер или любой другой из твоих друзей. Только увидев вас, я начала чувствовать себя не в своей тарелке, будто… Ну, будто хожу во сне или что-то в этом роде.
- А мы тебя разбудили.
- Ага.
- Что же нам, по-твоему, теперь делать? – поинтересовался я. – Домой вернуться?
Видимо, в моем голосе прозвучало более сильное раздражение, чем показалось мне самому, потому что Саара немного испугалась.
- Нет, - сказала она. – По крайне мере, не прямо сейчас. Мне очень жаль, что пришлось говорить с вами об этом.
- Жаль чего? – спросила Анни. – Если ты почувствовала…
- Да, почувствовала. Но может, мне удастся избавиться от этого,- ответила наша дочь, а потом, чтобы хоть как-то разрядить напряжённую ситуацию или потому что уже всё высказала нам, вдруг предложила:
- Идем купаться
- Купаться?
-Да, здесь есть бассейн. Сказочный!
- Мы его вчера видели. Мыль неплохая. Только у нас нет с собой ничего для купания. По крайней мере. Я купальник с собой не брала, - сказала Анни.
- О, это не проблема. В раздевалках в шкафах полно купальников.
Я посмотрел на жену.
- Ладно, - согласилась она.
- Вот здорово! Буду ждать вас внизу. Только не долго, хорошо?
- Постараемся, - пообещал я.
Сара ушла. Анни сидела с согнутыми под одеялом коленями и не шевелилась.
- Думаю, чего-то подобного и следовало ожидать, - вскользь заметил я.
- Наверное.
- Она рассказала тебе что-нибудь интересное, когда вы вчера поднимались по лестнице?
- Нет. Сказала, что сильно устала и говорить не хочет. Я не настаивала.
- Думаешь, с ней что-то случилось?
- О чем ты?
- О её странном чувстве, о необычных словах. Ты же сама сейчас её спрашивала.
- Да, но я так не думаю. Наш приезд – это уже «что-то случилось».
- Но почему?
Жена нетерпеливо посмотрела на меня.
- Сара сказала тебе почему. Ты бриться собираешься?
- Да.
- Тогда первым и вставай.
Я поднялся и прошёл в ванную. Анни осталась сидеть на кровати, обхватив колени.
Одевшись, мы вышли в коридор и стали спускаться в холл. Около двери напротив лестницы жена остановилась.
- Это её комната? – спросил я.
- Да.
- Но Сары там нет. Она же сказала, что будет ждать нас внизу.
- Знаю, но я подумала… Ладно.
Ни в гостиной, ни в столовой никого не оказалось, хотя в последней на буфете стоял ряд тарелок с подогретой едой. Мы загрузили свои подносы и вместо того, чтобы сесть за длинный пустой стол, вышли на террасу. Когда я заканчивал вторую чашку кофе, Сара появилась в сопровождении высокого, стройного, серьёзного на вид мальчика лет пятнадцати.
- Мама, папа, это Поль.
Мальчик вежливо поклонился.
- Очень рад нашей встрече, мадам Харрис, месье Харрис.
- Мы тоже рады познакомиться, Поль, - ответил я любезностью на любезность,
Интересно, какая фамилия у мальчика? Барелль? Определённо, какое-то сходство есть.
- Если вы не против, мы пойдем вперед и подождем вас у бассейна. Знаете, где он, да?
- Да, - сказала Анни. – Ты уже позавтракала?
- Конечно. Ещё до того, как вам кофе принесла.
Когда Сара с Полем повернулись, чтобы пойти к бассейну, появилась мадам Барелль с плетёной корзиночкой, где лежали принадлежности для шитья, и с подставкой для коробки с иглами.
- Доброе утро, - сказал мальчик и, бросившись вперёд, взял у женщины корзинку и подставку. – Разрешите…
- Спасибо, Поль, - поблагодарила его мадам Барелль, кивнула нам, прошла к креслу, около которого мальчик положил её вещи, а потом, заметив в руках Сары купальник, спросила:
- Идёте к бассейну?
- Да, - ответила наша дочь.
- Хорошо. Мы научились этому у вас и у англичан. Полезное занятие. Нужно получать от жизни все удовольствия.
- Благодарю вас, - сказала Сара, и они с Полем стали спускаться по ступеням террасы.
- Надеюсь, вы хорошо спали?
- Очень. Спасибо.
Анни улыбнулась.
- И позавтракали? Если вам нужно что-то ещё…
- Благодарю, мы поели с большим аппетитом, - сказал я. = Только интересно, сейчас уже поздно или ещё рано? Я имею в виду, никого вокруг не видно…
Женщина улыбнулась.
- Здесь нет определённого времени ни для завтрака, ни для обеда и ни для ужина. Из-за таких гостей, какие обычно к нам приезжают, его и не может быть. Люди едят когда пожелают.
-Наверное, это доставляет немало хлопот, - посочувствовала хозяйке дома Анни. – А месье Барелль? Он уже позавтракал?
Мадам удивилась.
- Понятия не имею. Иногда он спускается очень рано. А иногда завтракает у себя в комнате. А что?
- Просто мы ещё не имели удовольствия познакомиться с ним, - объяснил я, - и хотели бы поблагодарить его за заботу о Саре, за гостеприимство по отношению к нам.
- Месье Барелль очень занят. Это, конечно, не оправдание, и я скажу ему о вашем желании. У вас есть планы на день?
- Хотим искупаться вместе с дочерью, - ответила Анни.
- Очень разумно. Тогда не стану вас больше задерживать. Я напомню Лео о вас.
Мы отставили мадам Барелль сидящей в тени, спустились по ступеням и прошли по дорожке мимо теннисных кортов к бассейну. Даже то, что мы уже видели в замке и его окрестностях, не подготовило меня к тому, что открылось моим глазам сейчас.
Бассейн был пятьдесят или шестьдесят ярдов в длину и около тридцати ярдов в ширину, с шикарными мраморными бортиками. В дальнем его конце стояла бронзовая скульптура: мальчик на дельфине, окруженный нереидами. Изо рта дельфина и из раковин нереид в бассейн лились струи воды. Напротив нас стояла невысокая каменная постройка, очевидно, раздевалка, с шезлонгами и зонтиками на площадке перед входом. Сара и Поль уже плавали в чистейшей воде голубоватого оттенка. Увидев нас, дочь помахала рукой.
Я зашёл в раздевалку, где были душ и целый ряд комнат. На одной из стен висела полка с несколькими дюжинами плавок разных размеров и фасонов. Я выбрал одни – цвета хаки, с эластичной резинкой. Они оказались немного малы мне в поясе, но не настолько, чтобы из-за этого беспокоиться. Я мимоходом глянул на себя в зеркало и вышел к бассейну. Интересно, что бы сказали мои женщины, выбери я плавки поярче?
Сара вылезла из воды и ждала меня. Её мокрые волосы спадали на плечи, а тёмно-синий купальник прилип к стройному телу с маленькими грудками. Почему мне сейчас было почти больно смотреть на Сару? Потому что она была моей дочерью, и, следовательно, в этом заключался некий тайный запрет? Но нет, ведь я испытывал то же самое, глядя на её подружек в Кейпе. Это было какое-то мимолетное ощущение страдания при виде их прелести – уже не девичьей, но ещё и не женской. Бог свидетель, разве не чувствовал я того же в восемнадцать лет или даже раньше, раздевая глазами каждую симпатичную женщину? Но теперь я уже вышел из того юного возраста. Вот в чем разница. Или всё же дело в дочери?
- Всё в порядке? – спросила Сара.
- Не всё в порядке было утром с тобой, - заметил я.
Глаза Сары немного расширились.
- Ах, ты об этом. Я сейчас про то, нашёл ты плавки или нет. Но теперь вижу.
- Да. Как вода?
- Чудесная. Поплаваешь?
- Нет. Сразу после завтрака тяжеловато. Хочу сначала позагорать.
Мы подошли к входу в женскую раздевалку и стали ждать Анни. Взглянув на вышедшую жену, я понял, что примерно такую картину и ожидал. Она надела тёмно-коричневый купальник, очень похожий на тот, в котором была Сара, только с чем-то вроде короткой юбочки. Эта юбочка, видимо, показалась Анни слишком короткой, и она несколько раз её одёрнула.
- Н-да, - произнёс я, когда жена вопросительно на меня взглянула. – Очень хорошо.
Анни слегка покраснела, как обычно, когда я разглядывал её при посторонних.
- Ах ты…! – воскликнула она.
Недоговоренная фраза могла быть какой угодно, но основная мысль была такой: «Чем меньше на мне одежды, тем больше я тебе нравлюсь. Зачем тогда мне вообще обращать внимание на твою болтовню?»
- Ты отлично выглядишь, мама, - сказала Сара. – Правда, правда!
Сара провела нас в дальнюю часть террасы рядом с бортиком бассейна.. Там на надувном матрасике загорала женщина с каштановыми волосами и карими глазами. Заметив нас, она приподнялась, опершись о локоть, и улыбнулась. На вид я дал бы ей лет тридцать или чуть больше. Женщина была в бикини, таком узком, что на мгновение мне показалось, будто его нет вообще. Она была если не красивой, то, по крайней мере, симпатичной. Её тело выглядело немного полноватым, но очень привлекательным. Причем, не только в физическом смысле. В общем, дама представляла собой весьма эффектную картину.
- Привет, Сара, - сказала она.
- Здравствуйте, Луиза. Хочу познакомить вас с моими родителями. Мама, папа, это мадам Роше.
Женщина села и по очереди пожала каждому из нас руку.
– Как дела? – спросила она. - Я видела вас вчера вечером и сразу догадалась, что вы родители Сары.
- Неужели мы так похожи? – поинтересовался я.
- Достаточно, - ответила мадам Роше. – Хотите сразу искупаться? Если нет, то присаживайтесь.
- Благодарю, - сказала Анни и вытянулась в шезлонге.
Мы с Сарой сели на теплый камень между двумя женщинами. В бассейне вдруг послышался всплеск, и над бортиком появилось мальчишеское лицо с курносым носом и глазами мадам Роше. Пареньку было лет двенадцать.
- Сара, я тебя жду, - сказал он. – Ты идёшь?
- Не сейчас. Посижу немного.
- Тогда я тоже.
Мальчик вылез из бассейна, сел рядом с Сарой и спросил:
- Можно, мама?
- Да, Чарльз. Где Леони?
- На маленьком месте с Полем.
- Ты хочешь сказать, на мелком месте? – переспросила женщина, и когда мальчик кивнул, сказала:
- Мой сын Чарльз. Чарльз, это родители Сары.
- Здравствуйте. Мадам, месье, - поздоровался мальчик и церемонно пожал нам руки. - А я о вас знаю.
- Правда? И что же ты знаешь? – поинтересовалась Анни.
- Вы учительница, а месье художник. Правильно?
- Да, - подтвердила моя жена. – Откуда у тебя такие сведения?
- От Сары. Но вы не похожи на учительницу. Совсем.
- Почему это?
- Ну, все учительницы гораздо старше и серьёзнее.
- А ты когда-нибудь видел их на отдыхе? На уроках я старая и серьёзная.
Мальчик с сожалением посмотрел на Анни.
- Правда? А что вы преподаете?
- Английский язык.
- Английский? А разве не все американцы говорят на английском? Я только наполовину американец, и то говорю.
- Как и я, - подтвердила мадам Роше. – Он много слов знает. А ты можешь говорить на английском так же, как Сара на французском?
- Нет, - ответил Чарльз. – Пока нет. Хотя я слышал, как она делает ошибки. Не очень серьёзные.
- Ну, спасибо, - сказала Сара. – В следующий раз поправляй меня.
- Хорошо, - мальчик повернулся ко мне. – Можно задать вам вопрос, месье?
- Я бы расстроился, если бы ты этого не сделал, - пошутил я.
- Вы хороший художник?
- Не знаю. Творческие люди никогда не могут ответить точно.
- Нет, могут! – воскликнул Чарльз. – Мой папа один из самых великих людей искусства в мире. И это знает не только он, а все!
- Тогда он счастливый человек, - сказал я. – Он тоже художник?
- Нет, рисование – один из немногих видов искусства, которым папа не занимается, но…
- Чарльз говорит о месье Барелле, - пояснила Сара и поднялась. – Пошли. Теперь я хочу поплавать.
- Отлично! – мальчик вскочил на ноги. – Вы позволите, месье, мадам, мама?
- Конечно, - разрешила мадам Роше.
- Ради бога, простите, - извинился я, когда Саар и Чарльз ушли. – Я не знал…
- Ничего, ничего, - сказала мадам Роше. – Это неважно.
Она говорила правду. Ведь на мою промашку минуту назад она никак не отреагировала.
- Хотите сигарету? – предложил я.
- Спасибо.
Я тоже закурил и протянул сигарету Анни. Жена избегала моего взгляда. Не из-за возникшей неловкости, а из-за каких-то мыслей. Видимо, таких же, как и у меня. Мадам Барелль, молодая женщина в платье от Фортуни, казалось, чувствующая себя здесь хозяйкой, и, наконец, мадам Роше. Чем-то напоминает зверинец.
Мы затушили сигареты. С улыбкой извинившись, наша новая знакомая опять легла на загорелую спину и продолжила нежиться на солнышке. Я посмотрел на неё и пожалел, что не взял с собой карандаши и бумагу. Женщина мне понравилась. Я чувствовал, что Анни мою симпатию разделяла. Мы встретили здесь первого человека, который выглядел совершенно естественным. Я вдруг подумал о том, много ли общаются друг с другом Сара и мадам Роше. Здорово, если они подружились.
Я вытянулся на надувном матрасике, предоставив солнцу возможность поджарить мое тело, через некоторое время перевернулся на спину, потом сел и вопросительно посмотрел на жену. Анни кивнула, и мы прошли в дальний конец бассейна, где вместе прыгнули в удивительно прохладную, освежающую воду. Я быстро поплыл вперёд, развернулся, остановился, лег на воду лицом вниз и стал следить за игрой солнечных лучей на выложенном голубым кафелем дне. Вдруг подо мной появилась стройная фигурка. Рука начала тянуть меня под воду. Я вырвался на поверхность, отчаянно хватая ртом воздух.
- Не очень-то любезно с твоей стороны.
- Правда? – Сара рассмеялась.
- Правда. Слушай, так неудобно вышло, - я кивнул в сторону загоравшей мадам Роше.
- Ничего страшного, - ответила дочь. – Она не придала этому значения. Все-таки я виновата. Надо было тебя предупредить.
- Да уж. Взаимоотношения между людьми здесь немного запутанные.
- Мне тоже так кажется.
- И долго ты в них разбиралась?
- Нет. Лео рассказал мне все еще до моего приезда сюда. Кажется, он немного боялся меня шокировать.
- Ха-ха. Что за человек этот Барелль?
- Лео? Я уже тебе говорила. Очень симпатичный, умный, интересный.
- Так можно многих охарактеризовать.
- Знаю.
Мы лежали на воде, глядя друг на друга. Сара немного погрузилась, набрала в рот воды и выплюнула её плоской струйкой. В меня она не попала. Хотела, наверное, но не стала целиться. Я догадался, потому что все это она проделала без тени улыбки. Это знак, маска, надетая в священный для женщины момент, предупреждение мужчинам держаться подальше от того, что их не касается, от чего-то запрещённого.
- Хочешь, поплывём на мель и поиграем с детьми?
Это было предложение примирения. Я огляделся. Анни уже вылезла из бассейна около раздевалки, сняла шапочку и сейчас расчесывала волосы.
- Конечно, - согласила я.
Мы подплыли к бортику, где встретились с Леони – младшей копией Чарльза, но женского пола и с глазами более темными, как у Барелля. К нам присоединились еще маленький мальчик Давид – о нём я никого не стал спрашивать – и Поль, который до этого довольно скромно плескался в воде неподалеку от малышни. Мы переиграли во все игры, какие знали – плавание между ногами друг друга, подводные салки и чехарда. Причем, во время последней забавы Сара забралась мне на плечи, а на нее все остальные.
Потом наступило время ланча. Мы решили поесть около бассейна. Появились двое слуг с деревянными блюдами, на которых лежали холодное мясо, цыплята и салат. Кушанья поставили на складные столики в тени от раздевалки. Я захватил с собой полбутылки Мерсо, растянулся на складной кушетке около колоннады, изгибавшейся вдоль обоих концов террасы, и крепко заснул.
Не знаю, сколько прошло времени – мои часы остались в раздевалке – но когда я проснулся, солнце уже зашло за колонны. Значит, было уже около четырех часов. Я сел на кушетке и вспомнил, что до того, как провалиться в сон, видел Анни, которая сидела под пляжным зонтиком и читала журнал. Сейчас у бассейна не было ни её, ни мадам Роше. Вместо них появились новые лица: стройный молодой человек и девушка с льняными волосами, которых мы с женой видели вчера на теннисном корте и в которых я сейчас узнал артистов балетной труппы, темноволосая дама, которая щеголяла в платье от Фортуни, а сейчас надела купальник, а также несколько незнакомых мне мужчин и женщин.
Я снова вытянулся на кушетке, повернулся и увидел Сару. Дочь сидела сзади на тёплом камне, поэтому я её сразу не заметил. Она смотрела на меня пристальным, немигающим взглядом.
- Знаешь, это опасно, - сказал я.
- Что?
- Так пугать отца. Если бы у меня было слабое сердце…
- Прости. Ты хорошо отдохнул?
- Очень, - я спустил ноги на землю. – Давно ты здесь?
- Нет, пару минут. Ты чувствуешь во сне, когда за тобой кто-то наблюдает?
- Обычно да. А ты?
- Тоже. Мне всегда кажется, что в это время я выгляжу особенно ужасно.
- Да нет, наоборот.
- Ну, просто мне так кажется. А потом я начинаю чувствовать себя беспомощной, беззащитной…
- Понимаю. Такие ощущения не из приятных. Атавизм, наверное.
- Не обязательно. Я физической угрозы не боюсь. По крайней мере, не осознаю её. Меня словно нет, а посторонние могут заглянуть внутрь меня, прочитать мои мысли и понять, кто перед ними.
- Ты пыталась проделать такую же штуку со мной?
- Да. Вообще-то я не хотела, но ничего не могла с собой поделать. Ты никогда не представлял себя другим человеком?
- Довольно часто. И что же ты во мне разглядела?
- Не очень много. Во всяком случае, ничего, о чём бы я не знала. Тебя что-то беспокоит?
- Немного.
- Работа?
- И кое-что ещё тоже.
- Например, я.
- Да.
- Надеюсь, я – небольшая проблема. - Ты уж извини.
«Все-таки тут не из-за чего волноваться. Всё отлично», - отметил я про себя, а вслух сказал:
- Забудь. У нас меньше проблем, чем у других родителей. А где мама?
- Там, - Сара кивнула в сторону раздевалки.
- Она уже оделась?
- Нет, но скоро должна выйти.
Сара держала в руках колоду карт, всё время лениво их тасуя. Приглядевшись, я заметил нечто необычное. Карты была больше обычных. И в колоде их было, похоже, тоже больше обычного.
- Гадальные? – спросил я.
- Да.
- Я не знал, что ты взяла их с собой.
- А я и не собиралась. Решила в последний момент.
Сара увлеклась гаданиями около года назад после того, как прочитала поэму Эллиота «Пустошь» и в одном из магазинчиков обнаружила нужные ей карты.
- Зачем они тебе здесь?
- Я рассказала о них детям. Чарльз передал Луизе, а она попросила меня показать ей колоду.
- Ты предсказала ей судьбу?
- Конечно. Все говорят, что только хотят взглянуть на карты, а на самом деле интересуются гаданиями.
- Это произвело на неё впечатление?
- А ты как думаешь?
Сара улыбнулась мне улыбкой мадам Сосострис, самой мудрой женщины в Европе с колодой гадальных карт.
- А ну-ка предскажи мне судьбу.
Улыбка исчезла с лица дочери.
- Но ты же знаешь, что всё это чушь, и не веришь в неё.
- Так и ты тоже.
- Нет. Не совсем. Иногда случаются вещи, которые меня удивляют.
- Например?
- Ну, Лео услышал о картах от Поля и Луизы и попросил меня погадать ему тоже. И первая карта, которую я открыла – характеризующая – оказалась Магом.
- Если ты согласилась погадать ему, почему отказываешь мне?
Сара взглянула на меня, встала и притащила столик.
- Ладно. Тайны меня не интересуют. Это просто развлечение.
Она начала раскладывать карты – жезлы, мечи, чаши – оставляя у себя только козырные.
- Готово?
- Да.
Она перевернула первую карту. Это был Шут – молодой человек в пёстрой тунике, беспечно шагающий с посохом и сумой к краю пропасти. Сара посмотрела на карту, потом на меня.
- Знаешь, а он ведь совсем не дурак.
Я кивнул и сказал:
- Да, в нём дыхание жизни и созидательная энергия.
- А у тебя неплохая память.
- А от кого, по-твоему, она передалась тебе? Давай дальше.
- Следующая карта означает то, что у тебя на уме.
В руках дочери оказался Старший аркан №6 – Влюблённые. Две обнажённые фигуры, тянущиеся друг к другу перед Древом жизни. Над ними парили крылатые существа. На этот раз Сара не подняла на меня глаз. Она слегка покраснела и смотрела только на карту.
- Знаешь, что она значит? – спросила, наконец, дочь.
- Могу себе представить, - сухо ответил я.
Сара явно рассердилась.
- Ты всё в шутку переводишь!
Тонкие нервные руки собрали все карты в колоду.
- Вовсе нет, - сказал я. – Только не с тобой. Не сердись, дорогая.
Сара встала.
- Раз уж ты начала, давай закончим? Что там насчёт следующей карты? Будущее?
Дочь поколебалась, затем, все еще хмурясь, придвинула к себе столик и протёрла его крышку ладонью.
- Вот. Сам доставай.
Я вытащил карту и перевернул её. Двенадцатый аркан – Повешенный. Это был знак перемен: молодой человек с прекрасными волосами, висевший со связанными руками вниз головой, вокруг которой светился нимб.
- Вот спасибо, - сказал я. – По крайней мере, можно не бояться, что утону.
Лицо Сары немного просветлело.
- Ты и это помнишь?
- Конечно. Только отрывками.
Она посмотрела на меня и сказала:
- Мама идет.
Я обернулся. Анни вышла из раздевалки. Она всё ещё был в купальнике и выглядела просто здорово. Впрочем, как и всегда, когда ей удавалось хоть немного загореть. Но сейчас в её глазах застыл тревожный, выжидательный взгляд.
- Привет. Сара тебя разбудила?
- Нет. Да это и неважно. Долго я спал?
- Около часа. Сильно устал?
- Да уж. Но и вино тут свою роль тоже сыграло. Ты довольна?
- Купанием? Вроде бы да.
- А ты, Сара?
- Ой, я готова нырять в бассейн в любое время. Чем хотите сейчас заняться?
- Побеседовать с мистером Бареллем, - ответил я. – Не знаешь, где он?
Тут я заметил, как из глаз Анни исчез тот выжидательный взгляд. Значит, мне это не показалось. Сара посмотрела на нее, потом на меня и сказала:
- Не знаю. Но, наверное, мы сможем его найти… А о чём ты хочешь с ним поговорить?
- Он здесь хозяин, а мы еще даже не познакомились. Нужно поблагодарить господина артиста за гостеприимство.
- Но ты сказал, что хочешь с Лео побеседовать.
- Правильно. Думаешь, у нас с ним нет общих интересов?
- Не знаю.
Лицо Сары опять помрачнело.
- Послушай, дорогая, - вступила в разговор Анни, - ты здесь уже около двух недель. Хотя со стороны мистера Барелля и было очень любезно пригласить тебя сюда, но не можешь же ты оставаться у него в гостях на неопределенный срок.
- Почему? Свободных комнат тут уйма. Лео доволен, что я здесь. Все довольны. Вы же не хотите забрать меня домой. Правда?
- Мы не знаем, - ответил я.
- Но вы не можете этого сделать! – крикнула Сара. – Заставить меня уехать сейчас! У меня ещё целый месяц свободный. Кто знает, когда я ещё сюда попаду? И я не виновата, что мадам Пегно затеяла свой дурацкий ремонт!
- Конечно, - согласился я. – Никто и не говорит, что ты должна вернуться с нами домой. Мы ещё раз поговорим с мадам Пегно, но сначала хотим встретиться с мистером Бареллем.
Сара посмотрела на нас задумчиво, но не враждебно.
- Ладно. Давайте оденемся и пойдем поищем его.
Я оделся раньше и в ожидании стал разглядывать замок. Несколько секунд назад, выходя из раздевалки, я посмотрел на себя в зеркало, убедился, что выгляжу довлольно неплохо, даже лучше, чем обычно (а почему должно было быть иначе после здорового сна?), но почувствовал себя не очень хорошо. Ощущалась какая-то странная слабость. Я вовсе не был уверен, что хочу разговаривать с Бареллем или задавать ему вопросы. Но помимо этого было что-то ещё. Само это место – имение в целом – начало на меня действовать. Хотя когда не очень твердо стоишь на ногах, очень легко почувствовать себя чужим где угодно. А уж здесь тем более. Нет, всё-таки было что-то ещё. Окружающая обстановка приглашала тебя расслабиться, забыть о пустых хлопотах, о неприятностях, отнимающих так много сил и энергии. Рядом Обольститель, который может уладить любую неурядицу. Еда доставляется как по мановению волшебной палочки. Развлечения, приятное общество, даже секс… Если не желаете свою жену, предоставляется выбор. Я все никак не мог успокоиться. Мы проводим жизнь, сопротивляясь земному притяжению. Когда же его нет, и наступает состояние невесомости, с нами происходят странные вещи. А если бы вы жили в такой же борьбе, как я, то стоило бы вам только опустить руки, начались бы ещё более странные события. Но почему так, Карл? Может, чувство вины? Ты виноват в чем-то, Карл? Наверное. А в чем же, Карл? Откуда, черт побери, я знаю? Чувство вины, страх, ощущение опасности, сомнение, недоверие – назовите это как хотите, а потом скажите мне, что все это просто исходит из меня самого. Да, но факт остается фактом: я не могу и не буду снижать сопротивление. Я обязательно должен с чем-то бороться, даже с минутным соблазном расслабиться. Нет, здесь определенно что-то более серьезное. Что-то кружится вокруг меня, не попадая в поле моего зрения…
Анни с Сарой вышли из раздевалки. Я отогнал прочь свое ощущение слабости и приветливо посмотрел на них. Мне уже доводилось рисовать их порознь, но когда-нибудь я попытаюсь написать совместный портрет. Но ни с натуры и ни по памяти. Хочу добиться не схожести, а ухватить их сущность: мягкий, плоский земной свет, поверхностный, примитивный фон, глаза и улыбки в классическом стиле…
Когда мы пошли вдоль бассейна, Поль нас заметил и поспешил к нам, стройный, словно один из молоденьких акробатов Пикассо.
- Ты уходишь, Сара?
- Да.
- А теннис? Сыграешь потом со мной?
- Конечно. Я долго не задержусь. Через полчаса на корте.
Мальчик с облегчением кивнул.
- Отлично.
Мы прошли по дорожке к ступеням террасы и поднялись по ним. Вокруг никого не было. В гостиной мы нашли дворецкого Мортона и симпатичную горничную. Когда Сара спросила Мортона, где Барелль, он пожал плечами и предложил посмотреть в библиотеке. Мы прошли под аркой в холл, проследовали мимо лестницы и оказались перед тяжёлой дубовой дверью. Дочь постучала, подождала ответа, снова постучала и, наконец, открыла дверь. Перед нами была та самая комната, которую я видел вчера с террасы и где Барелль играл на скрипке вместе с квартетом.
- Кажется, его тут нет. Но библиотека стоит того, чтобы заглянуть в неё. Хотите?
Мы прошли вслед за Сарой. Комната действительно оказалась очень уютной. Она была просторнее, чем выглядела снаружи. В ней стояли два стола, книжные шкафы, несколько глубоких кожаных кресел и огромный диван перед камином, над которым висела большая картина с видом городской площади. Художник написал её одновременно в классическом и современном стиле. Косые лучи света и длинные тени говорили о приближающемся вечере – о времени, когда площадь должны были заполнить люди. Но там никого не было. Только в стороне стояли лошади и какие-то странные фигуры без лиц. Они явно чего-то ждали.
В библиотеке висели ещё две картины, причем, обе удивительные: Де Кунинга и Хартиган. Де Кунинг сделал меловой, но казавшийся полным великолепных цветовых оттенков набросок обнажённой фигуры. Хартиган изобразила яркий живописный интерьер. Я разглядывал набросок Де Кунинга, когда Сара произнесла каким-то странным голосом:
- Папа, иди сюда.
Я обернулся. Дочь стояла рядом с одним из столов и смотрела куда-то вниз. Мы с Анни подошли к ней. Жена вдруг вздрогнула, а я почувствовал себя так, будто летел в пропасть. К стене был прислонён холст. Тот самый, который я закончил перед своим проклятым творческим кризисом и один из тех, который мне действительно нравился.
- Господи, как это попало сюда? – чуть ли не крикнул я.
- Видимо, Лео заказал твою картину, и её прислали, - сказала Сара все ещё немного странным голосом.
- Ты хочешь сказать, он купил мой холст?
- Думаю, да. В противном случае Бенсон не стал бы отправлять его Бареллю, логично?
- Логично. Но как Барелль узнал о картине?
- Почему бы ему не узнать? Он слышал о тебе, видел на Новой американской выставке твой «Голубой берег» и решил, что это самое интересное из всего, что там было представлено.
- Но Барелль именно этой картины не видел. Я написал её прошлой осенью, а выставлял в галерее только один раз.
- Я знаю. Мы с Лео говорили о тебе. Он спрашивал о твоих работах. Я рассказала о самой последней и о том, как она мне понравилась.
- Понятно.
Я взял свою картину – холст был довольно больших размеров – и отодвинул её от стола на более освещённое место. Всегда странно смотреть, как с твоим произведением неожиданно что-то происходит. Оно принимает определённую форму в студии, потом как бы взрослеет – днями, неделями, месяцами, иногда годами – и кажется принадлежащим только месту своего рождения. И неважно, удалось оно или нет. А когда ты видишь его где-то ещё – в галерее, в музее – то возникает совершенно иное впечатление. Работа может понравиться больше или меньше, но никогда она не будет выглядеть такой же, как в студии.
Приставив холст к стене, я отступил на несколько шагов и посмотрел на него. Анни и Сара замерли за моей спиной.
- Это очень здорово, Карл, - сказала жена. – Просто очень хорошо.
Я кивнул. Картина, и правда, смотрелась замечательно. Она мне нравилась, хотя Бенсон беспокоился из-за того, что видел в ней первые признаки моего наступавшего кризиса.
(«Ты на самом деле считаешь разумным отойти от стиля, который развивал и благодаря которому стал известным художником, Карл?»
«Какой тут, к чёрту, разум? Я так вижу окружающий мир!»
«Да, понимаю, но…»
- Ни черта ты не понимаешь! Если бы понимал, то сейчас прыгал бы от восторга! Хочешь, чтобы человек продолжал писать то, чего он больше не видит? Я тоже уже почти не вижу! Тебе попадался хоть кто-нибудь, кто не был бы абстрактным экспрессионистом? Неужели не ясно, что теперь это уже просто клише? Господи, да этому стилю уже в художественной школе учат!»)
Тот наш разговор звучал очень красиво. В новый период в творчестве Карла Харриса я сам себе казался отважным мастером. Естественно, я не мог продолжать делать то, что не доставляло мне удовольствия. И все же глядя на свою картину сейчас, спустя несколько месяцев, я признал её удавшейся. Интересная и эффектная композиция: три кружащихся луча притягивали взгляд зрителя к точке их соединения. Цветовая гамма была сильной, яркой, с правильным расположением оттенков. Доставило мне радость и качество графики: символическое солнце красиво балансировало между геральдикой и реальностью, между абстрактным элементом и реальным образом. Но самое главное, этот холст по-прежнему много для меня значил. Каждый штрих на нём остался таким же, каким я запомнил его ещё в своей студии.
Но пока я разглядывал свою картину, радовался, что снова вижу её, что это очень хорошая работа, что она продана в частную коллекцию и теперь не будет висеть на публике, во мне постепенно начало расти удивление.
Во-первых, почему Барелль купил именно моё произведение? Вернее, не просто мое – я уже продал достаточно своих холстов, никак не меньше, чем Де Кунинг или Хартиган – а именно эту картину? Потому что кто-то – Бенсон или лицо, представляющее интересы Барелля – посчитал её наиболее значимой и ценной из всех моих работ? Или все было гораздо проще, как объяснила Сара?
А почему, собственно, тебе это так интересно, старина Карл? Тебе нужно дополнительное признание, выраженное не словесной похвалой, а кругленькой денежной суммой? В точку! Особенно теперь, когда я на седьмом небе от того, что мои картины, наконец, оценили! Ты знаешь хоть одного художника, который достаточно уверен в своих силах и ему наплевать на признание такого рода? И это еще не всё. Если хочешь знать, я могу быть с тобой довольно бесцеремонным. Вот мне интересно, сколько заплатил за мою картину Барелль? Столько, за сколько я предлагал её Бенсону? Больше или меньше? Деньги, деньги, деньги… Качество в их количестве… И какова мера этого количества?
В дверь библиотеки, которая осталась позади нас полуоткрытой, постучали. Мы обернулись и увидели Алана Дугласа – вежливо улыбающегося, сдержанного - в общем, настоящего британца.
- Добрый день, – сказал он. – Надеюсь, я вам не помешал?
- Нет, - ответил я. – Мы искали месье Барелля, заглянули сюда и нашли вот это.
Я указал на свою картину.
- Ах да, - сказал Дуглас. – Её привезли сегодня утром. Прекрасная вещь, мистер Харрис.
- Благодарю. Признаться, я удивился когда увидел здесь свою картину. Как месье Барелль решил сделать такую покупку? Ведь этот покупка, верно?
- Да, конечно. Но как…
- Я хочу сказать, что он же никогда раньше не видел эту картину?
- Нет, - Дуглас по-прежнему вежливо улыбался. – Боюсь, вы слишком скромны, мистер Харрис. Очевидно, патрон знал о вас. Он очень интересуется современной живописью. Что касается причин этой покупки, я уверен, они у месье Бареллля были.
- Понятно.
«Именно эти причины я и хотел бы узнать, но совершенно очевидно, что рассказывать о них ты не собираешься».
- Вы не знаете, где он сейчас? Где нам найти хозяина дома?
- Месье Барелля? Я сам его искал. Думал, что патрон здесь. Значит, он в студии с месье Бэйном.
- С Роджером Бэйном?
- Да. Вы с ним знакомы?
- По его работам. Они прекрасны.
- Уверен, он был бы очень польщен, услышав ваш отзыв. Идете со мной?
- Да. Просто мечтаю встретиться с обоими. Особенно с месье Бареллем. А вы?
Я обернулся к Анни и Саре.
- Наверное, нет, папа, - ответила дочь. – Поль ждет меня на корте.
Анни заколебалась. Если рядом с Бареллем сейчас кто-то был, поговорить на интересующую нас тему нам не удастся.
- Пожалуй, я здесь останусь, - решила, наконец, жена. – А тебе почему бы не пойти?
«Думаешь, меня очень интересует Бэйн? Ты же знаешь, что разговаривать с художниками о живописи для меня как нож острый».
- Хорошо, – сказал я. – Увидимся позже.
6.
То ли студия находилась не очень близко, то ли мистер Дуглас не любил ходить пешком, но когда мы вышли из дома, он направился к белому спортивному автомобилю. Я сел на сидение рядом с ним и почувствовал, будто сижу на земле. Мы покатили по дороге. Машину Дуглас вел очень хорошо, а вот собеседником был таким же, как и пешеходом. Может, это одно из требований к секретарю? В общем, по дороге он не произнес ни слова. Я тоже молчал.
Мы проехали мимо озера почти к самым воротам, повернули налево, обогнули то же самое озеро и углубились в лес. Он не был похож на леса моей родины. Деревья росли здесь очень густо – каштаны, дубы, акации, тополя – а вот кустарника совсем не было. Землю аккуратно вычистили, оставив траву и мох. Через милю мы выбрались на открытое пространство с вздымавшейся впереди скалой. На ней стояло прямоугольное деревянное строение с остроконечной крышей. Стены были выкрашены серебристо-серой краской и сливались с камнями вокруг, а дверь, наоборот, выделялась ярким красным пятном. Мы вышли из автомобиля, поднялись по ступеням и переступили через порог студии. Внутри никого не оказалось.
- Похоже, мы с ними разминулись, - сказал Дуглас. – Если, конечно, они вообще здесь были.
Я кивнул.
- Симпатичное местечко.
- Вам нравится?
Я снова кивнул.
- Очень.
Такой великолепной студии мне видеть еще никогда не приходилось. Крыша высотой футов в двенадцать, особенно крутая у северной стены, была вся застеклена, если не считать одной низкой деревянной панели Пространство наполняли свет и прозрачный воздух. У задней части студии скала обрывалась вниз, и из окна открывался вид на усеянные небольшими рощицами холмистые поля и на линии голубоватых гор. В стороне стояла деревушка из белых домиков с красными черепичными крышами. Над ними возвышался шпиль каменной церкви.
Пол был сделан из дубовых панелей. На нем лежали яркие ковры. Стены сверкали меловой белизной. В студии были кушетка, несколько кресел и магнитофон. В углу поблескивал великолепный старинный камин, украшенный изразцами. Наконец, я заметил огромную чертёжную доску, а рядом с ней мольберт с холстом. Подойдя поближе, я посмотрел на картину. Она была незаконченной, но писала её опытная рука. Туманная серая земля с охряными и темно-коричневыми оттенками напомнила мне Ван Гога, но все же изображена она была не с таким изяществом, как у великого мастера. Конечно, пейзаж ещё не дописан, но…
- Бэйн? – спросил я.
- Думаю, да, - ответил Дуглас. Он не спросил моего мнения о картине, а я не стал ничего говорить и повернулся к чертёжной доске. На ней висела прикрепленная кнопками фотография большой голой стены и мраморной лестницы. Рядом были архитектурные наброски, видимо, одного и того же фрагмента в плане и в перспективе.
- Что это? – спросил я. Ведь все считают художников людьми наивными и несдержанными.
Дуглас подошел ближе, остановился и пояснил:
- Одна из стен в фойе парижского дома мистера Барелля. Ему хочется что-нибудь с ней сделать. Одно время он собирался повесить на неё гобелен, но теперь выбрал специальные украшения.
- Ими и занимается Бэйн?
- По-моему, еще не решено. Они хорошие друзья. Патрон построил студию, чтобы мистер Бэйн мог работать, приезжая сюда, но…
Дуглас пожал плечами.
Мы стояли рядом, не глядя друг на друга, но я чувствовал, как Дуглас краем глаза наблюдал за мной. От его взгляда у меня даже шею начало покалывать. С самого приезда сюда я ожидал чего-то подобного, ждал какого-то знака и теперь получил его. Даже без слов стало абсолютно ясно, что стоило мне только изъявить желание поработать над украшениями для стены, все мыслимые и немыслимые условия будут сразу же предоставлены.
Мы постояли молча еще несколько секунд, а потом Дуглас сказал:
- Прошу прощения за напрасную автомобильную поездку.
- Все нормально. Я люблю посещать студии. Есть надежда, что мистер Барелль с Бэйном вышли прогуляться и вернутся сюда?
- Думаю, это возможно. Хотите их подождать? Могу оставить вам машину или прислать её за вами попозже.
- Спасибо. Да, хочу здесь задержаться немного. До замка не очень далеко, а я люблю ходить пешком.
- Окончательно решили?
Я кивнул.
- Отлично.
Дуглас бросил на меня испытующий взгляд и ушел. На столике перед кушеткой лежали сигареты. Я взял одну, закурил и, услышав звук отъезжающей машины, огляделся. Около двери была незамеченная мной раньше ниша с холодильником и маленькой печкой. Напротив – комната с раковиной, душем и туалетом. Я подошел к окну. Вид был по-прежнему очень интересным, но не столько живописным, сколько отвлекающим. И свет был прекрасным. Он все еще наполнял комнату, хотя стрелки часов уже приближались к пяти. Да, я стоял в изумительном для работы месте. Бывать в таком мне никогда не приходилось. Хотя это неважно. Я трудился - и очень даже неплохо - в холодных квартирах, на пыльных чердаках и в сырых хибарах.
Я глубоко вздохнул, ощутив запах росших вокруг студии сосен и кедров, а потом сделал то, чего мне очень хотелось с момента совершенного несколько минут назад открытия (заигрывание со мной, моё любимое занятие, приятное времяпрепровождение) – подошёл к чертёжной доске. Захватив с собой сигареты и пепельницу, я присел на высокую подставку и ещё раз взглянул на фотографию с окружавшими её набросками. Модное фойе и модная стена. Размеры всех частей проекта диктовались шириной площадки, где лестница разворачивалась и устремлялась вниз. Очень здорово, потому что верхние ступени как бы поднимали центр композиции чуть выше уровня глаз. Площадка была футов двенадцать шириной и около двадцати шести футов высотой до потолка. Скажем, двенадцать на двадцать четыре: ведь нет никакой необходимости брать размер до самого потолка и даже до лепных украшений по его краям. Красивая стена. Я занимался несколькими крупными проектами, но никогда не брался даже за приблизительно такой масштаб. А много ли вообще художников брались за такое?
Я взял лист бумаги, карандаш и автоматически стал рисовать.
«Когда тебе за тридцать… Только уже и не за тридцать. Разве не думал я об этом раньше? Конечно, думал. Когда? Да какая теперь разница? Эта мысль все время возвращается – не один, а много-много раз в год. И с каждым годом число становится больше. Скоро будет сорок пять, а потом пятьдесят. Где же я на самом деле? Сейчас в шикарной студии, в состоянии возбуждения, в стране под название Франция, летом, а не зимой, в конце дня, но не ночью, с пляшущими перед глазами сладкими видениями.
А где я был, если не обращать на все это внимание? Две линии пересекаются в одной точке. Сколько вокруг меня точек и линий? Кто знает? И кто может сказать, что знает? «Помните, смертный человек всегда должен осознавать приближение своего конца. Никого нельзя назвать счастливым прежде его смерти»». Кто, когда, при каких обстоятельствах и в каком смысле сказал это? Солон Крезу, кажется.
Я могу вспомнить, когда все началось. Хорошо, когда? Прямо точно можешь вспомнить? А вспомнишь девочку в школе, к которой ты впервые прикоснулся и которую первый раз поцеловал? (Восьмой? Девятый класс? На уроке истории? Или математики? Во всяком случае, учителя ты не слушал тогда.) На моей парте лежала книга и набросок гипсовой головы римлянина. (Цезарь? Август? Нет, наверное, все же кто-то более поздний). Все было хорошо, и вдруг взрыв бомбы! Бесшумный. Пространство внезапно распахнулось, и я увидел (впервые и навеки, аминь) мир изнутри. Не только голову римлянина (она, кстати, тоже осталась в этом мире), а гораздо большее. Книги, картины, все, что я знал о Древнем Риме предстало передо мной в совершенно ином свете, сконцентрировалось в моем мозгу и пыталось теперь сорваться с кончика карандашного грифеля – имперский порядок, солидность, мощь, арочные мосты и акведуки, прямые как удар меча дороги, здания с тяжелыми колоннами и… Красота? Нет. По крайней мере, не такая яркая. Она римлянам не принадлежала, а была позаимствована у древних греков и стала грубее, тяжеловеснее. С такими изменениями – когорты Цезаря и построенный им мост через Рейн – что-то в ней исчезло, загнило, привело к ожирению и страху. Разве это не заметно по пустым глазам их статуй?
Всё дело в одной голове? В той гипсовой или моей? Тогда я впервые понял, как нужно видеть мир, понял, что именно хочу в нём видеть и чему хочу посвятить свою жизнь.
А потом? Сам знаешь. Учеба в художественном училище. Там на уроках рассказывали не о том, как нужно видеть – этому нельзя научить – а о немного других вещах, о хитростях иного порядка, часто никуда не годных и откровенно неверных. Но из моего воображения никак не исчезала гипсовая голова римлянина ( сущность – если хотите дать название этому явлению. Если видишь ее, значит, знаешь о предмете все. Не постепенно и с трудом добавляешь деталь за деталью, а охватываешь весь образ целиком). Потом был Париж и неплохие работы. (Так, по крайней мере, говорили. Впрочем, пара вещей получилась действительно недурной. Иначе зачем бы Мараису предлагать мне тогда выставиться?) А дальше – дом, Анни, война и ничего, кроме нескольких набросков в письмах. После наступления мира снова дом и еще более мучительное «ничего», потому что у меня вдруг не оказалось ни одной отговорки, а приступить к работе я по-прежнему не мог. Все вокруг выглядело пустым, чересчур ярким, плоским и каким-то недобрым. Напиши я то, что видел, и получился бы у меня мир не детей, а игрушек с круглыми пятнами глаз, розовыми овалами щек и деревянными, оловянными или еще того хуже пластилиновыми телами.
И что было потом? Мир настоящих детей, школа (Как Сара станет относиться к нам когда пойдет учиться? Или учиться будем мы, родители? На самом деле дочь тогда совсем не изменилась), начало познания, новый взгляд (Господи, какие чудесные ребята! Чудесные, интересные, яркие, свежие, свободные… Эх, если бы у меня было все это в их возрасте, и мне не пришлось бы рисовать коробки да восковые яблоки? Приходит время нового поколения, это точно. Посмотрим. Выходов ведь все равно много).
Снова вопрос, что потом? Ты слышал слова Дугласа? «Боюсь, вы слишком скромны, мистер Харрис. Очевидно, патрон знал о вас». Конечно, музеи и галереи… В Европе проходят разные выставки американского искусства. Думаете, меня только деньги интересуют? Хотя что в них плохого? Что плохого в автомобиле, которому нет еще десяти лет, и в спокойствии за образование Сары?
Но есть другие вещи… условности. У тебя свое видение мира, свои чувства, своя манера работы. И все это очень здорово, очень интересно. Очень-очень. Но несколько проклятых ценителей живописи достают свои чековые книжки, а ты оглядываешься на то, что пишут, выставляют, продают другие ребята, и говоришь: «Какого чёрта! Ведь я пишу не для себя, верно? Если люди хотят вот этого, то, может, я ошибаюсь?» Немного меняешь свой стиль и…
Следующая стадия – это когда тебе как будто кость в горло попадает. Хочешь вырваться на другую сторону и вдруг понимаешь, что борешься не только с самим собой, а еще и с миром Бенсонов. И никто не посоветует, что делать дальше.
Сигарета в моих пальцах догорела, и я выбросил окурок.
Ладно, давай пока тут разберемся. Форма, контур, край наружной стороны продиктованы линией лестницы, а размер – шириной площадки… Нечто вроде окна или арочной ниши, коридор или даже тоннель, ведущий в заднюю часть здания. (Опять голова римлянина? Эта арка римская, а не готическая. Возможно. И что из этого? Хватит отвлекаться. Работай!) Отдельные части проекта должны иметь какое-то отношение к Бареллю. Ведь это его дом. Впрочем, не только его. Я думал вчера об этом. Кто он? Пьеро, Арлекин, Панч, Тиль Уленшпигель… Подойдем с другой стороны. Греческий стиль? Да, но только ранний. Еще до Диониса. Примитивный, как в горных селениях. Надо перечитать Гаррисона и Конфорда. Кое-что я ведь помню: Фаллос, жезл Вакха…
Постепенно проект начал собираться перед моими глазами в единое целое. Очень важен, конечно, цвет. Наверное, даже больше всего важен. Он изменяет акценты, создает контрасты. Например, вот здесь яркий красный, чтобы отвлечь взгляд. А здесь в двух местах голубой. Получится нечто вроде павлина, если добавить легкой зеленцы. Правда, точно ничего нельзя сказать, пока не увидишь задуманное на холсте. И даже потом несколько раз возвращаешься и находишь ошибки. Но начало уже положено.
Я поежился, как делал всегда, когда волновался, и снова закурил.
Да, в этом определенно что-то есть…
«Вы слышали? Бенсон сказал мне на прошлой неделе. И в «Таймс» тоже что-то писали. Да, старина Карл. Все началось со стенных украшений, которые он сделал для Барелля. Черт возьми, как ему это пришло в голову? Я знаю. Его дочка встретила Барелля… прошлым летом и гостила некоторое время в его замке. А, теперь понятно».
Я смял сигарету в пепельнице, посмотрел на обезображенный окурок, разорвал лист бумаги со своими набросками, скатал его в шарик, бросил в корзину под чертежной доской, поднялся и вышел из студии, осторожно прикрыв за собой дверь.
7.
К замку я вернулся через полчаса. Можно было дойти и быстрее, но мне захотелось несколько раз остановиться, чтобы полюбоваться озером и островком с беседкой. К себе в комнату я не пошел и свернул на усыпанную гравием дорожку, потому что услышал доносившиеся с кортов голоса. Один корт был пуст, а на другом играли Поль и Сара. С краю под зонтиком сидела Анни и наблюдала за ними.
Дочь помахала мне рукой и стала подавать. Мяч попал в площадку, но отскочил не очень сильно. То ли Сара устала, тот ли у неё сегодня выдался неудачный день для тенниса. Она была нестабильным игроком: иногда прекрасно выполняла все удары, хорошо двигалась, постоянно попадала в площадку, отбивала или, по крайней мере, старалась отбить каждый мяч, а иногда вдруг становилась безразличной, будто забывала зачем взяла ракетку и что с ней нужно делать.
Увидев меня, Анни улыбнулась и спросила:
- Что-то случилось?
- Нет, ничего.
Жена внимательно изучала мое лицо, но я не дрогнул под ее взглядом.
- Я уже начала волноваться, куда ты исчез. Дуглас давно вернулся.
- Я знаю. Барелля в студии мы не застали. Я подождал его там, но без толку, и пришел сюда.
- А он здесь.
- Барелль?
- Да. Появился почти сразу после того, как вы уехали, поиграл с Сарой и Полем, а несколько минут назад ушел обратно в замок.
- Понятно, - я почему-то этому не удивился. – Ты с ним говорила?
- Конечно. Он спросил о тебе, кажется, немного расстроился, что не застал тебя, и извинился за свою постоянную занятость, никак не позволяющую нам познакомиться.
- Ха-ха. И как выглядел великий актер?
Анни пожала плечами.
- Не знаю даже. Как тебе сказать… Он даже более приятный человек, чем я ожидала. И оказался моложе, но… В общем, скажем так: Барелль очень любезный и внимательный хозяин.
Жена умела распознавать людей так же быстро и точно, как я, но была гораздо более осторожна в оценках. Особенно сейчас.
- Ты говорила с ним о чем-нибудь важном?
По быстро повторяющемуся стуку мяча я понял, что Сара и Поль увлеклись розыгрышем, но все равно задал вопрос как можно тише.
- Нет, я решила, что место и время неподходящие. Дети ждали Барелля на корте. И ещё я не хотела начинать разговор без тебя.
Я кивнул.
- Думаешь, он в замке сейчас?
- Должен быть там. Ушел совсем недавно.
Мы с Анни смотрели друг на друга.
- Хорошо, - наконец, сказал я. – Идем.
Анни поднялась. Мы сказали Саре, что уходим, и пошли по выложенной плитками дорожке к ступеням террасы.
- Как она вела себя при Барелле? Ты говорила, что сможешь что-нибудь понять, когда увидишь их вместе.
- Да, но не смогла.
- Вообще ничего?
- Вообще. Трудно сказать, о чем Сара думает, что чувствует.
- А когда-нибудь это было легко?
- Наверное, нет. Но теперь-то особенно. Я думаю, она знала, что Барелль придет, и совершенно этому не удивилась.
- Тогда почему ничего не сказала? Почему позволила мне уехать в студию?
- Она могла не знать точно. Или решила, что ты хочешь прогуляться.
- И ты в это веришь?
Анни посмотрела на меня и отвела взгляд.
- Да нет, конечно.
Мы поднялись по ступеням и услышали гул голосов. Казалось, где-то впереди была целая толпа. В столовой и гостиной около двадцати человек с бокалами в руках переговаривались между собой. Мы с Анни задержались на террасе. Двое слуг в белых пиджаках стояли в углу столовой и готовили напитки.
- Интересно, здесь это постоянно происходит? – спросил я.
- Наверное.
- Хочешь выпить?
Анни кивнула, и я прошел в бар и взял два бокала с виски. Мы направились в гостиную. Большинство людей находилось здесь. Они стояли отдельными группами. Анни прикоснулась к моей руке в тот самый момент, когда я и сам увидел Барелля. Он стоял около камина и беседовал с двумя мужчинами. Первый был высоким, мощным господином в темном костюме и в очках с роговой оправой. Второй, с волосами песчаного цвета, широким лбом и длинным подбородком, выглядел моложе. На хозяине дома были белоснежные фланелевые брюки, голубая куртка и шарф. Прекрасные длинные волосы слегка поседели на висках, но почему-то не старили его, а даже какбудто убавляли возраст. Барелль оживлённо жестикулировал и был единственным человеком в комнате без бокала в руках.
Видимо, он почувствовал на себе наши взгляды, обернулся, слега покраснел, что-то сказал собеседникам и направился к нам.
- Мистер Харрис?
- Да.
- Очень рад вас видеть. Я уже имел удовольствие встретиться с миссис Харрис около корта.
Мы пожали руки. Барелль был ниже меня ростом, но так преподносил себя, что я понял это только потом. Ему очень шел загар. Если бы не несколько морщин и небольшие мешки под глазами, он выглядел бы лет на сорок, не больше.
- Я знаю. А мы с мистером Дугласом ездили в студию. Он думал, что в там.
Барелль улыбнулся.
- Прошу прощения. Боюсь, меня здесь немного трудно найти. Но я рад вашему приезду. Вот два человека, с которыми стоит познакомиться.
Барелль подвел нас к камину.
- Мистер и миссис Харрис, - сказал он. – Сэр Айвор Трент и мистер Роджер Бэйн.
Итак, мужчиной с волосами песчаного цвета оказался Роджер Бэйн. Я почему-то догадался раньше. А сэр Айвор Трент? Имя я слышал. Академия современного искусства? Я не был уверен и не знал, что он очень крупная фигура в Британии.
Я по очереди пожал обоим руки.
- Очень надеялся на встречу с вами, мистер Харрис, - сказал сэр Айвор. – Месье Барелль сказал нам о вашем приезде. Конечно, мы хорошо знакомы с вашими работами.
- Правда?
- Да. Я видел несколько ваших картин прошлой зимой вы Нью-Йорке. И одну в салоне около года назад. Когда вы собираетесь порадовать нас здесь своей персональной выставкой?
- В ближайшее время. Уже готовлюсь.
- Ах так? Отлично. Обязательно загляну на неё.
- Мы видели еще одну вашу картину, которую купил Лео, - сказал Бэйн. – Очень интересная работа.
Я кивнул и сказал:
- А мне случайно представилась возможность взглянуть на вашу незаконченную работу в студии. Тоже очень интересная.
Бэйн бросил на меня быстрый взгляд.
- Спасибо. Знаете, она еще грубовата, не дописана.
- Да, да, я видел.
Барелль наблюдал за нами со стороны и слушал. Его лицо абсолютно ничего не выражало, хотя наше общество он разделял с заметным удовольствием. Вдруг актер крикнул:
- Месье Торсин! Друг мой дорогой!
Мы обернулись. В комнату вошел невысокий смуглый мужчина с острыми чертами лица, который сидел вчера рядом с нами на балете. Барелль пожал ему руку еще теплее, чем мне, обнял его за плечи и подвел к нам.
- Месье Торсин из ЮНЕСКО, - объявил хозяин дома и представил вновь прибывшему всех нас.
- С мистером и миссис Харрис мы уже познакомились, - сказал месье Торсин. - Хотя и не официально.
- В нас извините? – спросил Барелль, беря его под руку. –Эмиль приехал вчера, но у нас еще не было возможности встретиться… Хотя поговорить у нас есть о чем.
- Конечно, - сказал сэр Айвор.
Барелль с Торсином отошли в сторону, и два англичанина почти сразу тоже нас оставили. Мы с Анни переглянулись. Жена уныло приподняла брови.
Да, вот так-то. Теперь ты с ним встретился и в то же время на встречу это не очень похоже. Ловкий господин! Конечно, он понимал, что мы хотим с ним поговорить. Барелль абсолютно уверен в себе? И ли тут что-то ещё скрывается? Мы стремимся поговорить с ним на единственную лишь тему, и это помогает ему маневрировать?
Я вдруг разозлился и, пока еще не решив, что скажу дальше, крикнул громче, чем хотел:
- Мистер Барелль!
Актер остановился и удивленно оглянулся. Многие в комнате уставились на меня. Теперь у меня выбора не было. Я должен был пройти через это. Ноги понесли меня навстречу хозяину дома.
- Ради бога, извините, но мы тоже приехали вчера и очень хотим с вами поговорить. Не уделите нам несколько минут? Если месье Торсин не возражает…
- Нет, конечно, - услужливо ответил месье Торсин. – Пожалуйста.
Благодаря этому любезному жесту теперь Барелль был, наконец, свободен.
- Очень жаль, - пробормотал актер. – Я не очень понимаю… Наверное, вы хотите поговорить со мной о чем-то личном?
Я кивнул.
- Тогда, может, нам лучше выйти на террасу?
Барелль пошел вперед. На террасе никого не было. Он остановился возле перил и вопросительно посмотрел на нас. Очевидно, что актер не курил, не пил спиртного, был уверен в себе и не нуждался ни в какой поддержке общества, однако, похоже, был не очень уравновешенным типом. Если сравнивать с нами…
Отлично. Ты этого так хотел. И что же собираешься теперь сказать?
Анни пришла мне на помощь.
- Мы хотели поговорить с вами о Саре.
- Да? – актер выжидательно смотрел на нас.
- С вашей стороны было очень любезно пригласить девочку погостить в вашем замке. И нас тоже. Но она не может оставаться здесь дольше нас.
- Почему?
- Во-первых, хлопоты…
- Моя дорогая миссис Харрис, теперь, вы , видимо, знаете, насколько велико мое имение, как много в замке комнат и слуг. И даже если бы их было меньше, это не имело бы значения. Никаких хлопот. Мы – дети и я –очень признательны вашей дочери за то, что она гостит у нас. Кстати, и вам тоже. Как вы, вероятно, знаете, Роджер Бэйн проводит здесь месяцы, но сегодня он уезжает и…
- Очень любезно с вашей стороны, - прервал его я. – Но, боюсь, это невозможно.
- У вас еще какие-то сложности?
- Нет.
- Но тогда…
- Мы просо не можем, вот и все.
- Понимаю.
Барелль не оказывал на меня никакого давления. Голос его оставался прежним, но я вдруг ощутил сильную неловкость.
- Хорошо. Видимо, у вас есть на то причины, и я уверен, что они важные, но почему вы против того, чтобы Сара осталась здесь? Насколько я понимаю, ей нужно вернуться в Штаты к началу сентября…
- Верно, - подтвердил я. – Но неужели вы не видите разницы между домом мадам Пегно и вашим замком?
Барелль на минуту задумался.
- Да, - сказал он, наконец. – Полагаю, да. Но я догадываюсь только о двух причинах вашего несогласия. Первая – вы заплатили мадам Пегно. Но у вас перед ней нет никаких обязательств. Вторая – вам кажется, будто Сару здесь подстерегает опасность. Я имею в виду её репутацию.
- Ладно, - сказал я. – Допустим, нас действительно волнуют именно эти две вещи.
- Уважаемый мистер Харрис, - актер улыбнулся, - насчет обязательств перед мадам Пегно можете не волноваться. Мы были бы очень вам обязаны, если бы вы позволили вашей дочери остаться. Что касается второго пункта, то я не очень хорошо знаком с американским понятием морали. Во Франции и Англии оно не менее высокое. Уверяю вас, тут совершенно не из-за чего беспокоиться. Кроме того, девочка здесь не одна. Её постоянно сопровождают…
- Могу я задать вам один вопрос, мистер Барелль? – спросила Анни. – Почему это для вас так важно? Почему вы так стремитесь оставить Сару у себя?
- Почему? – удивленно переспросил актер. – Разве не понятно? Частично из-за детей. Они девочку обожают. Но главным образом, ради себя. Я люблю ее, очень сильно люблю. И хочу на ней жениться.
Когда мне было лет десять, я видел страшный сон, будто нахожусь в запертой комнате горящего дома и не могу выбраться. Тогда действительно случился пожар, но не такой страшный по масштабам. Когда я проснулся, вокруг был густой дым. Моим первым чувством было желание снова заснуть. Мне казалось, что тогда дым исчезнет. Приблизительно то же самое я ощутил сейчас и поэтому даже не попросил Барелля повторить его слова. Актер стоял совершенно невозмутимый, собранный и смотрел на нас. Я понимал, что должен как-то отреагировать, но вдруг Барелль посмотрел куда-то мимо меня.
- Да, Алан?
Мы с Анни обернулись. Около французских дверей стоял Дуглас. Интересно, как давно он там стоял?
- Простите, мистер Барелль, - сказал секретарь. - Сэр Айвор и мистер Бэйн собираются уезжать. Они хотят с вами попрощаться.
- Конечно, - сказал актер. – Вы уж меня извините. Господа спешат в Тулузу к поезду, и у них осталось мало времени. Кроме того, вам, наверное, нужно поговорить наедине. Мы скоро вернемся к нашей теме.
Кивнув нам, Барелль скрылся в доме вслед за Дугласом.
8.
Мы стояли на террасе, облокотившись о перила и смотрели вниз в сад. В моем бокале осталось еще немного виски. Я допил его и закурил.
- Дай мне тоже, - попросила Анни.
Я дал ей сигарету и сказал:
- Последняя. Нужно раздобыть где-нибудь ещё.
- Думаю, здесь любой тебя угостит.
- Да.
Я протянул Анни зажигалку и впервые после ухода Барелля посмотрел ей в лицо. Между бровями у нее появилась едва заметная морщинка
- Господи,..- пробормотал я.
Жена молчала.
- Никогда ничего такого и представить себе не мог. Он действительно это сказал?
Анни кивнула.
- Ты… знала… или, может, догадывалась?
Она задумалась.
- Не уверена. Мне приходило в голову… Девочка ведет себя странно с самого нашего приезда. И Барелль тоже. Но знать… Или поверить в это…
Анни покачала головой.
- И что нам теперь делать?
- Не знаю.
- Что значит, не знаю? Хочешь сказать, что собираешься отнестись к этому серьезно?
- А ты так не считаешь?
- Конечно, нет!
- Ладно. Надо поговорить с Сарой и узнать её мнение.
- Зачем? Дело касается только нас. Она ещё ребенок!
Анни искоса взглянула на меня.
- Правда? Во всяком случае, раз речь идет о ней, значит, нам надо посоветоваться всем вместе.
- Наверное, ты права. Хорошо.
Жена допила виски и поставила бокал на столик. Мы прошли вдоль террасы к ступням, которые вели к кортам, и увидели поднимающихся по ним Сару и Поля. Дочь несла ракетку под мышкой. Мы остановились.
- Привет, - сказала Сара.
Её юное лицо раскраснелось, а на лбу и на верхней губе выступили капельки пота.
- Здравствуй, дорогая, – поздоровалась Анни. – Как успехи?
- Нормально. Я выиграла первый сет, играла почти на равных во втором, но потом устала, и мы согласились на ничью.
- Не на равных, - возразил Поль. – Она выигрывала три – один. Но второй сет я, наверное, взял бы потому что не очень устал.
- Так вот почему вы вничью сыграли, - сказал я.
- Вы на самом деле так считаете?
- Нет, - я с усилием улыбнулся. – Шучу.
- О, - мальчик с облегчением вздохнул. – Я понял.
- Хорошо, что вы возвращаетесь, - сказала Анни. – Я тебя уже давно не видела. Чем собираешься заняться?
- Пойду приму душ и переоденусь к ужину. А что?
- Мы поднимемся с тобой. Нам поговорить нужно.
Сара посмотрела на мать, потом на меня. Пристальный, оценивающий взгляд.
- Ладно, - тихо сказала она. – Ты извини нас, Поль.
- Конечно, - ответил мальчик. – Спасибо за теннис.
Он поклонился совсем как взрослый.
Мы поднялись пот лестнице и, не сговариваясь, прошли в нашу комнату. Почему? Там была более официальная обстановка, чем у Сары? Дочь села на пол перед камином. Скрестив ноги. Анни опустилась в кресло рядом с кроватью. Я остался стоять. Мне казалось, если я буду ходить, станет легче. Сара опять посмотрела на нас.
- Мы наконец-то встретились с мистером Бареллем и немного поговорили, - начала Анни.
- Ты же видела его около корта.
- Да, я видела, а твой папа нет. И мы тогда не поговорили. То есть поговорили, но не по-настоящему.
- О чем?
- Ты уже нас спрашивала, когда мы вылезли из бассейна и пошли искать мистера Барелля.
- О том, что я живу здесь?
- Правильно.
- Ну и?
- Мистер Барелль был очень любезен, сказал, что мы доставим ему огромное удовольствие если разрешим тебе погостить у него еще немного. Он и нам предложил пожить здесь. Но…
Анни первый раз заколебалась, посмотрела на меня и продолжила:
- Когда мы спросили у него, почему он так стремится задержать тебя в своем замке, почему это для него так важно, он… Он сказал, что любит тебя… очень любит… и хочет на тебе жениться.
Я наблюдал за Сарой. С самого начала. Не знаю, какой я ожидал от нее реакции, но она вообще никак не отреагировала, не удивилась, не разволновалась, а только немного задумалась и пробормотала:
- А, занятно…
Я сел на кровать и спросил:
- Что ты хочешь этим сказать?
- Только то, что сказала.
- Барелль когда-нибудь говорил тебе о своих чувствах?
- Нет.
- Тогда что же тебе кажется занятным?
- Не знаю. Кажется, и все. Я иногда замечала, что он как-то странно смотрел на меня. А еще чаще было странно, когда он на меня не смотрел. Как будто… В общем, на свидании с мальчиком всегда понятно, когда он собирается тебя поцеловать.
- Если бы ты нам не сказала… Барелль пытался тебя поцеловать?
Сара несколько секунд спокойно смотрела на меня.
- Ладно, забудь, что я сказал, - извинился я, встал и начал ходить по комнате.
- Ты что-то ищешь? – спросила Сара.
- Да, сигареты.
Она тоже поднялась на ноги.
- Должны быть где-то здесь, - она подошла к столу и открыла ящик. – Вот.
Я подошел и увидел пачек шесть. Английские и американские сигареты. Я стоял в нерешительности. Ведь они принадлежали Бареллю. С другой стороны, я не стал бы раздумывать, если бы одна из пачек была открытой. И какая разница между курением сигарет хозяина дома и поглощением его еды с его же различными напитками? Я закурил. Сара вернулась к камину и села на пол, повернувшись к матери.
- Что ты о нем думаешь? – спросила Анни.
- О Лео?
Дочь ответила не сразу.
- Не знаю.
- Ну, у тебя должны же быть какие-то мысли.
- Должны, но их нет. Когда мы с мадам Пегно встретили его в Озюре, то едва обменялись с ним парой слов. Не потому что я благоговела перед ним, а просто потому что удивилась. Я хочу сказать… Ну, есть люди, чьи имена значат очень много. И их уже трудно воспринимать как реальных. Например, Форстер, Эллиот или даже Сартр. Наверное, Лео заметил, какое произвел на меня впечатление, потому что когда мы потом опять встретились у месье Фернье, он уже не представлялся окружающим, как известная личность. Мы стали говорить о самых обычных вещах: о теннисе, плавании и школе…
Сара взяла паузу. Мне уже приходилось видеть дочь в похожих ситуациях дома или в гостях у моих друзей, поэтому я знал, что сейчас она была искренна. Ей приходилось встречаться со многими знаменитостями – художниками, писателями, актерами, которые к нам приходили. Так что вряд ли она попала бы под чары даже самого Барелля. Чаще всего дочь в их присутствии вела себя тихо. Нет, пассивной она не была. Сара всех внимательно слушала, вступала в разговор только когда к ней обращались, и делала весьма разумные замечания. Её сдержанность без тени робости производила на гостей впечатление. На уважаемых людей.
- А потом? - спросила Анни.
- Потом Лео пригласил меня сюда поиграть в теннис. Тут я уже относилась к нему, как к знакомому. Он был очень привлекательным, любезным господином, с которым мне уже дважды приходилось встречаться и который сердечно ко мне отнесся. Хотя это был сам Барелль, а роскошное имение принадлежало ему, я не чувствовал никакой связи между ним и тем другим Брарелем, о котором писали в газетах и журналах. Только потом, приехав сюда, я поняла всю сложность и очарование Лео. И в то же время какую-то грусть….
Сара снова замолчала.
- Ты так и не ответила на мой вопрос, - напомнила Анни.
Дочь взглянула ан мать из-под своих длинных ресниц.
- Да, ты просто хочешь выяснить, люблю ли я его? Не знаю. Правда, не знаю. Что ещё сказать?
- Обычно тебе не было трудно выражать мысли, - заметил я.
- Ну… теперь иногда встречаюсь с мальчиками. И хотя мне некоторые из них нравятся, нравится гулять с ними, даже целоваться, но вряд ли я люблю кого-то из них. Во всяком случае, я не испытываю ничего похожего на любовь…
- Конечно, - сказал я. – Вот поэтому все так нелепо и выглядит. Мы должны обсудить с тобой заявление этого Барелля, но…
- Почему нелепо?
- Потому что нелепо. Потому что в некоторых вещах ты уже вполне взрослая, а в некоторых ещё ребенок. Пройдет много времени, сменятся твои впечатления от нескольких мужчин перед тем, как ты поймешь, кто тебе нужен и кого ты ищешь.
- Ты говоришь о сексе? – спросила Сара с невинным выражением на лице и искренним любопытством в голосе.
- В том числе, - ответил я. - Но еще и о других вещах тоже. О том, какими должны быть взаимоотношения между людьми.
Сара кивнула и сказала:
- Правильно. Но он это знает.
- Он?
- Лео.
- При чем тут Барелль. Речь о тебе.
- Ну да. Я с тобой согласна и считаю, что нет большей глупости и опасности, чем когда молоденькие девушки выходят замуж, не имея никакого представления о взрослой жизни, но мне непонятно, как это связано с нашим случаем. Ведь в мире совсем немного мужчин, которые опытнее Лео в отношениях с женщинами..
- Вот именно! - чуть ли не выкрикнул я. – Вот почему все это выглядит настоящим безумием! Не просто потому, что Барелль женился бог знает сколько раз и у него бог знает сколько детей. Ты понимаешь, какая у вас разница в возрасте? Он годится тебе в отцы! Да даже мне!
Сара побледнела. Казалось, все краски сошли с лица дочери.
- Тебе обязательно нужно было про это сказать? – спросила она, сдерживая раздражение.
- А что? Ведь это же правда, не так ли?
- Может быть, но она отвратительная, - Сара вскочила на ноги. – Хочешь знать, почему я никогда не завязывала серьёзных отношений – по-настоящему серьёзных – ни с одним из знакомых мальчиков? Почему я все время находила в них маленькие недостатки – ограниченность, равнодушие, скуку и так далее? Да потому что, осознанно или нет, я всегда сравнивала их с тобой. Вот почему я так отношусь к Лео. Он первый в моей жизни мужчина, который почти так же прекрасен, как ты. Что же теперь делать? Мне жаль, - она взяла свою теннисную ракетку и пошла к двери. – Первый раз я не просто в тебе разочаровалась… Мне даже за тебя немного стыдно.
- Подожди минуту…- сказал я.
- Нет. Извини…
Сара ушла. Я повернулся к Анни. Жена на меня не смотрела. Она вообще ни на что конкретное не смотрела.
- Может, и правда не стоило говорить ей такие ужасные вещи? – спросил я.
Анни пожала плечами.
- Вполне очевидно.
- Ну и что теперь?
Жена встала.
- Ты куда?
Она не ответила, а только поинтересовалась:
- Переоденешься к ужину?
- Наверное.
- Тогда почему бы не прямо сейчас?
И Анни тоже ушла. Я несколько секунд постоял, подумал и решил, что ситуация возникла забавная и раздражающая одновременно. И все-таки какая именно? Хотя зачем об этом думать? Разве ситуации не могут быть и забавными и раздражающими? Женщины мои поступали так со мной нечасто, заставляя меня чувствовать себя неуклюжим и глуповатым мужиком. Но все же когда такой шанс предоставлялся, они им пользовались. Так почему бы им не обидеться на мои слова? А почему бы и мне не обидеться? Раз я отстранен от дела полностью, значит, можно на меня злиться?
Неужели здесь кроется нечто большее? Неужели женщины почувствовали что-то ещё – внутренне, духовное, понятное только им – то, чего не осознавал я? Из-за путанных высказываний Сары я сам запутался? С одной стороны, слышать её слова обо мне было приятно, хотя в голосе дочери звучала злость и скрывался острый металлический крючок, подобный жалу скорпиона. Но с другой стороны, я так отозвался о Барелле из-за досады. Меня бесила его свобода любить Сару?
Я снял пиджак, рубашку и бросил их на кровать.
Как бы поточнее выразиться? Насколько я знал (и мне уже приходилось несколько раз размышлять над этим), в моей любви к дочери, конечно же, не было ничего… ничего физического. Я всегда радовался – даже больше Анни – когда замечал, что Сара проявляет интерес к какому-нибудь мальчику. Но между мальчиками и Бареллем была существенная разница. Я не мог состязаться с великим актером так же, как и мальчики не могли состязаться со мной? Наверное. Но сейчас я знал только одно: при мысли о них – о Саре и Барелле – по всему моему телу пробегала судорога. Хотелось что-нибудь схватить и расколотить.
Я снял оставшуюся на мне одежду, прошел в ванную и, глядя на себя в зеркало, подумал, чем мне пришлось сегодня заниматься. Утреннее бритье. Почти весь день купание в бассейне. Да черт со всем этим!
Я принял душ, надел чистую рубашку и темный костюм. Анни не возвращалась. Я взял открытую пачку сигарет, вышел в коридор, подошел к комнате Сары и постучал.
- Да? – послышался голос.
Я открыл дверь и увидел своих женщин. Анни и Сару. Дочь сидела на кровати, жена в кресле. Похоже, они уже давно молчали. Сара не отрываясь смотрела в пол.
- Ты будешь переодеваться? – спросил я Анни.
Она посмотрела на дочь, потом на меня и ответила:
- Да. Ты можешь идти. Мы скоро спустимся.
- Отлично.
Я закрыл дверь. Серьезное лицо жены и застывшее страдание на лице дочери. Ох, Сара, Сара, милая моя дочка, за короткий строк ты так много раз менялась: крошка, рыбка, амфибия, беспомощное новорожденное дитя, ребенок, подросток, школьница. И что теперь? Эту часть проблемы ты пытаешься сейчас решить? Потому что ты еще не женщина. Ладно, не сформировавшаяся женщина. Мысленно оглянувшимся назад, я вдруг понял – моя девочка никогда не соответствовала никакому образу и выглядела либо моложе, либо старше своих друзей. Иногда так, а иногда так. Часто казалось, будто она знала вещи, которые не знали другие, и не имела ни малейшего представления о тех вещах, которые все считали совершенно естественными. В этом и заключалась сущность ее прелести: смесь мудрости и невинности, знаний и неведения. Вот что хотелось мне уловить, когда я собирался написать совместный портрет Сары и Анни. Две стороны одного и того же, одновременно соответствующие и противоречащие друг другу, как на одной из картин Пикассо.
Я вспомнил, что какое-то дерево (слива, кажется) даст хороши урожай, если старую ветку привить к молодому побегу. То же самое произошло и с моей дочерью? Это результат того, что ребенок проводил слишком много времени не с нами? Если так, то сколько времени после прививания займет превращение двух растений в одно? (И даст потом плод? Или нет?)
Я спустился в столовую. Перед баром стояли небольшие группы людей. Опять появились различные блюда. Некоторые из гостей сидели за небольшими столиками и в комнате и на террасе. Интересно, они никогда не ели вместе за большим столом? Видимо, нет, потому что люди приезжали к Бареллю в самое разное время.
Я прошел к бару, взял бокал, на минуту задержался, огляделся и увидел несколько уже знакомых мне лиц: двоих мужчин, которые разговаривали вчера с медноволосой девушкой, но теперь стояли без нее; пару из балетной труппы; мадам Роше, разговаривавшую с коренастым бородатым господином за столиком около французских дверей; Торсина и даму, которая была с ним на балете. Когда я кивнул последнему, он ответит тем же и поинтересовался:
- Хотите к нами присоединиться?
- Благодарю.
Я присел за столик.
- Дорогая, хочу представить тебе мистера Харриса, американского художника, - сказал Торсин и обратился ко мне. – Моя жена.
- Очень рад с вами познакомиться, - любезно произнес я.
- Но мы уже встречались, - сказала дама с более заметным чем у мужа акцентом. – Вы ведь сидели рядом с нами вчера на балете, не так ли?
- Да, - я повернулся к Торсину. – Чувствую, мне нужно принести вам извинения.
- За что?
- За вмешательство в вашу беседу с мистером Бареллем.
- Ах, это… Я убежден, что у вас к хозяину дома было неотложное дело.
- Да, было. Надеюсь, вы поговорили с ним потом?
- Пока еще нет. Он ушел вместе с сэром Айвором и мистером Бэйном и еще не вернулся. Но времени много. Я встречусь с ним или сегодня вечером, или завтра. А ваша жена к нам присоединиться?
- Да, и дочь тоже. Они одеваются и скоро спустятся
- Прекрасно. Кажется, вашу дочь я видел. Очень красивая молодая леди.
- Благодарю вас.
Жена Торсина все еще ела, медленно и с удовольствием. Сам он уже насытился, наклонился ко мне и тихо спросил:
- Скажите, правда ли, что Барелль вел переговоры со шведским режиссером Ингмаром Бергманом? Якобы они собираются совместно снять фильм.
- Не знаю. Ничего такого не слышал. Кажется, мистер Барелль говорил, что не станет больше заниматься кино.
- Верно. Но это была бы не его картина, а Бергмана. Он только появился бы в ней, как актер. Спрошу у нашего хозяина при встрече. Получилось бы интереснейшее сотрудничество.
- Да, наверное. Вы его хорошо знаете? Я имею в виду Барелля.
- А существуют такие люди, которые не знают?
- Я, например. У великого актера, вероятно, есть друзья?
- Уверен что есть, но даже не представляю, кто они. Он человек очаровательный, но… Правильно сказать «уклончивый»? Я несколько раз пытался привлечь его к работе в моем комитете, но…
Торсин пожал плечами.
- В одном из комитетов ЮНЕСКО?
- Да. Мы надеялись, Барелль проведет от нашего имени турне. Очень мало кто понимает, насколько велико значение актера в мире. Фактически… - он прервал себя на полуслове. – А вот и ваша супруга.
Я оглянулся. На пороге столовой стояла Анни. Она увидела меня и подошла.
- Привет, дорогая, - сказал я. - Это мадам Торсин. А месье Торсина ты уже знаешь.
- Да, конечно. Как поживаете?
- Благодарю, неплохо. А ваша прекрасная дочь? – спросил Торсин.
- Она не спустится. Не сейчас, по крайней мере. Девочка хочет поесть в своей комнате.
- Очень жаль. Надеюсь, она не заболела?
- Нет, просто устала. Слишком долго играла днем в теннис.
- О, раз так, значит, ничего серьезного… Возможно, она присоединится к нам попозже.
- Возможно, - согласилась Анни.
- Хочешь выпить? – спросил я.
- Нет, сначала поем.
- Могу порекомендовать вам лангустов, - посоветовал Торсин. – Вкус восхитительный.
- Мы часто заказываем их в Брюсселе, - сказала его жена. – Но здесь они гораздо лучше.
- Попробую, - согласилась Анни.
Мы вдвоем прошли к буфету.
- Как она? - спросил я.
- Примерно так, как ты и ожидал. Сильно расстроена.
- Из-за моих слов?
- Нет. Не только. Сара отказалась спускаться, и я решила не настаивать.
- Что еще?
- Ничего. Она больше не хотела разговаривать. Я просто посидела с ней.
Я кивнул.
- Вернемся к этому потом.
Блюда оказались еще более изысканными, чем вчера. Холодный лангуст в соусе, бифштексы с молодой морковкой… Мы взяли еще салат, по кусочку сладкого пирога и по чашечке кофе.
Это был странный удин. Великолепная еда, интересная беседа – Торсин оказался интересным, умным и начитанным человеком – и совершенная путаница в моей голове. Из-за всего случившегося? Из-за тяготивших нас с Анни мыслей? Наверное. По крайней мере, отчасти. Но когда я огляделся по сторонам, то понял, что остальные гости чувствуют себя примерно так же. В общей группе не было центра. Нашим общим знаменателем был Барелль. И еще его дом. А когда хозяин куда-то исчезал, все оставались разделенными, никак не связанными друг с другом.
Незадолго до девяти часов в столовую вошла симпатичная женщина, которую мы видели вчера в платье от Фортуни. Сегодня она оделась во все черное: кофта с глубоким вырезом и шелковая юбка. На шее поблескивала нитка жемчуга. Жемчужины такого же оттенка виднелись и в серьгах. Женщина подошла к нам, и мы Торсином встали.
- Добрый вечер. Вам ничего не нужно?
- Ничего, крое возможности поприветствовать вас, мадам, - галантно ответил Торсин.
Женщина улыбнулась.
- Ах, если бы я могла так же легко выполнить все ваши пожелания. У меня к вам сообщение от Лео. Он скоро вернется, но пока еще занят. У нас есть фильм, который пока можно посмотреть. Если хотите…
- Какой фильм, мадам? – спросил Торсин.
- «Седьмая печать» Бергмана.
- Ах да, очень интересно.
- Тогда через несколько минут все будет готово.
Женщина улыбнулась нам и вернулась в гостиную.
- Ну, мистер Харрис? – с торжеством в голосе произнес мой собеседник.
- Похоже, вы правы, - ответил я. - Мой вопрос прозвучит, наверное, странно, но кто эта дама?
- Мадам Барелль, - сказал удивленный тОрсин. – Разве вы еще не встречались?
Мы с Анни переглянулись.
- Вчера вечером, - ответил я. – Но познакомиться нам не удалось.
- Дело в том, - сказала Анни, - что мы встретили здесь другую женщину, пожилую, которая представилась нам как мадам Барелль.
- О, да,- вступила в разговор мадам Торсин. – Это, навреное, маркиза де Таверас, первая мадам Барелль.
- «Первая» - не совсем точное определение, - с легкой улыбкой возразил её муж. – Назовем её, скажем, «ранней» мадам Барелль. Они развелись… лет десять назад.
- Но она по-прежнему живет в замке? – спросил я.
- Дело в том, что её семья не очень хорошо отнеслась к их браку, а уж развод и вовсе приняла бы в штыки. Поэтому маркиза не вернулась в Испанию и осталась здесь. Не думаю, что Мария, нынешняя мадам Барелль, сильно из-за этого переживает.
- Она была княгиней д’Алессандро, - добавила мадам Торсин. – Я про нынешнюю мадам Барелль. Мне кажется, Мария жалеет маркизу. Ведь их сын – маркизы и Барелля – умер.
- Понимаю, - сказал я, стараясь не смотреть на Анни.
- Хотите посмотреть фильм? – спросил Торсин.
- Мы уже видели его года два назад, - ответил я. - Но… что скажешь, дорогая?
После короткого колебания Анни сказала:
- Мне хочется посмотреть еще раз.
Мы прошли в комнату с киноэкраном. Здесь уже сидели десять-двенадцать зрителей. Когда погас свет, количество публики прибавилось.
Копия фильма, видимо, была шведской с субтитрами. Посмотрев картину в первый раз, я, помню, нашел её очень увлекательной. Сейчас она показалась мне просто интересной. И все-таки я смотрел на экран не очень внимательно. Частично из-за того, что знал сюжет. И еще, конечно, из-за того, что в голову лезли всякие посторонние мыли. В основном о Саре, которая осталась наверху в своей комнате в одиночестве.
Между тем на экране разворачивалась начальная сцена: живописный берег моря, спящие на песке Рыцарь и Оруженосец. Потом появилась Смерть, и началась шахматная партия, которая была структурой фильма и служила отправной точкой в жажде Рыцаря укрепиться в вере.
Я ждал свои любимые эпизоды: разговор в храме Оруженосца и Художника, рисующего фреску «Танец со Смертью»; появление бродячих актеров и их встреча с Рыцарем; спасение деревенской девушки Оруженосцем. А шахматная партия со Смертью все время продолжалась. Рыцарь играл удивительно спокойно, потому что результат его совсем не интересовал.
Смерть. Странно, но я, с тех пор как себя помню, тоже ее не боялся. Каких-то дургих вещей – да. Причем я даже не всегда мог их назвать или указать на них пальцем. Когда мы однажды чуть не попали в автомобильную аварию на дороге в Кейп, мне пришлось остановиться, потому что на меня внезапно навалились слабость и дрожь. Но это было только из-за того, что рядом были Сара и Анни. С другой стороны, получив под Рейном осколок в грудь, я испытал лишь шок и отказывался верить, что это происходит со мной, что со мной вообще может что-то произойти.
Чего еще я боялся? Вероятно, поисков источников тревоги, которая меня очень давно преследовала. В отличие от Рыцаря, я знал во что верил, кого и почему любил. И тоже в отличие от него я не знал, кто мой противник. Они есть у всех, наши темные двойники со скрытыми под масками лицами, невидимые, но ощущаемые, порождающие ночные кошмары и присутствующие в них, таящиеся в закоулках и под зеркальной поверхностью нашего мозга, усиливающие наши бесформенные страхи и поставляющие цели для нашей враждебности и ненависти.
Действие в фильме достигло кульминации. Отвлекая Смерть, Рыцарь помогал Актеру, его жене и ребенку скрыться. (Актер - символ человека-созидателя, полного страхов, слабого и иногда вызывающего раздражение). Отведя своих друзей в уединенный замок, Рыцарь находил там свою жену, которая ждала его и была уверена, что он вернется даже после стольких лет. Потом в последний раз появлялась Смерть, чтобы потребовать свое. Впрочем, не последний. Сидя в безопасности вместе с женой и ребенком на освещенном солнцем склоне холма, Актер видел удаляющиеся на фоне неба фигуры: Смерть с косой, Рыцарь с супругой, Оруженосец с деревенской девушкой и кузнец с неверной женой. Все они шли, держась за руки.
Фильм закончился. Зажегся свет, и мы вернулись гостиную, где опять встретились с четой Торсинов. Мадам Торсин увидела картину впервые, и она ей очень понравилась, хоть и немного расстроила.
- Дорогая, разве ты не знаешь шведов? - сказал ее муж. – Они все воспринимают слишком серьезно. У них самый высокой в Европе уровень самоубийств.
- А я думала, у датчан.
- Из-за Гамлета? Может, ты и права, - Торсин повернулся к нам. – Если они сделают что-то вместе – Бергман и Барелль – результат будет восхитительным. Такие таланты! И такие индивидуальности!
Мы с Анни согласились, извинились и вышли на трассу подышать свежим воздухом. Вокруг никого не было. Гости остались в гостиной и в столовой, где подали кофе. Мы подошли к краю террасы, почти одновременно развернулись и посмотрели на окно комнаты нашей дочери. Оно было темным.
- Спит? – предположил я.
- Наверное. Она устала. С другой стороны, Сара могла и уйти.
- Куда? Ведь она не спускалась вниз.
- Я знаю.
Мы посмотрели друг на друга и стали ходить по террасе взад-вперед. Вечер выдался душным. Над землей низко висели тучи. Гулять в такую погоду было бы странно. Вдруг откуда-то послышали звуки фортепиано. Мы оглянулись и увидели за французскими дверями музыканта – коренастого бородатого мужчину. Играл он блестяще. Равель, Дебюсси, потом несколько вещей, которые я не узнал. Может быть, это были его собственные сочинения. Мы немного послушали и вернулись в дом.
- Хочешь кофе? – спросил я жену.
- Нет, я и так вряд ли усну.
- Я тоже. Поэтому можно смело выпить чашечку.
Столовая оказалась пуста. Я налил кофе, и мы с Анни присели за тот же столик, за которым сидели во время ужина. Звуки фортепиано были слышны и здесь, но не так четко.
- Здорово играет, - заметил я. – Интересно, кто он?
- Можем спросить, - сказала Анни, - но…
Она вдруг замолчала, глядя мимо меня. Я обернулся. Мадам Барелль – та что помоложе – появилась на пороге столовой.
- Вот вы где. А я вас ищу и уже решила, что вы пошли спать..
- Нет, - сказал я, вставая. я. – Мы немного подышали свежим воздухом.
- О, да, необычно угнетающий вечер сегодня. Могу я к вам присоединиться на несколько минут?
- Пожалуйста, - ответила Анни.
- Только налью себе кофе, - сказала мадам Барелль. – Хотите чашечку? Бренди, коньяк?
- Спасибо, нет.
Женщина взяла чашку кофе и вернулась к нашему столику. Она оказалась даже более красивой, чем мне показалось сначала. Её на редкость чистая кожа под загаром была почти прозрачной. А вот между изящными бровями и в уголках глаз виднелись морщинки. Интересно, это результат переживаний или влияние слишком горячего солнца?
- Наверное, я невнимательная хозяйка, - сказала мадам Барелль. – Мне очень хотелось поговорить с вами с самого момента вашего приезда. Но время идет, и вдруг обнаруживаешь, что еще не сделала и половины намеченного.
- Да, это не просто, - согласилась моя жена. – Я имею в виду, следовать своему плану. Тем более у вас здесь столько гостей.
- Ах, я уже привыкла. Если бы не они, мне бы было очень скучно.
- Мистер Бареллю тоже нравится, что в замке столько людей? – поинтересовался я.
Женщина взглянула ан меня.
- Да, ведь это он их сюда и приглашает. Но скажите, вас лично ничего не смущает? Вы с кем-нибудь познакомились? Я никогда не знаю, хотят ли наши гости участвовать в общей программе развлечений или предпочитают отдохнуть в одиночестве.
- Наверное, это от людей зависит, - сказала Анни. – Как вам известно, мы приехали не ради развлечений, но с некоторыми гостями познакомились. С Торсинами, например.
Моя жена была очень осторожна. Действительно про мадам Роше и другую мадам Барелль упоминать было совершенно незачем.
- И с вашим сыном, - добавил я. – Я встретил его сегодня утром у бассейна.
- Да, я знаю. Он рассказал мне, как вы и Сара играли с детьми. Ему очень понравилось.
- Мне тоже.
- Мальчик вашу дочь обожает, - сказала мадам Барелль. – Как и все остальные дети. В ней есть что-то такое... Теплота, жизнелюбие, воображение. Это производит на них впечатление.
Женщина говорила открыто, искренне, но мне показалось, что она склоняется к какой-то определенной теме.
- Наверное, дети чувствуют себя ближе к Саре, чем к кому-нибудь из гостей, - предположила Анни. – Ведь наша девочка не намного их старше.
Мадам Барелль посмотрела на нее несколько странным, оценивающим взглядом и согласилась.
- Да, вы правы. Но есть еще что-то. Свобода. Свобода забыть обо всем и играть с удовольствием. Это очень по-американски. Вы точно не хотите бренди?
- Нет, спасибо, - ответила моя жена. – Я покурю, пожалуй.
Я дал ей сигарету и протянул пачку мадам Барелль. Та отрицательно покачала головой и сделала глоток кофе. Морщинки на её лице вдруг стали более заметными.
- Я видела Лео перед тем, как он ушел с сэром Айвором и Роджером Бэйном. Он сказал, что говорил с вами о своих чувствах к Саре.
- Сказал вам? –переспросила Анни.
- Конечно, - мадам Барелль удивилась нашему недоумению. – Во-первых, я все уже и так знала. По крайней мере, догадалась. Во-вторых, мы взрослые цивилизованные люди. Почему бы все не обсудить?
- Это немного странно звучит, - заметила моя жена.
На губах мадам Барелль появилась улыбка, которая существовала уже много веков. Её нарисовал ещё великий Леонардо.
- Почему? Все это очень трогательно. Почему странно? Интересно, а вы уже подумали об этом?
- Тут не о чем думать, - резко ответил я. – Мы все Саре рассказали, потому что она должна была знать… Но я бы не назвал наш разговор серьезным.
- Почему?
- Потому что все это нелепо. Знаете, сколько лет нашей дочери?
- Восемнадцать, наверное.
- Только исполнилось.
- Но это уже не так уж и мало.
- Мы так не считаем. Особенно в отношении Барелля, потому что он… Кстати, а сколько ему?
- Не знаю. Какая разница? Ведь он все еще невероятно молод. И, видимо, будет таким всегда.
- Секунду, - вмешалась в разговор Анни. – Судя по вашим словам… вы на стороне мистера Барелля? Вы чуть ли не уговариваете нас выдать за него Сару?
- Конечно.
- Почему конечно?
- Потому что я люблю Лео.
- Боюсь, я ничего не понимаю, - сказал я. – Допустим по какой-то причине, которую я не могу даже вообразить, мы примем предложение мистера Барелля. Но тогда ему придется каким-то образом освободиться от вас.
- Правильно, Но в наше время получить развод не так трудно, как раньше.
- И вы на этой пойдете?
- Пойду? Да я помогу Лео.
- Но почему?
- Я же уже сказала. Потому что я люблю Лео, очень люблю. Все мы его любим. Каждый, кто живет в замке. И… это нетрудно понять. Когда он счастлив, счастливы и мы. Или, по крайней мере, у нас есть возможность быть счастливыми. Но если Лео несчастен… - мадам Барелль не закончила предложение. – Итак, вы видите, что если он полюбил Сару, я не очень много потеряла. Да это и неважно. Многие другие тоже в таком же положении.
- Вы о мадам Роше и о другой мадам Барелль? – спросила Анни.
- Да, они тоже. Но я, главным образом, говорю про детей.
- Естественно, - сказал моя жена. – Позвольте спросить вас еще кое о чем. Если, как правильно заметил Карл, по какой-то невероятной причине мы примем предложение мистера Барелля, если вы разведетесь, а он женится на Саре, вам захочется остаться жить здесь?
Мадам Барелль снова улыбнулась своей загадочной улыбкой. «Для развития истинно цивилизованной культуры нужно немало времени, - как бы говорила она. – Это понятие глубже, чем любезности и разговоры на отвлеченные темы. Оно определяет, какими могут и должны быть отношения между людьми. В моих словах нет никакого презрения. Вы приехали из очень молодой страны. Разве я не восхищаюсь вашей свободой? Но…»
- Не знаю, - произнесла мадам Барелль вслух. – Никогда об этом не думала. Лео, видимо, тоже.
- Понятно, - сказала Анни. – Как сказал Карл, мы никогда не обсуждали предложение мистера Барелля всерьез. Я про его женитьбу на Саре. Мы говорили только о том, можно ли оставить здесь дочь еще на некоторое время. Вопрос был не таким уж серьезным. Уверяю вас, теперь его вообще не существует.
- Что вы хотите этим сказать?
- Неужели вы не понимаете?
- Понимаю. Очень жаль, - мадам Барелль встала. – Может, мы сможем еще раз вернуться к нашему разговору.
С улыбкой менее архаичной и уже не такой естественной она нас оставила. Несколько минут мы просидели в полном молчании.
- Кажется, теперь мне хочется бренди, - сказала наконец Анни.
Я прошел к бару, взял два бокала, вернулся к столику и увидел, что мадам Барелль вернулась.
- Вы правы, - тихо проговорила она. – Увезите ее отсюда. И как можно скорее. На самом деле…
Мадам Барелль вдруг выпрямилась, когда маркиза – другая мадам Барелль – легко, грациозно и почти бесшумно вошла в комнату с террасы. Дама была в черном декольтированном платье, немного старомодном и даже, можно казать, царственном. На губах ее застыла улыбка, такая же слабая, как у молодой мадам Барелль, но с каким-то едва уловимым оттенком. С оттенком радостного удовлетворения? Жестокости?
Проходя мимо нас, маркиза кивнула и произнесла:
- Добрый вечер… Добрый вечер, Мария.
-О, добрый вечер, Елена.
Ответ прозвучал с небольшим опозданием. Молодая мадам Барелль проводила взглядом пожилую и снова посмотрела на нас. В ее глазах застыл ужас и немой вопрос: «Думаете, она все слышала?» Потом она сказала:
Кажется. Торсины собираются идти спать, а я за весь вечер ни разу с ними не поговорила. Вы меня извините?
Женщина ушла еще до того, как мы успели ответить. Я посмотрел на Анни. Зрачки её глаз сузились, и в них мерцал злой огонек.
- Как дорожит своим хвостом малютка крокодил. Урчит и вьется над песком, прилежно пенит Нил, - процитировал я Льюиса Кэрролла.
- Он человек творческий, - сказала моя жена. – Барелль, я имею в виду. И, видимо, испытывает трудности в создании крупных проектов.
Я допил свой бокал.
- Хочешь еще бренди?
Анни покачала головой.
- Не поможет.
- Наверное. Думай что хочешь, но ты вела себя сейчас просто здорово.
- Спасибо, - Анни тоже допила бренди. – Все, я готова идти спать. А ты?
Я кивнул. Мы встали, прошли через гостиную, поднялись по лестнице и на верхних ступенях остановились, очевидно, подумав об одном и том же. Анни подошла к комнате Сары и постучала. Ответа не было. Жена приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Дочери в постели не было. Ее вообще не было в комнате. Мы пошли к себе. Анни стала молча раздеваться. Это означало, что жена разговаривать сейчас не хотела. Я тоже молча разделся, натянул на себя пижаму и пошел чистить зубы. Вечерний туалет у Анни обычно занимал гораздо больше времени, чем у меня, а сейчас длился особенно долго. Видимо, до ужина она не стала принимать ванну. Я вытянулся на кровати. Наконец Анни вышла из ванной. Волосы ее были зачесаны назад и спадали на плечи. Она посмотрела на меня невидящим взглядом, легла в постель, и еще до того, как она надела очки, я понял в чем дело. Ничего удивительного. Жена погрузилась в раздумья. Я тоже. Вот в чем разница между мужчиной и женщиной. В ее голове сейчас не было место мыслям о сексе. Ну и черт с ним. Ведь когда-нибудь… Да, я знаю, к чему клоню. Когда-нибудь нам с Анни нужно будет поговорить. Не о Саре, а о нас. Мы всегда совершенно одинаково реагировали на происходящие в жизни события. И нет никаких сомнений в том, как нам поступить сейчас. Вопрос только во времени. Но его решение зависит не только от нас.
Я встал, вышел на балкон, облокотился о перила и посмотрел вниз на террасу. Свет в гостиной, столовой и в комнате кс киноэкраном еще горел, отбрасывая через французские двери на каменные плиты прямоугольные тени. Музыки и голосов больше слышно не было. Значит, все ушли спать?
Вдруг послышались звуки шагов, и из темноты на террасу вышли две фигуры. Когда они подошли к освещенному дому, я узнал в них Сару и Барелля.
- Анни… - тихо позвал я, не оборачиваясь, и почувствовал, как жена вскочила с кровати и замерла рядом со мной.
Наша дочь и великий актер стояли прямо под нами в затененном пространстве, которое одинаково трудно было назвать и светлым и темным. Когда Сара уже собиралась уйти, Барелль задержал ее и поцеловал ей руку, держа ее пальцы так, будто давал девочке что-то, чего она не должна больше никогда терять. По-прежнему глядя на актера, Сара прошла через террасу и скрылась в гостиной. Барелль остался один. Почувствовав, что он сейчас обязательно посмотрит на свет в окне комнаты Сары, мы с Анни вернулись к себе.
9.
Сидя, я поднес поближе к глазам левую руку и попытался в темноте разглядеть циферблат часов. Рассеянный свет стал чуть-чуть ярче, но понять сколько сейчас времени у меня не получилось . То ли десять минут второго, то ли пять минут третьего. Я больше склонялся к первому варианту.
После того как Сара на наших глазах вернулась в дом, мы с Анни долго говорили.
(Вам никогда не приходилось разговаривать в подобных ситуациях? Сплошные вопросы. Когда дочь вышла из своей комнаты и встретилась с Бареллем? Куда они ходили? Что делали? Хватит ли смелости задать самые уместные в такой ситуации вопросы – не Саре, а друг другу – даже если сможешь заставить себя их сформулировать? Ведь вопросы так же важны как и ответы. Это работа для ЭВМ? Решить, что тебе нужно узнать, разложить главную проблему на множество мелких и рассчитать их поодиночке. Если программа была составлена правильно, и в машину введена вся необходимая информация, получишь ответ. Мы, к сожалению, не настолько продуктивны, как ЭВМ. Или для этого есть более подходящее определение? Зазвонит ли предупреждающий звонок, загорится ли красный сигнал, если мы попадем в ту область, где у нас нет никаких фактов, а есть лишь одни страхи? Как насчет сопротивления, которое в Омах не измеряется? Пыльные, забытые папки с надписями «обращаться осторожно», «опасно» или «открыть только в случае чрезвычайной опасности»…)
В общем, мы с Анни поговорили с паузами, служившими в качестве скобок. Потом жена опять взяла свою книгу. Не знаю, сколько страниц смогла она прочитать. Наконец я задремал, а когда через несколько минут проснулся, свет в комнате уже не горел.
Я лежал, понимая, что снова быстро уснуть не удастся. Почитать? Так я обычно поступал. Свет Анни никогда не мешал. Но единственную книгу, которую мы взяли с собой читала жена – брошюру Маргарет Шлаух «Дар языка». Сейчас эта тема интересной мне не показалась. Тогда, может, спуститься вниз и выпить ещё?
Я лежал и сомневался. Желание в противовес воспоминаниям о том времени, когда я не вставал по ночам, превратила мою постель в зал суда, в поле боя и в кушетку для мыслителя. Чувство самосохранения взяло верх, и я встал.
Халат мой был изрядно поношенным, к тому же я всегда скверно чувствовал себя неодетым, поэтому сейчас натянул рубашку, брюки и на цыпочках вышел в коридор. Проходя мимо комнаты Сары, я взглянул на дверь (Можно тут чем-то помочь? Сейчас вряд ли) и спустился по лестнице. В гостиной горел свет, но не было слышно ни звука: ни голосов, ни музыки. Я пошел по коридору к библиотеке. Дверь оказалась закрытой. Перед тем как дернуть ручку, я автоматически постучал.
-Да, входите.
Проклятье! Меньше всего мне хотелось сейчас кого-то видеть или с кем-то разговаривать. Мой стук в дверь был элементарным рефлексом. Но теперь уже поздно. Я вошел в библиотеку. За одним из столов сидел Барелль с авторучкой в руке. Перед ним лежали какие-то бумаги.
- О, доброй ночи, мистер Харрис. Вы меня искали?
Когда я открыл дверь, актер был в очках с тяжелой оправой. Сейчас он их снял.
- Нет. Я не знал, что вы здесь. Бессонница. Хотел найти какую-нибудь книгу. Простите.. что побеспокоил вас.
- Нисколько. Входите, не стесняйтесь. Вы хотели найти какого-нибудь определенного автора?
- Да нет…
- Кажется, в вашей комнате есть книги, но никогда не знаешь, что интересует того или иного гостя. Впрочем, даже если угадаешь, это не значит, что, остановившись у меня, он станет читать.
- Это верно. На уик-энд я обычно беру книги, за которые никогда не взялся бы в другое время.
- Вот именно. Не торопитесь. Как я уже сказал, вы нисколько мне не помешали. Там фантастика. Английская. Дальше французская. Еще дальше на полках более-менее выдержан алфавитный порядок. Археология, искусство и прочее.
- Спасибо..
Я подошел к дальним от Барелля полкам – там оказалась поэзия – и стал рассматривать корешки книг. Для меня нет лучшего занятия, чем рассматривать чужие библиотеки, но когда так много томиков, нужно очень много времени, чтобы остановить на чем-то свой выбор. Я чувствовал, что Барелль наблюдал за мной.
Бери первую попавшуюся книгу и уходи! На верхней полке стояла поэма «Джон Дет» Конрада Эйкена. Я взял книгу в руки.
- Нашли что-нибудь?
- Да, Конрад Эйкен. Давно не читал, но очень люблю его.
- Только стихи?
- Нет, романы и рассказы тоже.
Если я действительно хотел уйти, сейчас был самый подходящий момент. Но я не мог. Вежливость, слабость или нерешительность? Как тут определишь точно? Разве одно не маскируется иногда под другое?
- Вы часто не можете заснуть?
- Довольно, - ответил я. – Причем последнее время все чаще.
Барелль кивнул.
- Когда достигаешь определенного возраста, это обычная история. Вот интересно, почему? Потому что мозг становится более активным или потому что нам нужно меньше сна?
- Не знаю. В моем случае вряд ли мне нужно меньше сна. На следующий день я обычно хожу как в тумане. Что касается активности моего мозга, то если он и стал работать более интенсивно, то никак не более конструктивно. Я тогда мог бы с пользой проводить время, но никогда не получается.
- А я даже и не пытался. Я имею в виду, конструктивно использовать время. Просто знаю, что раньше двух или трех часов ночи ложиться нет смысла, и занимаюсь рутинными вещами, как сейчас, - Барелль жестом указал на бумаги. – Выпить хотите? Бренди, виски с содовой?
- Я уже выпил бренди. Наверное, поэтому и сон не идет. Но… Хорошо.
Барелль достал из шкафчика бутылку, два бокала и поставил их на стол. Я сел в глубокое кожаное кресло напротив него и увидел на одном из мольбертов около окна свою картину. Барелль перехватил мой взгляд.
- Ах, да, ваше произведение. Вы, наверное, уже знаете, что я его купил.
- Да, я видел мой холст днем когда искал вас.
- Его привезли сегодня утром, - сказал Барелль, протягивая мне бокал. – У меня до позднего вечера не было возможности рассмотреть картину, но теперь хочу сказать, как я рад, что купил ее. Очень интригующая вещь.
- Спасибо. Я немного удивился когда увидел этот холст здесь. А почему вы решили его купить?
Хозяин дома улыбнулся.
- Вы ведь уже спрашивали днем Алана.
- Вашего секретаря? Да.
- И что он ответил?
- Что вы знали обо мне и о моих работах. Даже до встречи с Сарой.
- Правильно.
- А почему вы купили именно эту картину? Вы же никогда ее не видели.
- Нет, но ваша дочь рассказала мне о ней.
- И для вас этого было достаточно?
- А почему нет? За то короткое время, которое мы знакомы, я понял, что у девушки прекрасный вкус.
- Так уж получилось. И еще так получилось, что она моя дочь.
- И именно поэтому у нее такой превосходный вкус, - Барелль взял паузу и улыбнулся. – Вам понравится, если я скажу вам, что у меня в Нью-Йорке свой агент, который тоже заинтересовался этой картиной?
- Да…
Почему мне было так трудно сказать «да», будто приходилось сознаваться в чем-то постыдном?
- Хорошо, - Барелль опять взглянул ан картину. – Я еще не реши, где ее повесить. Как, по-вашему, она будет смотреться над камином?
- Слишком большая стена, а холст не такой крупный.
- А мне кажется, он достаточных размеров. К тому же хочется найти место, на котором картина всегда была бы у меня перед глазами. Стиль здесь отличается от других ваших работ, не так ли? По крайней мере, от тех, которые я видел.
-Да, меньше абстрактности.
- И меньше экспрессии?
- Не знаю, что это значит. Я только художник, а вы прибегли к термину критика. Спросите у кого-нибудь из них, меньше здесь экспрессии или нет.
- Но я ведь чувствую, что картина что-то выражает, что-то означает.
Последняя фраза была сказана как утверждение, но на самом деле была вопросом. В животе у меня появилось какое-то неприятное ощущение. Хотелось или убежать или броситься в драку. Почему? Есть ли антагонизм между нами, художниками, считающими, будто то, как мы видим и чувствуем, имеет какое-то значение, и теми для кого мы пишем картины? Нет, люди нам необходимы. Без них наш труд теряет смысл. Но когда они относились к нам вот таким образом, это было похоже… Будто с тебя при публике стягивают штаны и начинают пристально разглядывать. Мы эксгибиционисты? Да, мы такие и есть. Но когда человек платит столько, сколько заплатил за мою картину Барелль, он имеет право на любое высказывание.
- Все что-то выражает и что-то означает, - сказал я. – Многие художники посчитают это утверждение неверным, но… И что же, по-вашему, означает моя картина?
- В целом? Ну, конечно, я понимаю, что это символ солнца. Наверное, он имеет отношение к огненным колесам, которые обычно крестьяне скатывают с холмов накануне Рождества Иоанна Крестителя. Но как вы узнали? Или вам Сара рассказала? Такой обычай распространен еще на Сицилии.
- Да, и среди жителей острова Мэн.
Барелль взглянул на меня.
- Я не знал. Ему там большое значение придается?
Я пожал плечами. Нам много чего неизвестно. Даже если бы я и знал, то как бы выразил это словами? Просто человек в огне, бегущий вниз с холма?
Барелль ждал.. Когда я молча поднял свой бокал и залпом выпил бренди, актер сказал:
- Кажется, вы не хотите говорить на эту тему?
- Если не возражаете.
- В ней что-то личное для вас?
- Нет, я могу разговаривать о живописи – неважно, моей или чужой – но не люблю обсуждать значение картин.
- Почему?
- Потому что считаю это неправомерным. Художники не изображают смысл. Если кто-то и пытается, то, как правило, это приводит к провалу. В живописи можно отразить идею, выразить свое отношение, эмоции, но и только.
Барелль кивнул.
- Наверное, вы правы. А каково ваше мнение о других моих картинах_
- Коллекция интересная. Одни вещи нравятся мне больше, другие меньше.
- Например?
- Вы хотите узнать, что нравится лично мне? Зачем это вам?
- Хочу услышать мнение профессионала. Я уже говорил, что у меня в Нью-Йорке есть человек, который подбирает мне картины. И в Париже тоже. Но из того, что они мне предлагают, я доволен не всем. Поэтому… было бы очень здорово, если бы вы согласились на кое-какую работу. Управление, советы… Если же у вас не получится… Срок не до Рождества Христова, а до Рождества Иоанна Крестителя. Ведь золото тоже символ солнца, не правда ли?
- Я польщен, но, боюсь, от вашего предложения откажусь. Вряд ли я вам подхожу.
- Почему же?
- Мне так кажется. Вы покупаете картины либо с целью вложения денег, либо потому что они вам понравились. Есть большое количество людей – деловых, опытных – которые умеют определять настоящую и будущую цену холста гораздо лучше меня. Если же вы не просто вкладываете в искусство деньги, покупки должны соответствовать вашему вкусу, а не моему.
- Надо сказать, вы честный и отзывчивый человек. Но у меня не настолько безупречный вкус, чтобы я мог не прислушиваться к советам. Например, мне часто приходится тратить много времени перед тем, как окончательно понять, что пытался изобразить художник.
- А разве так не с большинством картин? Даже если я положительно отзовусь о холсте, времени вам понадобится не меньше.
- Может быть.
Я поставил бокал на стол и взял книгу.
- Уходите? – спросил Барелль.
- Уже довольно поздно. Не хочу отвлекать вас от ваших дел…
- Нет, нет, ведь мы впервые встретились наедине. Если не хотите говорить о живописи, можно побеседовать на другую тему.
- Какую?
- Ну, о Саре. Я сказал вам о своих чувствах к ней. Хотя время не кажется мне подходящим, но если хотите, мы можем это обсудить. И еще я хотел бы побольше узнать о вашей дочери. Например, как она выглядела когда была ребенком?
Интересный вопрос. Сара всегда оставалась собой – Сарой. С самого рождения. Помню странный взгляд медсестры, которая вышла из палаты, где лежала Анни. Когти страха, вцепившиеся в меня при мысли о несчастье. Потом от жены я узнал, что это было нечто другое… Немногие родятся в рубашке. Они вроде как избранные. Избранные для чего?
- Вы и сами должны бы понять, - ответил я. – Ведь она с тех пор не повзрослела.
Лицо Барелля не изменилось, но что-то произошло с его глазами. Они будто покрылись пленкой, потеряли глубину, перешли в другое состояние, словно затянувшийся льдом пруд в морозный день.
- Почему вы так меня не любите? – спросил актер.
- Это не так.
- Пожалуйста, - сказал он. – Ведь до сих пор вы были очень честны со мной. Хотелось бы видеть вас таким и дальше. Я пытаюсь узнать только одно. Ваша неприязнь относится лично ко мне или ко всякому, кто полюбит Сару и захочет на ней жениться?
Опять… Вопрос, который я сегодня уже себе задавал.
- Не знаю.
Барелль почувствовал в моих словах лукавство.
- Наверное, так и сесть, - сказал он. – Но я считаю, что вы относитесь ко мне по-особенному. Из-за моего возраста. Потому что я сильно старше Сары или и по другим причинам тоже?
- По каким другим?
- Могу представить себе несколько. Например, факт наличия моих предыдущих жен.
- Да, это определенно факт.
- Им и объясняется ваше отношение ко мне?
- Нет, вашим желанием жениться на Саре. И разницей в возрасте.
Барелль вскочил на ноги.
- Иными словами, вы составили себе такое мнение и решили, что не хотите нашего брака?
- Я этого не говорил.
- Нет, прямо не говорили, но…
«Что же ты медлишь, сукин сын? – сказал я себе. - Почему не говоришь правду и не заканчиваешь это нелепое обсуждение?» Но я почему-то не мог. Очень важно было покончить с неопределенностью положения, но ничего не получалось.
- Минуту назад вы просили меня оставаться четным, - напомнил я Бареллю. – Теперь я выполняю ваше пожелание. Скажите, а почему вы хотите жениться на Саре?
- Я уже говорил вам. Потому что люблю её.
- Да, понимаю. Но в этом-то я и не уверен.
Барелль взглянул на меня.
- Странно. Вы хотите сказать, что не считаете свою дочь экстраординарной личностью?
- Считаю, конечно. И не только я, но её мать. Но мое мнение не важно. Вы ведь сами весьма необычный человек. И даже если предположить, что нынешний брак вас не удовлетворяет…
- Нет, он меня удовлетворяет. Мария – женщина интересная, но… - актер улыбнулся. – Боюсь вы недооцениваете Сару и себя.
- Ну, дочь-то я никогда не недооценивал.
- Нет? Тогда почему при моих словах о любви к ней, огромной любви…
- Да прекратите вы, Барелль! – взорвался я. – Детский разговор!
- Детский? – актер задумчиво посмотрел на меня. - Да, наверное. И вызывает небольшой стыд. Но что вы скажете, если я вам признаюсь? Только одна женщина вызывала во мне такие же чувства, как Сара.
- Еще раз спрашиваю: почему? – сказал я. – И кто же была та женщина?
Мне показалось, или Барелль действительно покраснел?
Актер отвел глаза в сторону.
- Это была не женщина. Это была девушка. И я ее не знаю.
- Как это?
Он по-прежнему избегал моего взгляда.
- С тех пор прошло много лет. С моей молодости… Я видел ту девушку лишь однажды. Перед музыкальной академией. И никогда с ней не говорил. Мы только посмотрели друг на друга, а потом она села в автомобиль – мало у кого тогда были машины – и уехала.
Нет, что-то здесь было не так. Не в откровенности – Барелль не стал бы стесняться – а в чем-то другом. Чего он не договаривал?
- Вы сказали «девушка»? – спросил я. – Сколько ей было лет. Как Саре?
Актер наконец опять посмотрел на меня..
- Наверное, когда я впервые увидел вашу дочь, она мне кого-то напомнила. Только я не сразу понял, кого именно.
-Ясно.
Я встал, держа в руках книгу.
- Одну минуту. Я никогда никому не говорил того, в чем признался сейчас вам. Не стану просить вас сохранить наш разговор в тайне. Не считаю необходимым. Но интересно… вы не изменили своего мнения? Хотя бы немного.
- О вас и Саре? Не знаю. Ведь я не один. Есть еще моя жена и дочь.
Хотел я того или нет, но мой ответ прозвучал. Барелль улыбнулся, но глаза его опять стали пустыми и непроницаемыми.
- Верно, - сказал он. - Очень хорошо. Доброй ночи, мистер Харрис.
- Доброй ночи.
Когда я пошел к двери, ощущая на себе взгляд актера, передо мной вдруг стал формироваться странный образ. Воспоминание? Разглядеть я ничего не мог, но чувствовал, как передо мной открывается огромное круглое пространство. Затем видение всплыло из глубины моего сознания, как негатив в бачке с проявителем, стало ясным и четким.
Это была арена для боя быков в Мехико. Ворота распахнулись, и из них выскочило огромное животное. Младшие тореро затрясли перед ним своими плащами. Бык не обратил на них никакого внимания и только слегка повел рогами. Он оглядывался по сторонам и пытался понять, куда попал. Вдруг я понял, что не сижу на трибуне среди зрителей, а стою на арене один под палящим солнцем. И предо мной не бык, а нечто более коварное и опасное - хищник вроде тигра. Он уже несколько раз прошел рядом со мной. Его глаза были повсюду. Тут зверь посмотрел на меня и увидел… увидел не просто человека, постороннее существо, а Чужака, Врага. Он уставился на меня. Глаза его были не зеленовато-желтые, а темные, горящие ненавистью. Зверь пригнулся, помахивая хвостом…
Дверь закрылась за мной. Хотя вечер был очень жарким и гнетущим, меня вдруг зазнобило. Ноги мои слегка дрожали. Почему? Да, черт возьми, и так понятно. Страх. Застаревший, темный, бесформенный страх подкрался опять. Хотя теперь он был не таким уж бесформенным. На арене тигр. А в этом замке кто?
Я пошел по коридору, и звук моих шагов понесся над каменным полом. Замок. Замок Иф. Из него не было выхода? Нет, был. Холщовый мешок, привязанное к ногам ядро, задержка дыхания, когда уходишь под воду… Вечная тема – Смерть и Воскресение. Человек, бык, тигр. У всех одни и те же глаза. Почему бы и нет? Крепкий, увертливый старик, страстно желающий помолодеть…
Раздался удар грома. Когда я открыл дверь своей комнаты, в окне мелькнула вспышка молнии. В ее коротком, но ярком свете я увидел спящую Анни. Мне захотелось лечь рядом с ней, но вместо этого я растянулся на своей кровати и наконец-то заснул.
10.
Утром шел дождь, но меня разбудил не его шум, а Анни, которая приподняла одеяло и проскользнула ко мне в постель.
- Дорогая… - сонно пробормотал я.
Есть ли в жизни более приятные моменты, чем такое пробуждение? Я прижал жену к себе.
- Нет, только обними меня.
Лица ее я не видел – оно спряталось между моим плечом и подбородком – и голос звучал очень тихо. Нечасто Анни ложилась рядом со мной только для того, чтобы я ее обнял. Но разве ночью после разговора с Бареллем я желал чего-то другого?
Анни говорить не хотела, и я поцеловал ее ухо, одновременно попытавшись обнять её покрепче. Она снова воспротивилась. Пусть так. Бывало, что моя жена меняла решение.
Вдруг мне в голову пришла мысль, что кентавра, скорее всего, придумала женщина. Верх от мужчины, низ от животного, от жеребца. Я прямо-таки видел ее - обнаженную или полуобнаженную нимфу, сидящую на поваленном дереве и пытающуюся вести возвышенную беседу с одним из них, любуясь его прекрасными глазами и благородными бровями.
Ладно, Карл, давай отдохнем. Женат ты уже давно и умеешь отвлекаться от нежелательных мыслей. Сколько же времени прошло? Мы поженились осенью тридцать девятого, но переспали несколько раз еще в начале лета. Майк Маккей помог нам эти встречи организовать. Я и Майк в одном из баров познакомились с двумя подружками-американками. Даже не помню, как звали вторую. Эдит? А вот впечатление от встречи с Анни до сих пор свежо. Я сразу заметил, как эта девушка привлекательна, и подумал, что, может быть, она только меня и искала. Анни потом призналась, что тогда я показался ей просто невыносимым. Наверное, таким я и был. Хотя мне в тот год исполнилось двадцать два, я считал себя в нашей компании единственным настоящим парижанином и хотел посвятить друзей во все сразу: в жизнь, в искусство, в политику. Особенно в политику, потому что поползли слухи о готовящемся пакте о ненападении между Германией и Советским Союзом. А после того, ка кончилась гражданская война в Испании, и испанцы стали искусно маневрировать, я уже мог считать себя прекрасно разбирающимся в политике циником.
В общем, мы выпили, пообедали, а потом Майк с другой девушкой ушли. Мы с Анни направились в противоположную сторону. Еще больше Анни понравилась мне, когда выяснилось, что она тоже неплохого разбиралась в испанских событиях. Затем я остановил такси, чтобы отвезти ее в отель «Этоли», и предложил ей иногда заходить в мою студию. Она пообещала. Я не поверил и, если честно, не очень-то и расстроился.
Но на следующий день в мою дверь постучали. На пороге стояла Анни, удивленная своему присутствию здесь не меньше меня и немного нервничающая. Я пригласил ее войти, налил бокал вина, после беспечной болтовни показал несколько своих работ, и пока она их разглядывала, подошел сзади и положил руки ей на плечи.
- Не надо, - тихо сказала Анни и слегка меня оттолкнула.
- Почему нет? – спросил я.
- Потому что я тебя не хочу.
- Тогда зачем же пришла?
- Не за этим.
- Нет?
Хотя до этого я переспал с несколькими женщинами, а Анни надменно считал яркой представительницей буржуазии, со мной что-то произошло. И нервозность её вдруг мне тоже передалась.
- Ладно, уходи, - разражено сказал я.
Она в изумлении посмотрела на меня.
- Хочешь, чтобы я ушла?
- Если намерена строить из себя ломаку, то да.
- Никого я из себя не строю. Просто… ты хочешь так быстро и грубо…
- Почему нет? Что, обязательно нужна пара недель ухаживаний, когда в любой день может начаться война? Хотя это не так уж важно… Спать с тобой, я имею в виду. Или раздевайся и ложись, или уматывай.
Анна напряженно и с недоумением посмотрела на меня. Я сам себе удивлялся. Такие слова я часто говорил про себя, но знал, что никогда не смогу произнести их вслух. И вот теперь произнес. Кому? Девушке, с которой я чувствовал себя очень неловко. Почему? Я отвернулся и закурил, чтобы скрыть смущение. Сзади послышались удалявшиеся к двери шаги. И вдруг они затихли. Я оглянулся. Она стояла на пороге.
- Ну?- сказал я.
Теперь оглянулась Анни. Не сводя с меня глаз, не говоря ни слова – без нежности, без желания, просто смирившись – она стянула платье с одного плеча, потом с другого и сбросила его на пол. Потом так же упала комбинация. Анни сняла бюстгальтер, трусики и на мгновение замерла, обнаженная и еще более прекрасная, чем я себе ее представлял. По-прежнему глядя на меня, она пошла вперед, но не в тепло моих объятий, а к неразобранной постели. В горле у меня застрял ком. Я почувствовал, что попал в ловушку… В ловушку собственной грубости. Хотя на саамом деле это было не так. Тут было нечто другое. Попытка отречься от своего романтизма что ли… Я сбросил рубашку и подошел к Анни.
В общем, все вышло не очень здорово. Даже, модно сказать, ужасно. Она оказалась девственницей, и это нам отнюдь не помогло. Потом Анни лежала на кровати – не несчастная, а скорее озадаченная, словно удивляясь, из-за чего была вся эта суматоха. Я сварил кофе. Мы выпили по чашечке, и Анни ушла.
Когда мы потом вспоминали тот день, она сказала, что задумала проделать все именно тем летом, потому что хоть и была пару раз близка к такому важному для нее событию, но тогда ничего не вышло. А ведь ей уже почти исполнилось двадцать четыре. Анни сказала, что я произвел на нее довольно приятное впечатление, только вот мои манеры ее немного удручали. Когда я был с ней резок, она восприняла это как своеобразный тест: принять вызов или продолжать медлить до встречи с настоящим мужчиной.
На следующий день Анни вернулась. Но этот раз все вышло немного лучше. Потом мы пообедали, поболтали, и я даже проводил её до отеля, а когда поцеловал на прощание и пошел к метро, то ощутил редкое облегчение, потому что завтра она уезжала из Парижа. Вряд ли мы когда-нибудь еще встретились бы. Да и кто захочет нести ответственность за продолжение отношений с такой девушкой?
Утром я почувствовал себя отвратительно: злоба и депрессия одновременно. Потом лучше не стало. Майк пытался узнать, что со мной, но я бессвязно отговаривался. Мне не нравилось, как шла работа. К тому же кто мог оставаться веселым после того, как прочитал новости в газете? Майк утверждал, что у меня слишком много приятелей со взглядами левого толка, и в качестве лекарства предложил напиться до чертиков. Он сказал, что зайдет за мной часов в шесть. Я согласился, и когда послышался стук в дверь, пошел встретить пришедшего чуть раньше друга. Но на пороге стояла Анни, бледная и какая-то странная. Я невольно вздрогнул..
- Что ты здесь делаешь?
- Я вернулась, - проговорила она тоненьким голоском.
- Зачем?
- Просто захотела. Решила, что лучше опять с тобой увидеться, провести вместе еще немного времени… чем болтаться по остальной Франции.
Анни стояла и смотрела на меня так, будто не очень понимала, что происходит. Сердце мое учащенно забилось.
- Дорогая, - пробормотал я и взял ее руки в свои, пока она не расплакалась. А ей явно хотелось.
Когда пришел Майк – к счастью, он немного опоздал – мы пошли обедать втроем. Потом Анни вернулась со мной в студию и осталась на ночь. Утром мы поехали в отель и перевезли ее вещи ко мне. Она переехала навсегда. Или, по крайней мере, до того времени, когда ей будет нужно возвращаться в Нью-Йорк.
Мы с Анни немного попутешествовали, так что она все-таки увидела часть Франции (Старый отель в Реймсе, где было биде. Помню, как я потешался тогда над этим приспособлением), но в основном мы оставались в Париже. Я работал как сумасшедший и рисовал лучше, чем когда-либо. Анни ходила по магазинам, готовила и вскоре преуспела в этом, хотя раньше заниматься подобными вещами ей приходилось нечасто. Мы встречались с моими друзьями, которые в большинстве были французами, продолжали видеться с Майком, но проводили много времени и вдвоем. Я рассказал Анни о себе, о своих родителях. Оба они приехали из России и поселились в Ист-Сайде. Отец очень хотел стать врачом, но денег на учебу не было, и он ограничился профессией фармацевта. Я всегда подозревал, что именно поэтому он так быстро понял меня, когда я рассказал ему о своей страсти к живописи. Анни тоже рассказала мне о своей семье. Они жили в Шелдоне, и ее отец был президентом местного банка. Очень небольшого, как уверяла меня Анни, так что о богатстве говорить не приходилось, и поэтому она устроилась на работу. Меня очень заинтересовал её отец, который оказался художником любителем, а Анни заинтересовалась моими родителями. Но говорили мы о них как-то отвлеченно, словно наше знакомство с семьями друг друга было чем-то нереальным. Между нами существовало молчаливое соглашение, что отношения наши временны, и после возвращения в Штаты мы вряд ли когда-нибудь встретимся. Невозможно было продолжать жить вместе в Нью-Йорке и пожениться было тоже невозможно. Почему? Лучше не спрашивайте. Анни уже работала в отличной частной школе в Филдинге. А еще в нас жил страх сделать наши отношения постоянными и этим все испортить. Главную роль играли мои сомнения и опасения. Сомнения в будущем и в успехах в живописи, а опасения перед ответственностью за кого-то еще, кроме себя.
Итак, дни шли за днями. Анни нужно было возвращаться домой в сентябре. Но тут пришли новости о германо-советском пакте, и мы сразу поняли, что это значило. Анни осталась в Париже еще на несколько дней. Накануне вторжения Гитлера в Польшу я проводил ее на вокзал и поцеловал на прощание.
Последние дни мы не ходили в кафе и не встречались с друзьями. Теперь, когда Анни уехала, я вернулся к своему прежнему образу жизни, и, наконец, мы с Майком узнали, что немцы перешли польскую границу. Нам уже давно приходили письма и телеграммы от родителей с просьбами вернуться домой. К тому же деньги мои были на исходе. В общем, когда Майк завел разговор об отъезде, возражать я не стал.
Путешествие наше получилось каким-то нереальным, бессмысленным и скучным. Корабль сильно качало, а нас постоянно преследовал страх перед немецкими субмаринами. Не помню, чем я занимался весь путь до Нью-Йорка. Мы причалили к берегу днем. Я забросил вещи домой, едва поздоровался с родителями, взял такси и поехал по адресу, где Анни вместе с подругой, тоже учительницей, снимала квартиру. Позвонить ей сначала мне и в голову не пришло. Я взлетел вверх по лестнице и с силой нажал кнопку звонка. Анни открыла дверь. Мы какое-то время смотрели друг на друга. Потом она тихо заплакала. Никаких рыданий, только тихий плач. Анни просто стояла с широко раскрытыми глазами, из которых текли слезы. Когда мы были вместе, она ни разу не заплакала. Я обнял ее.
Через неделю мы поженились.
А сейчас Анни вздохнула, повернулась и слегка прижалась ко мне – не как взрослая женщина, а как ребенок, который хочет устроиться поудобнее. Я поцеловал ее и через несколько мгновений заснул.
Когда я проснулся во второй раз, было около девяти часов. Дождь прекратился. Анни ушла в ванную. Оттуда доносился плеск воды. Я сел в кровати, сбросил одеяло и закурил. Через несколько минут появилась жена с еще влажными волосами и в просторном халате.
- Привет, - сказал она. - Я тебя разбудила?
- Не сейчас. Раньше.
- Знаю. Извини.
- Ничего. Хочешь историю?
- Конечно.
Анни села на свою кровать.
- Ночью я встретился в Бареллем, - сообщил я. – Мы немного поболтали.
- Ночью?
- Ты заснула, а у меня была бессонница. Я спустился за книгой в библиотеку, а там сидел Барелль.
- И о чем вы говорили?
Я рассказал о нашем разговоре, закончив историей про девушку перед музыкальной академией.
- Удивительно, - сказала Анни. – Не то чтобы я не понимала человека, полюбившего Сару… Но как подумаешь, скольких женщин Барелль должен был знать и мог заполучить по одному только своему кивку…
- Я тоже удивляюсь, но мне кажется, он лжет.
- Насчет чего?
- Та девушка никогда не существовала. Барелль все время чего-то недоговаривал. По-моему, частично причина его чувства к Саре – это некто, кого он очень хорошо знает. Даже слишком хорошо. Некто, кого он не может или не должен любить, хоть эта женщина и близка ему.
- Кажется, я понимаю, - сказала жена.
- Но это неважно, - сказал я. – Пришло время покончить с этим нелепым делом раз и навсегда.
- Но как?
- Нам просто нужно уехать. Сегодня же. И забрать с собой Сару.
Я чувствовал напряжение и тревогу жены еще когда мы лежали в постели, но до этой минуты не мог понять, как сильно она мучается. Сейчас в ней произошла перемена. Будто я счистил со старой картины темный потрескавшийся лак и обнаружил под ним ярчайшее изображение. Анни наклонилась и поцеловала меня.
- Спасибо, - сказал она. – Именно этого я и хочу – забрать ее и уехать. С самого приезда сюда хочу.
- Почему же ты раньше не сказала?
Анни пожала плечами .
- Я у Сары не единственный родитель. И кроме того, все не так просто. Если ты вспомнишь момент, когда мы въехали на территорию владений Барелля, то поймешь, что нами управляют – осторожно, умно и с самого начала. Согласившись остаться здесь и даже переночевать, мы потеряли преимущество. И чем дольше мы находимся в замке, тем более запутанные вещи вокруг происходят, тем труднее ощутить под ногами твердую почву, сложнее принять решение.
Я кивнул.
- Да, знаю. Я только не был уверен, что ты тоже заметила. Когда скажем Саре?
- Да прямо сейчас. Одеваемся.
- Отлично.
Ани встала и очень тепло и нежно посмотрела на меня.
- Ты быстро?
- Да, а что?
- Есть хочу.
- Бегу.
Я быстро прошел в ванную, побрился и принял душ. Небо за окном оставалось пасмурным. Наверное, весь день будет унылым и серым. Анни надела шерстяную юбку, свитер, обмотала шею мягким шарфом. Я натянул брюки, надел рубашку и твидовый пиджак. Мы прошли по коридору к комнате Сары. Дочь уже проснулась и оделась, но выглядела необычно вялой, даже подавленной. Она лежала на кровати, и когда мы вошли, равнодушно поздоровалась. Неужели девочка уже знала, зачем мы пришли? Догадалась? Хотя это было несложно.
- Я думала, вы еще спите, - сказал Сара.
- Рано проснулись, - ответила Анни. – Как твои дела?
- Хорошо.
- Позавтракала?
- Нет, решил а вас подождать.
Я в этой комнате был впервые. Она оказалась почти таких же размеров, как и наша, но с одной кроватью. Над камином висел небольшой, но очень красивый холст Матисса: комната с открытыми французскими дверями и выходящим на море балконом; немного более темная голубизна воды, чем неба. Прямо под картиной на мраморной каминной полке стояла низкая и плоская ваза.
- Нравится моя ваза?
- Очень.
- Она стояла в библиотеке Лео. Он мне ее подарил.
- Хочешь сказать, разрешил поставить в твою комнату?
- Нет, подарил насовсем.
- Дорогой подарок.
- Я знаю.
Анни села в кресло. Я облокотился о мраморную каминную полку и сказал:
- Мы хотели поговорить с тобой. Лучше сейчас или после завтрака?
- Можно и сейчас. О чем?
- А ты не знаешь?
- Кажется, догадываюсь, - призналась Сара.
- Вчера вечером мы не закончили обсуждать слова Барелля о своих чувствах. Такое вообще довольно трудно закончить обсуждать. Но мы с мамой на это решились. Мы не хотим больше здесь оставаться и собираемся сегодня уехать. Днем или вечером. Ты едешь с нами.
- Ты про Штаты?
- Да.
Сара посмотрела на меня потемневшими глазами, потом отвела взгляд в сторону.
- Ты так ничего и не скажешь?
- Что вы хотите услышать? Вам мое мнение известно. Но если вы настаиваете…
- Можешь сказать, почему ты хочешь остаться?
- Если… если скажу, вы передумаете?
- Сомневаюсь.
- Так я и думала. Тогда какая разница?
- Мы спрашивали тебя вчера, любишь ли ты Барелля, - сказала Анни. – Ты ответила, что не знаешь.
- Ну да...
- А теперь?
- Теперь тоже не знаю. Наверное, это одна из причин, почему я хочу остаться. Хочу выяснить…
- Если ты не знаешь сейчас, - снова вступил в разговор я, - то за несколько недель тоже вряд ли узнаешь. Кроме того, если ты уедешь, заканчивать ваше общение будет не нужно. Можно переписываться…
- Можно? – Сара слабо улыбнулась. Глаза ее потемнели еще больше. – Ты же прекрасно понимаешь, что говоришь неправду. Разве не так?
На это раз я ничего не ответил. Не смог. В манерах дочери проглядывалось что-то странное: не покорность, а почти безнадежное подчинение. Или она ощутила облегчение? Так часто случалось и раньше. Сара будто прочитала мои мысли.
- Ты, кажется, удивлен, что я так спокойна. Ничего странного. Просто я этого ждала. Знала, что продолжение невозможно.
- Продолжение чего? - спросила Анни.
- Всего. Морей жизни здесь, моих чувств. Знаешь, наверное, я странная. И ребенком была странным. Хотя сейчас я уже не ребенок, но остаюсь странной.
– Я тебя никогда так не называла, - сказал Анни.
- Нет, - Сара холодно улыбнулась. – Но не думаю, что тут ты хороший судья. В детстве я не верила, что вы мои настоящие родители. Ты знаешь, да? Я вас очень любила, но не хотела быть ничьим ребенком и считала себя необычной, происшедшей от древней расы, о которой никто никогда не слышал. А еще мне казалось, будто я обладаю каким-то особенными волшебными способностями.
Мы с Анни одновременно кивнули. Когда Саре было десять или одиннадцать лет, она очень серьезно относилась к идее о своих необычных способностях. Помню забавный случай: однажды в Кейпе мы сообщили ей, что завтра не поедем на пикник, потому что собирался дождь. «Ничего не будет,» - спокойно ответила тогда наша дочка. На следующее утро небо очистилось от туч, и выдался чудный день.
- Когда я стала постарше, меня поразило и немного расстроило то, что многие дети думали про себя то же самое. И я начала сомневаться в своих волшебных способностях. Может, и напрасно. Ведь во мне пропала уверенность. Со мной стали происходить вещи, которых я совсем не хотела. И наоборот, желаемое не сбывалось.
Мы с Анни снова кивнули. Бывало, что Сара испытывала некоторые огорчения и разочарования – из-за школы, мальчиков, а некоторые, безусловно, из-за нас – но воспринимала их, как большинство детей.
- Потом я приехала сюда и познакомилась с Лео. Он пригласил меня пожить у него в замке. И я попыталась опять начать верить в себя. Я про свои особенные способности, - Сара прикрыла иронию в голосе улыбкой. – Тебя выбирают, привозят в уединенное место, поселяют в изумительном доме и предоставляют все, что хочешь. Даже вазу. Только я как-то не могу поверить во все это и принять..
- Почему? – спросила Анни.
- Не знаю. Наверное, не такая я уж обреченная.
- Больше нет причин?
Анни явно пыталась что-то выяснить, но я никак не мог понять, что именно.
- Говорю же, не знаю. Может, действительно лучше уехать отсюда.
- Я тоже так думаю, - сказал я. – Есть другие, более подходящие способы доказать то, что ты хочешь себе доказать.
- Есть? – улыбка Сары оставалась какой-то странной. – Может, когда-нибудь я их найду, хотя сомневаюсь, что это случится в ближайшие несколько лет. Курсов для людей, желающих выявить свои необычные способности, пока еще не существует.
- Сара… - произнесла Анни. - Дорогая…
- Все хорошо, мама. Я же говорю, что наверное, мне лучше уехать. Только не знаю, как воспримет это Лео. Ведь он привык все делать по-своему. И еще дети… Кстати, он знает уже?
- Нет, - ответил я. – Пока нет. Хочешь сама ему сказать, или мне…
- Лучше я сама, - ответила Сара, встала и поцеловала холодными губами сначала Анни, потом меня. – Теперь идемте вниз?
- Мы вышли их комнаты и спустились по лестнице. В холле Сара тих пробормотала:
- Увидимся позже.
- А завтрак? – напомнил я.
- Не хочется. Сейчас пока не хочется. Сначала поговорю с Лео. Покончу со всем разом.
Я хотел возразить, но жена прикоснулась к моей руке.
- Ладно, - согласился я. – Мы будем в столовой.
Сара прошла по коридору к библиотеке, а мы направились в гостиную. Здесь было почему-то темнее, чем на втором этаже. Горел свет, но в комнате никого не было. В столовой мы обнаружили лишь Торсина и коренастого бородатого мужчину, который играл вчера вечером на рояле. Они сидели в дальнем конце длинного стола и в таком огромном помещении казались одинокими.
- Добро утро, - поприветствовал нас Тоорсин. – Вы сегодня рано проснулись.
Я взглянул на часы. Стрелки показывали пять минут одиннадцатого.
- Не очень, - заметил я.
- Здесь такое время считается ранним. Некоторые вообще не встают. Моя жена завтракает в постели. Ваша дочь тоже?
- Нет, - ответила Анни. – Просто она не проголодалась.
- Ах, молодежь! Они еще не стали рабами своих привычек. Я же не могу почувствовать себя живым, пока не поем. Это мистер Линдеманн. Мистер и миссис Харрис…
Бородатый мужчина поклонился.
- Очень рада с вами познакомиться, - сказала Анни. - Мы слышали, как вы вчера играли. Чудесно.
Музыкант поклонился еще раз.
- Рекомендую вам копченую рыбу, - сказал Торсин. – Колбаса тоже прекрасна. Хотя, может, вы предпочтете яичницу. Позвоните, и вам приготовят что-нибудь особенное.
- Вчера мы с удовольствием воспользовались вашими рекомендациями, - признался я. – Анни?
- Яичницу я не хочу.
Мы с женой набрали в тарелки еды. Торсин посмотрел на них и сказал:
- Вот видишь, Ганс, ты хотел узнать, как некоторые люди держат себя в хорошей форме. Один из способов: не переедать. Тост без масла, кофе без сливок и сахара. Видел ты когда-нибудь, чтобы Барелль переедал?
- Нет, - ответил Линдеманн. – Но лично я помню голод, поэтому несколько лишних фунтов меня не пугают.
Он достал сигарету.
- Мадам разрешит?
- Конечно, - сказала Анни.
Линдеманн и Торсин закурили.
- Чем займетесь сегодня? – поинтересовался Торсин. – Для купания немного прохладно.
- Да, - согласился я. – Может, прогуляемся немного. Анни еще не видела окрестностей. Потом мы уедем.
- Уедете?
- Да. Не помню точно, во сколько поезд, но, кажется, днем есть один. На него мы и сядем.
- Очень жаль, очень жаль. Ваша дочь едет с вами или остается?
- Едет с нами, - ответила Анни. – Она и так уже излишне задержалась здесь.
- Да, да, - Торсмин посмотрел на нас и стряхнул пепел с кончика сигареты в пепельницу.
- Значит, на праздник вы не останетесь? – спросил Линдеманн. – Странно. Раз уж вы здесь…
- Что за праздник? – спросил я.
- В Бегане. В нескольких километрах отсюда. Он проходит раз в год и начнется сегодня вечером. Я приехал сюда главным образом из-за него.
Торсин кивнул.
- А вы не можете поехать завтра?
- Нет. Думаю, все же сегодня, - ответил я. – У мистера Дугласа, наверное, есть расписание поездов. Кстати, вы его не видели?
Торсин с Лингдеманном переглянулись и улыбнулись.
- Да, видели, - ответил Торсин.
- Чему вы улыбаетесь? – спросила Анни.
- Прошу прощения. Я и не думал, что улыбаюсь.. Просто Дуглас мне не очень нравится. Утром сегодня, видимо, случились какие-то неприятности. Спускаясь по лестнице, мы слышали, как Барелль в своем кабинете разговаривал с кем-то очень раздраженно. Потом открылась дверь, и появился расстроенный Дуглас.
Линдеманн кивнул.
- Лео никогда не повышает голос. Я знаком с ним лет пятнадцать и не помню ни одного такого случая, - он встал. – Идем, Эмиль?
- Да, Ганс, - Торсин тоже встал. – Месье Линдеманн хочет сыграть мне свою музыку к новому фильму. Хотите к нам присоединиться?
- Спасибо, - ответила Анни. – Может быть, позже.
- Если вы придете, я сыграю для вас самые удавшиеся части, - пообещал Линдеманн.
Мужчины ушли. Я налил себе и жене кофе.
- Как ты думаешь, из-за чего разозлился Барелль?
- Не знаю. Может, из-за отъезда Сары?
- Но видишь, он же злился еще до того, как мы вышли из комнаты, и до того, как девочка пошла к нему. Хотя после нашего ночного разговора ему и так все стало ясно. А о чем ты подумала там наверху?
- Когда?
- Когда была с Сарой. Когда пыталась выяснить, что вообще происходит.
- Ни о чем особенном. Просто удивилась.
Глаза и голос выдавали Анни. Даже в сказках приходится расплачиваться – целовать чудовище или царевну-лягушку.
- Как она, по-твоему? – спросил я как можно более равнодушным тоном, но Анни догадалась о моих мыслях.
- Все в порядке, - ответила Анни. – Не думаю, что что-то произошло. Более того, Сара не уверена, хочет она этого или нет. Вот почему она согласилась уехать, несмотря ан сомнения.
Я вздохнул и только тут понял, что пока жена говорила, не дышал вообще.
- Ладно. Прогуляемся?
- Идем.
Мы допили кофе, прошли по коридору и остановились, глядя на кабинет. Дверь была закрыта. Из-за нее не доносилось ни звука. Там ли еще Сара?
Наконец, мы вышли из дома.
11.
После утреннего дождя дорожка была еще влажной. Мы пошли по ней сквозь медленно колышущиеся облачка тумана. В Кейпе непогожие дни выглядели совсем по-другому. Здесь парящая в воздухе влага была тоньше, легче и почти светилась. Хотя мы были далеко от цветочных клумб, я чувствовал тяжелое благоухание роз, более чистый смолистый запах кедров и какого-то еще растения, в котором я наконец узнал чабрец. Интересно, это были садовые кусты или дикие?
Анни шла рядом, высоко держа голову. Глаза её были необычайно ясными. Несмотря на погоду, она, видимо, чувствовала то же, что и я: спад напряжения и тревоги. Из-за нашего отъезда? Оставалось ещё несколько важных вещей, которых мы не касались, но главный груз постепенно становился легче.
Дорожка пошла вниз, и мы вышли к озеру. Анни остановилась. Я проследил за ее взглядом. Туман почти рассеялся. В дальней стороне озера в центре деревянного моста стояла фигура в темных брюках и пуловере - Барелль. Издалека лица его было не разглядеть, но все дело было в позе, в которой актер замер: опущенная вниз голова, неподвижный взгляд, устремленный к серо-зеленой воде. Обездоленный, покинутый и одинокий Арлекин. Только после своей ответной реакции, после того, как в тебе рождается симпатия к нему, ты начинаешь понимать, как тщательно все продумано: темные тона одежды на фоне моста, упавшая на перила рука.
- Великолепно! – признал я. – Идем.
Картина была столь эффектной, что не смотря на инсценировку, я вдруг почувствовал себя жестоким и даже в чем-то виноватым.
Мы пошли по дорожке вдоль берега и через несколько минут оказались напротив беседки, которая стояла на острове. Озеро здесь немного сужалось. В беседке мы увидели Сару с детьми – с Чарльзом, Полем, Леони и младшим Дэвидом. Все сидели на полу. Наша дочь держала Дэвида на коленях. Остальные сбились в кучку, словно так им было теплее. Эта сцена, хотя и вряд ли инсценированная, тоже как бы говорила – видите что вы делаете, увозя её от нас?
Сара подняла голову, увидела нас и крикнула:
- Папа! Мама! Минуточку подождите.
Она сняла со своих колен Дэвида, что-то сказала детям, встала и торопливо зашагала к привязанной к иве лодке. Суденышко в форме каноэ было длинным и узким. Сара села в лодку, оттолкнулась от берега и стала грести к нам. Дети не двигались, даже головы ей вслед не повернули. Сара развернула лодку параллельно берегу и посмотрела на нас.
- Я говорила с Лео.
- Знаем, - несколько сухо сказал я. – Мы видели его сейчас на мосту.
- Ах, да… Он проводил нас до лодки и сказал, что раз вы решили уехать сегодня, никто не возражает. Но ему не очень понятно, почему нельзя подождать до завтра. В одном из селений, кажется, какой-то праздник…
- Об этом мы тоже знаем, - сказала Анни. – От одного из гостей.
- Ну, и мы не можем остаться? Кажется, для Лео это очень важно. Да и мне посмотреть хотелось бы…
Настойчивости в голосе Сары не было. Он звучал ровно и как-то плоско что ли. Анни вопросительно взглянула на меня, и я после некоторого колебания кивнул.
- Спасибо, - поблагодарила Сара без особого энтузиазма. – Скажу детям. Посижу, наверное, до вечера с ними. Увидимся.
Тусклый свет, пробивавшийся сквозь нависшие ветви деревьев и отражавшийся в воде, придавал лицо дочери зеленоватый оттенок. Она развернула лодку и поплыла обратно к острову.
- В действительности дело ведь не в этом, правда? – спросила Анни. – Всего один день.
- Да.
Мы пошли дальше, но теперь медленнее. Дело как раз было именно в одном дне, и мы оба это знали. Потому что согласились остаться? Но ведь ничего не изменится. И все-таки я чувствовал тревогу. Как будто в темноте на паутину наткнулся. Понимаешь, что страшного ничего нет, но ощущения очень неприятные.
Дорога свернула в сторону от озера и раздвоилась. Мы прошли мимо студии и через несколько минут оказались около ворот. В обычной ситуации мы здесь повернули бы обратно к замку, но сейчас… При нашем появлении из маленького каменного домика вышел рослый охранник.
- Доброе утро, мадам, месье. Чем могу помочь?
- - Мы просто гуляем, - ответил я. – Откроете ворота?
- Хотите покинуть имение? - спросил охранник с удивлением в голосе.
А может, и с подозрением?
- Да.
- Но меня не предупредили.
- Ну и что? Разве здесь нужно разрешение на выход?
- Нет, месье. Но обычно мне звонят и сообщают. Подождете, пока я позвоню в замок и узнаю…
- Нет, - резко возразил я. Мне вдруг почему-то стало очень важным выйти за ворота. - Если хотите, позвоните потом и скажите, что мы ненадолго ушли. А сейчас я хочу, чтобы вы открыли ворота, хорошо?
Охранник оценивающе взглянул на меня. Мне показалось, он собрался возразить, но ничего такого не сделал, а лишь кивнул.
- Если желаете, месье.
Охранник достал из кармана ключ и пошел к воротам. Хотя они были старыми, на них поблескивал новенький замок. Наконец путь стал свободен.
- Мадам, месье…
- Спасибо, - сказал я, проходя мимо охранника, и не оглянулся, хотя чувствовал на себе его пристальный взгляд.
Инцидент этот казался настоящим ребячеством, но я о нем не жалел. Даже был доволен своей маленькой победой.
За воротами я повернул направо, неосознанно выбрав направление, которое уводило нас из Озюре, и спросил Анни:
- Годится? Или пойдем по другой дороге?
- Неважно.
Мы пошли дальше. Справа от нас тянулась каменная стена имения, слева чахлый кустарник. Дорога все еще была слегка влажной. Дождь немного прибил пыль. В небе по-прежнему висели тяжелые тучи, но немного потеплело. Вдруг с одного куста вспорхнула стайка маленьких птиц. Они покружились над нашими головами и сели на другой куст. Цикады стрекотали в такт нашим шагам. Или это мы приноравливались к их стрекотанию? Через несколько минут мимо нас проехал автомобиль с откидным верхом. За рулем сидел водитель Барелля Арманд. Когда машина затормозила чуть впереди, я насторожился. Что дальше?
- Доброе утро, месье, мадам, - сказал Арманд, прикоснувшись к своей фуражке. Месье Барелль узнал, что вы пошли на прогулку и решил предоставить вам один из своих автомобилей.
- Зачем? Мы любим ходить пешком.
- Да, месье, но вы уже отошли на значительное расстояние, и возвращаться вам придется этим же путем. Из машины вы осмотрите гораздо больше окрестностей.
Я посмотрел на Арманда, потом на Анни. Мы еще ничего не видели в округе и теперь могли воспользоваться неожиданно представившейся возможностью.
- Что скажешь? – спросил я жену. – Давай прокатимся и перекусим где-нибудь.
- Давай.
- Ладно, - обратился я к Арманду. – Поблагодарите от нашего имени месье Барелля.
- Да, месье. Спасибо вам.
Казалось, водитель почему-то испытал облегчение. Была ли это только забота о гостях патрона?
Арманд поспешил открыть дверцу для Анни.
- Отвезти вас обратно? – спросил я, садясь за руль
- О, нет, сэр, я тоже слегка прогуляюсь.
Снова прикоснувшись пальцами к своей фуражке, Арманд направился в имение. Он не заглушил мотор, и некоторое время я сидел, разглядывая приборную панель. Четыре скорости? Значит, для заднего хода надо повернуть ручку влево. Я попробовал. Да, так и есть. Я снял машину с ручника и поехал.
- Что это за марка? – спросила Анни.
Я указал на табличку на приборной панели.
- Это хорошая?
- А как ты думаешь?
- Едет легко.
Я искоса взглянул на жену и усмехнулся. Это было самое сденржанное высказывание года, особенно если сравнить автомобиль Барелля с нашим десятилетним железнодорожным вагоном.
Машины водить я люблю – тем более с откидным верхом. Всегда мечтал посидеть за рулем такой и потому был сейчас почти счастлив. Хотя не только из-за этого. Наконец-то к нам вернулись наши обычные мысли – те, с которыми мы прожили много лет.
Но вдруг тревога вернулась. Возникло точно такое же предчувствие, как тогда, когда нам предложили остаться в замке. Откуда оно взялось? Потому что нас догнал Арманд, и мы опять что-то приняли от Барелля? Воспользовались его машиной… Были ли в этом признаки капитуляции? Мы потеряли небольшой плацдарм, завоеванный после маленькой победы у ворот?
Если так, братец, то ты просто свихнулся! Ты ведь делаешь выводы, не опирающиеся ни на какую логику.
Но я ничего не мог с собой поделать и чувствовал всю странность ситуации. Что-то эта ситуация мне напоминала. Но вот что? Именно это я и пытался выяснить прошлой ночью, когда оставил Барелля в библиотеке…
Ах, да! Замок, кажется? Замок Иф. И еще что-то мифическое… Древнегреческое? Персефона? Орфей и Эвридика? Похоже. Во всех сюжетах встречаются опасность, поступки, которые не следует совершать. Например, оглядываться, принимать пищу или подарки…
Персефона и Эвридика, да? Парень, ты не просто свихнулся. Ты совсем съехал!
- Не ты виноват, а я, - сказала вдруг Анни.
Я невольно нажал на педаль газа, и машина сделал рывок вперед.
- О чем ты? Какая еще вина?
- В том, что мы остались до завтра. Если бы не я, ты отказал бы Саре, и мы сейчас уже уехали бы. Ты же об этом сейчас думаешь?
- Нет, совсем нет.
Анни сидела рядом и довольно точно почувствовала мое настроение, хотя и не знала его причин. Было ли это приглашением продолжить разговор?
- Прости, - сказала Анни. – Забудь.
Мы подъехали к подножию длинного холма. Я опять посильнее нажал на педаль газа. Хотя машина замедлила ход до пятнадцати миль в час, но все равно преодолела подъем легко и плавно. Дорога выпрямилась и побежала по ровной вершине холма. Справа мы увидели две круглые башни замка, которые быстро скрылись за деревьями. Поездка наша проходила в молчании. Небо оставалось пасмурным, но кое-где сквозь тучи уже пыталось пробиться солнце. Мы ехали мимо сельских домов, работающих в полях людей, но большая часть окрестностей пустовала.
Около часа дня мы приехали в деревню на склоне холма. Дома стояли на террасах, поднимавшихся от дороги, как огромные ступени. Было их не очень много, но я все же увидел то, что искал - кафе или маленькую гостиницу.
- Проголодалась? – спросил я Анни.
- Есть немного.
- Поедим здесь тогда?
- А почему нет?
Перед гостиницей была маленькая площадь. Я припарковал машину рядом с древним «Ситроеном», и мы вошли в помещение с очень низким потолком. В центре стоял длинный стол. Еще три таких же располагались поближе к кухне, а два – возле окон. За одним из них сидел мужчина в черной широкополой шляпе с бокалом вина. У стойки стоял коренастый человек в белом фартуке – очевидно, хозяин заведения.
Можно у вас заказать что-нибудь? Хозяин не знал. Обычно по четвергам здесь не готовили. До ужина. Кухней занималась его жена, а по четвергам она навещала сестру. Но если нам не нужно каких-то изысков, можно что-нибудь придумать. Это «что-нибудь» нас не очень воодушевило, но мы согласились.
Хозяин принес нам вина. Мы с Анни сели за один из столов и стали глазеть из окна на деревенскую церковь. Это было очень старое каменное строение. Век двенадцатый или даже раньше. Наконец нам принесли тарелки, в которых лежало некое кушанье из яиц, сладкий перец, томаты, лук и тонкие кусочки ветчины. Мы заказали еще вина и кофе.
Хозяин обрадовался, что его стряпня нам понравилась.
- Испанское блюдо, - пояснил он. – Мое любимое. Ветчина из Беарна.
Хозяин выпил с нами кофе, выкурил мою сигарету и предложил нам заглянуть в церковь. Сколько ей лет он не знал и сам туда давно не заходил. Интересовались ею только туристы.
Мы поблагодарили его, заплатили по счету и направились церкви. У нее была квадратная колокольня с высокой крышей, и при ближайшем рассмотрении она оказалась меньше, чем когда мы смотрели на неё из окна гостиницы С каждой стороны портала было по три мраморных колонны.
- Римский стиль, - заметил я.
- Наверное, - согласилась Анни. – Кажется, здесь вокруг вообще много развалин, оставшихся со времен Древнего Рима.
- Может, их использовали при строительстве церкви?
- Может быть, – Анни улыбнулась.
- Конечно. Почему нет? Разве мы не строим всегда на месте чего-то разрушенного?
Анни покрыла голову платком, и мы вошли в храм. Внутри воздух был застоявшимся, тяжелым, с запахом ладана. Свет пробивался только через узкие окна. Наши шаги гулко раздавались в тишине. Алтарь был очень простым, но красивым. Мы сели на одну из скамей. Церковь хоть и была пуста, но такой не казалась. В темноте посреди бушующего моря встречаются острова. У нас они тоже есть – костелы, церкви, синагоги – порой очень старые. Но это не для меня. Почему? Есть острова и есть пловцы. Я пловец. А если бы я родился тогда, когда построили это храм? Не знаю, что бы тогда со мной было. Наверное, я стал бы кем-то другим. А Анни? Она тоже всегда считала себя пловцом, или это я ее такой сделал?
Я повернулся и посмотрел на жену. Она разглядывала стрельчатые окна с голубоватыми стеклами под самым куполом. Цвет неба? Цвет Девы Марии? В полумраке Анни выглядела спокойной, живой и в то же время будто была где-то далеко отсюда. О чем она сейчас думала? Окружавшая нас обстановка была для нее более привычной, потому что её предки когда-то очень давно служили в церкви. На лице жены застыло выражение, значение которого я никак не мог понять. Впрочем, я много чего не понимал. Размышляла ли она о приятном? Вряд ли. Скорее, о чем-то важном.
Мы сидели, прислушиваясь к тишине церкви, и чем дольше сидели, тем больше проникались ее духом, представляли, какой она была во времена постройки.
Позади нас приоткрылась и закрылась дверь. Мы оглянулись. Вошел священник – высокий, худой, похожий в сутане на персонажа работ Эль Греко. Он немного испуганно посмотрел на нас. Анни встала и пошла ему навстречу. Несколько минут они поговорили, потом подошли ко мне.
- Это мой муж, святой отец, - сказала Анни. – А это отец Бетре.
Мы со священником вежливо раскланялись. Хотя он довольно сильно сутулился, но все равно был чуть повыше меня. Коротко постриженные седые волосы придавали ему еще большее сходство со «Святым Иеронимом» Эль Греко. Большие глаза поражали мягкостью во взгляде.
- Отец Бетре советует нам посмотреть крытую аркаду, - сказала Анни. – Он считает, что она в некотором смысле даже интереснее самой церкви.
- Отлично.
- Сюда, - сказал священник, провел нас к левому нефу и открыл небольшую дверь, которую мы раньше и не заметили. – Проходите здесь. Мне нужно закончить кое-какие дела, но если вы задержитесь немного, мы еще увидимся.
Мы поблагодарили его, прошли по короткому коридору, открыли вторую дверь и увидели аркаду. Видимо, из-за того, что пока мы были в церкви, солнце пробило своими лучами тучи, я почувствовал себя сейчас будто в другой стране, в другой эпохе. Аркада выглядела не очень большой. Она тянулась не на всю длину церкви, была открытой, воздушной и просторной. Двойные колонны, поддерживающие римские арки, и крыша с высоким сводом были сделаны из желтоватого камня, чуть темнее, чем воск, но почти такого же мягкого и гладкого. Арки же, наоборот, оказались изящнейшим произведением искусства резьбы. В центре располагался небольшой садик с усыпанными гравием дорожками, цветочными клумбами и одним огромным деревом. Оно напоминало кедр, но его голые, широко раскинувшиеся ветви были серебристо-белыми.
Мы с Анни обменялись восхищенными взглядами и медленно пошли вперед, рассматривая колонны с вырезанными на них рисунками. Неизвестный мастер взял, в основном, библейские сюжеты: «Искушение» со змеем размерами больше дерева, на котором росло яблоко; «Изгнание из Рая» с ангелом, низвергающим изогнутую молнию; Каин и Авель; Ноев ковчег с головами различных животных в окнах. В тени мы присели на каменную скамью.
- Что это за дерево? – спросил я Анни. – На кедр похоже.
- Наверное. Спроси у отца Бетре, когда он придет.
Я кивнул, похлопал себя по карману, нашел там блокнот, достал его и стал делать набросок ближайшей колонны. «Искушение». Пропорции были нарушены – головы гораздо больше туловищ – и именно из-за этого казались удивительно правильными. Искажение диктовалось формой колонны, но давало возможность скульптору, кто бы он ни был, выразить в работе себя. По мере того, как на страничке в моем блокноте появлялись фигуры, я начинал понимать, что за человек был этот мастер. Он явно обладал чувством юмора, любил вино, женщин и свое искусство. Иными словами, пловец, который выбрался на берег и остался здесь (надолго ли?) – заинтересовавшийся, верующий, немного циничный. Ну действительно, почему бы не остановиться там, где хорошие камни, погода и вино? Начав работать, скульптор, видимо, так втянулся в работу, что уже не мог остановиться, даже если бы захотел.
Анни взглянула на мой набросок, на меня, потом прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Это не было безразличием. Я знал, что ей достаточно одного взгляда, чтобы составить себе общее впечатление о моей работе. Сейчас она просто оставила меня одного, стараясь не мешать.
Я закончил рисовать «Искушение» и перешел к «Ноеву ковчегу». Это оказалось немного сложнее. Я почувствовал, что мой древний коллега большинства животных ни разу не видел и пользовался или каким-то картинками или чьими-то словесными описаниями. Здесь уже было трудно определить, где остроумие, а где просто ошибки.
Закончив второй набросок, я посмотрел на жену. Она по-прежнему с закрытыми глазами сидела на скамье, прислонившись спиной к стене, и казалась спящей. Но вдруг Анни пошевелилась, и я понял, что хоть она и расслабилась, но ни на минуту не переставала думать обо мне, о нас. Я сел рядом и сказал:
- Говори.
Анни не стала притворяться будто не поняла меня, но покачала головой.
- Почему? – спросил я. – Разве ты не считаешь, что это длится достаточно долго?
- Что это?
Опять она не притворялась непонятливой, а просто хотела убедиться.
- Ты знаешь сама. То, о чем ты сейчас думала.
Анни придвинулась поближе ко мне.
- По-твоему, от разговора будет какая-то польза?
- Вреда уж точно не будет.
- Не знаю. Ну, хорошо. Ты говоришь, это длится уже давно?
- Трудно сказать. Месяцев восемь, девять. Может, больше.
- Больше… И что за это время произошло?
- Между…
- Нет, я про твою работу.
- Кажется, ничего особенного. Выдалось дурацкое лето. Я почти ничего не сделал.
- В Кейпе, да? Это правда. А потом, когда мы вернулись в город?
- Тоже вроде бы ничего. Все равно все как-то тяжело шло. Тогда я и написал картину, которую купил Барелль.
- Точно!
Я взглянул на жену. Она расстраивалась по тем же причинам, что и Бенсон? Потому что я отошел не только от своего стиля, но и от манеры, выработанной в течение нескольких лет? Анни негодовала не просто из-за устроенной мной путаницы, означавшей неопределенность моего будущего, как художника, но и из-за отказа от спокойной жизни?
Жена смотрела на меня. Моя неспособность вернуться к действительности привела к депрессии и вялости. Так появилась картина, которую купил Барелль. Анни иногда видела даже больше, чем я сам вкладывал в свои произведения.
- Что же со всем этим делать? – вздохнул я .
- Господи, думаешь, я знаю!
- Знаешь что?
- Не значение той картины – оно не важно – а как ты пришел к мысли написать ее, как чувствовал себя тогда и как чувствуешь сейчас.
Значит, Анни все поняла – не отдельные элементы, а произведение целиком: ощущение горения, огонь, летящий вниз по склону, возвращение к точке зрения, где центром является человек.
- Ты намекаешь, что я тебя не люблю? Или…
- Не строй из себя идиота! Конечно, любишь. Но всегда ли одинаково? В первые годы нашей семейной жизни было одно. Как это «одно» не назови, важное место в нем занимал секс. Потом началось другое. Тебе понадобились от меня особенные вещи. Кроме секса, естественно. Дружба, уважение, поддержка. Если начать все перечислять, тебе покажется, будто я злюсь. Но теперь… ты хочешь от меня того, чего я не могу тебе дать. И даже если бы могла, то не стала бы…
- И чего же?
- Ты на самом деле не знаешь? – переспросила Анни возбужденно, но не враждебно.
Знал ли я? В животе у меня появилось странное ощущение, словно там оказалось что-то, чего он не смог переварить. Правду? А какую правду? Я хотел помощи от жены? «Мама, поцелуй меня на ночь?» Господи, да что же на самом деле означала та треклятая картина? Жалость к самому себе?
Анни не сводила с меня глаз.
- Ладно, - сказала она. – Можешь не отвечать. Скажи мне другое. Любишь ты меня или нет, но не бывало ли так – особенно в последнее время – что ты тяготился мной и хотел бы стать свободным от нас с Сарой?
Я встал и прошел в угол аркады, где тень от ветвей дерева была четкой и ясной. Теперь странное ощущение появилось не только в животе, но и в голове. Я словно стоял в лифте, который стремительно падал вниз.
Почему при достижении определенного возраста человек не любит смотреть на себя в зеркало? Может, в этом причина моего перехода к абстракции? Экспресионизм... А кто сможет выразить все? Кто посмеет показать вещи такими, какие они есть? Лучше скрыть и еще раз скрыть, шаг за шагом отойти от реальности!
С одной стороны, любовь (к обеим, к Анни и Саре) похожа на прострел в пояснице. С другой, подсознательно чувствуешь, что любовь – это ответственность. А может, достаточно просто быть самим собой, изо дня в день пытаться создать невозможное и каждый раз сталкиваться с катастрофой при виде чистого холста? Может, лучше отвечать только за одного себя, чувствовать, будто висишь над пропастью на обмотанной вокруг тебя нити? И если она оборвется... Случается это не очень часто. С Ван Гогом, например. С кем еще?
Но эта причина вряд ли единственная. Разве ответственность не простая разновидность страха? Страха перед старостью, тьмой, сознанием того, что за все придется платить…
Анни сидела на скамье неподвижно, только теперь слегка опустила голову. Я сел рядом с ней и понял, почему ушло так много времени, почему она так долго собиралась поговорить со мной и подбирала слова скорее мучительно, чем раздраженно. Господи, и она тоже? Неужели все мы испытываем чувство неудовлетворенности по отношению к тем, кого любим? Я приподнял лицо Ании за подбородок и посмотрел ей в глаза.
- А ты уверена, что любишь меня?
Жена несколько секунд не сводила с меня изучающего взгляда, потом перевела его вправо и влево, словно отдельно проследила за каждым моим глазом, стараясь что-то понять. Наконец, она кивнула.
- Да. И Сара тоже. Вероятно, даже больше.
- Вероятно. И это часть моей проблемы. Давай-ка пока остановимся.
Жена снова кивнула.
- Ладно.
- Отлично.
Я обнял ее и поцеловал. Она не сопротивлялась и не расслабилась, но через несколько минут подложила голову мне на плечо.
Около четырех часов пришел отец Бетре. Кажется, он остался доволен тем, что мы не ушли, и еще больше тем, что выразили восхищение аркадой.
- Поэтому я и посоветовал вам ее осмотреть, - сказал священник. – Здесь есть и другие достопримечательности, но они не так интересны, как эта…
Анни спросила его о дереве.
- Да, это кедр. Он старый. Очень, очень старый, - отец Бетре вздохнул. – Паства моя с каждым годом сокращается. В вашей стране то же самое происходит?
- По-разному, - ответила Анни. – Где-то в церковь ходит больше людей, где-то меньше.
Священник кивнул, следя за ее лицом и, похоже, не слушая ее. Казалось, он старался что-то понять.
- Вы ведь не католики? – спросил отец Бетре.
- Нет, - ответила Анни.
- Я так и подумал. Но наша церковь и аркада вам понравились. Если интересно, могу показать еще кое-что.
Священник провел нас через дверь, но не обратно в церковь, а в ризницу. Там он открыл огромный дубовый шкаф, где лежали облачение, подсвечники, кубки и другие ритуальные принадлежности, достал статуэтку и осторожно поднес ее к окну, чтобы нам было лучше видно.
Мастер вырезал из какого-то мягкого дерева фигурку Девы Марии. Она произвела на меня странное впечатление. Такого образа Мадонны я еще никогда не видел: необычная корона на голове, поднятая вверх, словно при благословении, рука. На ней было просторное голубое платье, но самое интересное заключалось в лице. Большая часть краски облупилась, а оставшаяся поблекла. Широко раскрытые глаза Мадонны смотрели прямо. На губах застыла странная улыбка. Статуэтка выглядела не средневековой… Тогда какой? Византийской? Нет, раньше. Греческой? Пожалуй.
Я взглянул на отце Бетре, но он смотрел не на меня, а на Анни. Я вдруг почувствовал, как волосы на голове у меня зашевелились, потому что вдруг понял причину возникшей немой сцены. Священник и моя жена чем-то походили сейчас друг на друга. Когда Анни внимательно смотрела вниз - не очень сильно. Сходство становилось заметным, кода ее лицо выражало покой. У обоих были прямые носы, широкие лбы, острые подбородки и удлиненные, широко расставленные глаза.
- Она чудесна! – сказала Анни и затаила дыхание. – Она прекрасна!
- Да, - согласился отец Бетре. – Очень древняя. Наверное, даже старше церкви.
Он повернул статуэтку, и там, где краска сошла полностью, мы увидели поврежденное временем дерево.
-Вот почему мы держим ее здесь и достаем лишь по праздникам. Только боюсь, когда-то до того, как стать Мадонной, она была кем-то еще. Как вы считаете?
- Нет, - ответила Анни. – Я уверена, этого быть не может.
- Я рад, - сказал отец Бетре.
Он убрал статуэтку в шкаф и закрыл дверцу.
- Вы, наверное, удивлены, что я так забочусь об этой маленькой вещице…
- Нет, - сказала Анни.
Лицо священника прояснилось.
- Спасибо. Очень приятно.
Он открыл дверь, ведущую в церковь, и проводил нас до выхода.
- До свидания, - попрощался отец Бетре с Анни. – Очень рад вашему приезду. Может, заглянете сюда еще как-нибудь?
- Может быть.
- И вы тоже, месье.
- Спасибо, отец, - сказал я. – Всего доброго.
Мы пождали руки.
Уже выйдя на площадь, Анни тихо произнесла:
- Странно…
- Что?
- Да все. Почему ему было так важно наше мнение о статуэтке Мадонны?
- Не наше, а твоё, - уточнил я. – А вот почему, не знаю.
- Она тебе никого не напомнила?
- Кого?
- Знаю. это чушь, но… каким-то образом… Сару.
Я посмотрел на жену.
- Г-м-м… Возможно. Но почему это чушь?
- Потому что чушь. Священник нашу дочь знать не мог.
- Правильно, не мог. Хочешь выпить?
- Да.
Мы вернулись в гостиницу. Теперь здесь за столами сидели пять или шесть человек. Хозяин принес два бокала и спросил, понравилась ли нам церковь. Мы ответили, что нам понравились и храм, и отце Бетре. Хозяин кивнул и сказал:
- Он не местный. Приехал из Бежара. Там люди всегда были немного странными. Отец Бетре добрый человек и хороший священник.
Мы с Анни выпили по бокалу и уши. Сначала я вел машину медленно, потому что дорога была узкой и петляла. И еще потому что волновался перед возвращением в имение Барелля. Потом, думая о Саре, я слегка увеличил скорость. Наш знакомый охранник стоял на дороге, словно поджидая нас. Он открыл ворота, и мы проехали к замку. На озере никого не было. На площадке перед парадным входом стояло несколько машин, и среди них два микроавтобуса «Фольксваген».
- Опять мы здесь, - сказал я.
Анни кивнула.
- Они, наверное, приехали на праздник.
- Правда. Я совсем забыл.
Мы вышли из машины и направились в дом. Там было очень шумно. Нам так показалось, видимо, потому, что большую часть дня мы провели за пределами имения. В гостиной, в столовой и на террасе было около сорока гостей. Они выпивали, болтали и хохотали. Мы поискали Сару, но не нашли.
- Пойду наверх, - сказала Анни. – Загляну в ее комнату.
В гостиной было очень тепло. Солнце садилось, и его лучи проникали сюда через окна. Воздух был неподвижным. Я сел около французской двери, открыл ее и выглянул на террасу. В столовой около бара стояли Торсин с Линдеманном и пили шампанское. Первый помахал мне рукой. Перед камином в гостиной я заметил группу людей и среди них девушку с медными волосами. Наверное, кто-то удачно пошутил, и все расхохотались. Тут я увидел в центре группы прислонившегося к камину Брелля. Он был в черном шелковом костюме и в белой рубашке. Актер слегка улыбался и выглядел очень церемонным, даже надменным. Этакий Пьеро. Похоже, Барелль меня не заметил. Он смотрел в другую сторону. Я достал блокнот и начал быстро делать с него набросок. Интересовала меня не его фигура, а лицо. Сейчас на нем застыло пока еще не знакомое мне выражение – уже не покинутый Арлекин и не смешной Панчи, а кто-то еще. Я никак не мог уловить его пока не нарисовал. Перед тем как начать набросок, я взглянул на Барелля всего пару раз и даже отвернулся, чтобы актер не догадался о моем занятии, но он все равно заметил и подошел ко мне. За его улыбкой скрывались твердость, холодность и злоба.
- Пожалуйста, не нужно, - тихо сказал он, взял мой блокнот, взглянул на рисунок, потом на меня.
- Прошу прощения, - автоматически ответил я, хотя сожалел не о том, что стал рисовать, а о том, что попался. Барелль это понял, но ни один мускул на его лице не дрогнул.
- Хорошая работа, - похвалил меня актер. – Но я не люблю, когда меня рисуют за каким-то занятием. Выв позволите?
Не дождавшись моего ответа, Барелль вырвал из блокнота листок с наброском, прошел в гостиную, смял бумагу в комок и бросил в камин. Поддавшись вспышке гнева, я сделал шаг к Бареллю, но заставил себя остановиться. В конце концов, актер имел право попросить не делать с него рисунок, хотя и не должен был бросать его в огонь. Я вышел на террасу. Здесь было почти так же тепло, как в гостиной, только немного тише. Я выкурил сигарету и уже собирался вернуться в дом, но тут у французских дверей появились Анни и Сара. Увидев меня, они тоже вышли на террасу. Жена переоделась в летнее хлопковое платье, а дочь надела темно-синее, которое мне так всегда нравилось. Сара зачесала волосы назад. Хотя лицо ее оставалось спокойным, была она слишком бледной, даже не смотря на загар.
- Привет, пап.
- Привет, дорогая.
Я обнял Сару и девочка прильнула ко мне на мгновение, положив голову на мое плечо. Я поцеловал ее в лоб.
- Как ты?
- Все нормально.
Я взглянул ан Анни.
- Она лежала у себя в комнате, - сообщила жена. – Головная боль.
Головная или сердечная?
- Ты уверена, что стоило вставать? – спросил я.
- Конечно, - ответила Сара. - Ведь мы только поэтому остались, правда? Хочу чего-нибудь выпить.
- Может, шампанского?
- Нет, чего-нибудь покрепче. Можно виски?
Я опять посмотрел на Анни. Сара любил вина и просто обожала шампанское. Не помню, чтобы она когда-нибудь хотела виски. Но жена запрещающего знака мне не подала. Я пошел за бокалами. По дороге на террасу меня остановил Торсин.
- Очень рад, что вы не уехали. Решили остаться на праздник?
-Да, дочь захотела.
- Было бы неразумно отказываться, раз уж вы здесь. Готовы ехать в Беган?
- Не знаю. Даже не задумывался над этим.
- Ничего сложного, - успокоил меня Торсин. – Машин много. Есть даже микроавтобусы. Но буду рад, если вы присоединитесь к нам с месье Линдеманном.
- Спасибо. Но нас трое, вы же знаете.
- Да, но можно потесниться.. Ехать недалеко.
- Хорошо. Во сколько отъезд?
- Как только начнет темнеть. Думаю, около восьми.
- Благодарю. Просто мне хочется знать, когда идти переодеваться.
– Можете не переодеваться, - вступил в разговор Линдеманн. – Если только не хотите надеть костюм попроще. Как я говорил за завтраком, все это весьма примитивно. Мне кажется, этот праздник ничем не отличается от карнавала.
- Понятно. Тогда я останусь в этом.
- И приготовьтесь к хорошей выпивке, - посоветовал Торсин. – По-моему, от такого развлечения можно получить удовольствие, только проникшись его духом. А если это дух Диониса…
- Постараюсь, - пообещал я. – До встречи.
Я еще раз заглянул в гостиную и пошел к террасе. Барелль по-прежнему стоял у камина, окруженный гостями. По его виду нельзя было понять, виделся ли он с Сарой, как и по дочери нельзя было понять, виделась ли она с актером. Но я чувствовал, что какое-то общение все же было. Внезапно меня охватила тревога. Дорого бы я сейчас заплатил, чтобы уехать или хотя бы запереться у себя в комнате и забыть о празднике. Но это невозможно. Есть же определенные правила приличия. Ты сам себя ими связал, а когда понял, что попал в ловушку, было уже поздно.
12.
Из замка мы выехали почти в десять часов вечера. Все гости изрядно выпили, и едва не вышел небольшой конфуз, когда машины понеслись по выездной дорожке, как по гоночной трассе. Торсин, как оказалось, ездил на «Пежо». В автомобиле мы немного потеснились. Сара села впереди между Торсинами, Анни, Линдеманн и я – сзади. В салоне сразу стало душно, потому что мы не сразу сообразили опустить стекла.
Впереди ехал «Ситроен». Торсин оказался прав насчет расстоянии до селения. Действительно не больше шести миль. Когда мы остановились на небольшой площади, я узнал деревню, которую видел из окна студии. Здесь было еще жарче, чем в замке. Поднявшийся туман заслонил звезды. Я снял пиджак, галстук и оставил их в машине.
- Отличная идея, - заметил Торсин. – Пожалуй, сделаю так же.
Он снял пиджак, но оставил галстук, решив, видимо, что появиться на празднике без него – слишком большая вольность.
- А ты, Ганс?
- Мне и так хорошо, - ответил Линдеманн.
Спрашивать у прохожих куда нам идти не пришлось. Мы услышали крики, смех, музыку и пошли за остальными гостями по узкой улочке между церковью и рядом небольших домиков. Наконец перед нами появилась шумная площадь, полная людей и мертвенно-бледного света. В одном углу по диагонали от церкви была сцена, на которой играл маленький оркестр. Шестеро мужчин в коротких старомодных пиджаках и кепках исполняли какую-то незнакомую мне мелодию. Слева стояли будки и столы. Готовилась пицца, колбасы разных сортов шипели на раскаленных сковородах, на вертелах коптились куски аппетитные мяса, вкусно пахло вяленой рыбой. Дальше было кафе. Перед ним на козлах стояли бочки с вином. Около них трое мужчин в фартуках наполняли кружки и передавали их всем желающим. Позади кафе была пекарня. На прилавке около входа хозяин с помощником разрезали что-то очень похожее на огромную пиццу.
В воздухе висела тяжелая смесь запахов пота, дыма и вина. На некоторых прилавках горели керосиновые лампы. Свет смешивался: желтоватый от тусклых уличных фонарей, электрический в кафе и лавках и резкий бело-голубой от ламп на прилавках.
Картина от этого выглядела очень необычной.
- Ну, ожидали вы что-нибудь подобное? – спросил Торсин, перекрывая своим голосом гул топчущейся под музыку оркестра толпы.
Я пожал плечами. На самом деле я ожидал более тихого, простого, пасторального зрелища, но говорить об этом сейчас уже не имело смысла.
Сара, которая большую часть пути промолчала, увидела прилавок перед пекарней и крикнула:
- Ой, пицца! Можно мне?
- О, нет, - вздохнул я.
- Почему? Я почти ничего не ела и сейчас голодная.
Это была правда. Сара выпила два бокала виски, попросила еще (я не позволил), а поесть отказалась.
- Они готовят пиццу по-своему, - заметил Торсин. – Конечно, ваша дочь должна поесть. Да и нам попробовать стоит.
При помощи локтей он начал прокладывать себе путь через толпу. Мы стали пробираться вслед за ним и наконец оказались перед прилавком, за которым появился пекарь с лоснящимся под белым колпаком лицом. В руках он вынес огромный поднос и крикнул:
- Следующая! Горячая и вкусная!
Пекарь начал резать пиццу и передавать куски нам, даже ничего не спросив. Вокруг разносился потрясающий запах. Тонкое хрустящее тесто покрывала смесь из томатов и анчоусов, приправленная чесноком, но без сыра. Я начал есть и хотя голоден не был, ощутил такой же великолепный как и запах вкус.
- Сколько? – спросил я, запуская руку в карман.
- Сколько? – переспросил пекарь. – Вы только послушайте его! На нашем празднике не платят. Никто и не за что. А вот есть, не выпивая, нельзя! Энтони! – крикнул он одному из мужчин, стоявших около кафе. - Вина моим друзьям!
- Вина, вина, вина! – пропел Энтони высоким голосом.
Он был настолько пьян, что едва стоял на ногах. Из протянутых нам кружек темно-красное вино стало расплескиваться.
- Не пейте его вина. Пейте моё! Оно лучше, гораздо лучше, - сказал стоявший рядом с Энтони человек, обращаясь не ко мне, а к Анни и Саре.
Мои женщины улыбнулись и взяли по кружке.
- Лучше? Быть такого не может! То же самое вино, - вскричал Энтони.
Я попытался поймать взгляд Анни. Меня встревожило то, что Сара будет пить после виски вино. А еще мне показалось, что жене тоже лучше было бы воздержаться. Обе никогда не отличались стойкостью к алкоголю. Но между нами маячил Линдеманн, и Анни меня не видела. Ну и ладно! Я выпил свою кружку. Вино действительно оказалось очень хорошим.
- Привет, - услышал я чей-то голос и обернулся. Передо мной стояла девушка с медными волосами, которую я дважды видел в замке.
- Привет.
- Весело здесь, правда? – спросила незнакомка.
- Правда.
- А я вас ищу. Вы же художник?
- Да.
- А я актриса. Иногда работаю натурщицей, но в основном играю. Когда удается… - девушка слегка пошатнулась, с большим трудом удерживая взгляд на моем лице. Она явно выпила лишнего. – Меня зовут Пола. Пола Детмер.
- Очень рад познакомиться, - сказал я. – Карл Харрис.
- Знаю. Лео мне говорил. Налейте еще вина. Хочу выпить.
- Конечно.
Бог знает, что с ней будет после очередной кружки, но это не мое дело. Я пробрался через толпу к бочкам и налил вина девушке и себе.
- Спасибо, - сказал моя новая знакомая, подняла кружку и выпила. На ее губах осталось несколько капель по цвету лишь чуть-чуть бледнее губной помады. – Я хотела бы узнать, что вы художник в другой день.
- Почему?
- Просто так. Мне нравятся художники. Самый лучший парень, какого я когда-либо знала, был художником. Только очень злым. Ну, не так чтобы очень злым, а половина на половину. Вы не злой, правда?
- Нет.
- Я так и думала. Это одна из причин, по которой я стала вас искать. Просто я сейчас немного навеселе и собираюсь выпить ещё. А когда мне хочется набраться… Ну, вы знаете, как это бывает. Присмотрите за мной, хорошо?
- Постараюсь, - пообещал я. – Но тут есть еще пара человек, за которыми я уже присматриваю.
- Кто?
- Моя жена и дочь.
- Жена?
- Да. Вот она, - я кивнул в сторону Анни и Сары, которые стояли в центре площади рядом с Торсинами и Линдеманном, и тут же вздохнул, но совсем не шутливо. Обе смеялись и были явно увлечены всем происходящим вокруг. Они могли позволить себе то, чего не мог я – забыть обо всем, увлечься общим весельем, стать частью толпы и наслаждаться тем, чем наслаждались окружавшие их люди – смехом, шумом, музыкой оркестра.
- Ах да, - сказала Пола. – Я видела вашу жену в замке. Очень красивая женщина. И дочь милашка. Нот ваша жена замужем, а девочка еще недостаточно взрослая. Что с ними может случиться7
- Не знаю, - ответил я. – Поэтому и присматриваю за ними. Но если в захотите остаться…
- Нет, благодарю, - холодно произнесла Пола. – Справлюсь сам а.
Она прошла мимо меня и направилась к двум молодым людям, которые беседовали с ней вчера в замке, а сейчас стояли перед кафе, очевидно, пытаясь разглядеть в толпе свою спутницу.
- Пьер, Карло, я здесь!
Я стал протискиваться сквозь толпу к Анни и Саре. Почему я чувствовал себя здесь чужим? Из-за чего тревожился? Почему не мог забыть обо всем? Приближающийся приступ мигрени? Вроде нет. Это было что-то, чего я ждал уже несколько лет…
Три молодых человека в беретах и узких голубых джинсах стояли перед Сарой и разглядывали ее. Голубые джинсы? Видимо, они стали интернациональной униформой. При моем появлении парни неохотно посторонились. Я положил руку на плечо дочери. Она обернулась, не заметив ни молодых людей, ни того, что меня довольно долго не было.
- Разве это не восхитительно! – сказала Сара
- Конечно.
Сара наблюдала за оркестром, который перестал играть. Сейчас музыканты сидели и пили вино - кто из кружек, а кто прямо из бутылок, которые им передали из толпы на сцену. Перед ними на платформе, которую я раньше не заметил, стояло украшенное лентами высокое кресло.
- Что будет дальше? – спросила Сара.
- Не знаю. Давай постараемся не потерять друг друга.
Толпа начал двигаться, очевидно, расчищая пространство перед сценой.
- Анни, - я прикоснулся к плечу жены.
Она обернулась.
- Что… Ах, да, конечно.
Люди продолжали отступать от центра площади, оттесняя нас к углу около церкви. В конце концов, я оказался между Линдеманном и хмурым на вид седым мужчиной, который выглядел здесь очень странно. Рядом с ним стоял темноволосый, похожий на испанца человек в мешковатых бриджах и с красным шарфом на шее. На седлом красовался узковатый двубортный костюм и чуть-чуть излишне яркий галстук. Видимо, это был француз. Но окажись он американцем, я принял бы его за коммивояжера, понесшего убытки, немного потрепанного, но не утратившего чувства превосходства над провинциалами. Мужчина оценивающе взглянул на нас с Линдеманном, улыбнулся и сказал:
- Ну и толпа! С каждым годом все больше.
- Вы бывали здесь раньше?
- О да. В это время года я обычно приезжаю сюда, чтобы попасть на праздник.
Я уже собирался задать ему вопрос Сары, что будет дальше, как вдруг раздалась барабанная дробь и звуки нескольких флейт. Люди вокруг взревели, словно началось то, чего они долго ждали. Когда шум стих, из узкой улочки около церкви вышла процессия и проследовала мимо нас. Сначала шли барабанщики и флейтисты, в основном, молодые парни. Их было человек двенадцать – все в белых рубашках и брюках с лампасами. За ними двигалась фигура в духе Иеронима Босха: мужчина в причудливом красно-коричневом одеянии с треугольными зубцами и в маске с развесистыми рогами. Маска была сделана примитивно: выпученные глаза и дьявольски усмехающийся рот шамана. Странный человек казался огромным. Зав ним следовали еще трое в таких же костюмах и масках, но с рогами покороче. Фигуры шли, то наклоняясь, то выпрямляясь и угрожая толпе рогами. За ними бежала стайка мальчишек, свистящих громче флейт.
- Ле Руа… Ле Руа… Ле Руа де Корню! – кричала толпа.
- Кто это? – спросил я седого мужчину.
- Король праздника, - ответил он. – Рогатый король.
Оркестранты взяли свои инструменты и заиграли в такт барабанам и флейтам. Это была короткая музыкальная фраза, повторявшаяся, как в «Болеро» Равеля, но поверх неё накладывался свист мальчишек. Процессия вышла на открытое пространство перед сценой, но тут Линдеманн схватил меня за руку.
- Остановите их! – крикнул он. – Заставьте их прекратить!
Я посмотрел на него. Лицо его стало бледным, перекосилось, а по лбу текли струйки пота.
- Вы о чем?
- Разве вы не слышите? – прохрипел Линдеманн. – Свист! Он пронизывает меня как… - бедняга зажал уши руками. – Заставьте их замолчать, или я с ума сойду!
- Вряд ли мы сможем остановить ребят, но… пошли. Я помогу вам выбраться отсюда.
Я потащил все еще зажимавшего уши Линдеманна через толпу к улице, по которой мы пришли на площадь.
- Ваш друг болен? – удивленно спросил седой мужчина.
Я покачал головой.
- Он музыкант. Наверное, его слух чувствительнее нашего и не выдерживает свиста.
Мужчина кивнул, задумчиво посмотрел на Линдеманна, попросил нас минуту подождать, потом раздвинул толпу и скрылся в церкви. Когда мы с музыкантом выбрались на свободное место, он появился перед нами снова с двумя маленькими кусочками воска в руках.
- Вот. Для ваших ушей.
Линдеманн взял у него воск и заткнул уши. Выражение страдания стало постепенно исчезать с его лица.
- Лучше? – спросил седой мужчина.
Линдеманн улыбнулся.
- Да, спасибо. Огромное вам спасибо.
- Рад быть вам полезным, - ответил мужчина и скрылся в толпе.
- Теперь с вами всё в порядке? – спросил я.
Линдеманн кивнул. Сомневаюсь, что он меня слышал, но, видимо, догадался о чем я спросил.
- Идите, - сказал мне Линдеманн заботливо, словно ребенку. Может, он и самого себя не слышал? – Я пока останусь здесь. Идите вперед.
- Хорошо. До встречи. Здесь, - я указал на ступени перед церковью, потом на улицу. - Или там, около машины.
Линдеманн опять кивнул, показывая, что понял меня. Я стал пробираться сквозь толпу туда, где остались Сара и Анни, и вскоре нашел их. Кажется, они опять не заметили моего отсутствия. Человек с рогами – король праздника – бегал по площади перед сценой, по-прежнему делая угрожающие выпады в сторону зрителей. Некоторые начали кричать ему:
- На место! На трон! Начинай! Начинай!
Рогатый король несколько насмешливо поклонился, забрался на платформу перед сценой и сел в украшенное кресло. Сопровождавшие его уселись рядом.
Оркестр закончил повторять одну и ту же музыкальную фразу и перешел к другой, такой же простой, только помедленнее. Толпа расступилась. Многие – в основном, местные жители – достали и надели маски. Здесь были маски всевозможных видов: от обычных домино до покрывавших всю голову резиновых, которые изображали дьяволов, черепа и горилл.
Только я подумал, что мы не позаботились об этой маленькой глупости, как рядом с нами появился Алан Дуглас в сопровождении одного из слуг замка с коробкой в руках. Он начла доставать из коробки маски и раздавать гостям Барелля.
- Нам обязательно нужно это надеть? – спросил я Дугласа, когда он протянул мне одну из масок.
Тот удивился.
- Конечно. Таков обычай.
- Надевай, пап, - попросила Сара, заметив мое колебание.
Дочь взяла себе домино и дала точно такую же маску Анни. Я неохотно подчинился. Мне досталось довольно мерзкое, узкое изделие, от которого сильно несло клеем. Но надев маску, я вдруг испытал странное ощущение, будто стал частично невидимым, причем не столько для окружающих, сколько для самого себя. Так вот почему люди так любят маскарады? Ну а я их не очень люблю. Помимо шума и музыки мне теперь приходилось бороться еще и с хмелем.
Люди продолжали расступаться, брали друг друга за руки и образовывали огромный круг.
- Пошли! – крикнул кто-то. – Все разом. В кольцо! Давайте в кольцо!
Сара схватила меня за руку и потащила в брешь еще не сформировавшегося окончательно круга. Улыбающаяся под своей маской Анни пошла за нами. Улыбающаяся… Чему, черт побери, тут можно было улыбаться? И это Анни, которая не любила даже простые вечеринки, если они слишком затягивались!
Сара взяла меня за правую руку. Левой я ухватился за руку жены и сказал:
- Запомните, мы уезжаем вместе. Если потеряемся, встречаемся перед церковью.
- Что? Ах, да, конечно! – возбужденно произнесла Анни и начала разговаривать с присоединившимся к ней с другой стороны человеком, в котором я узнал Торсина. Справа от Сары мужчина? Один из тех, кто сопровождал Полу Детмер? За ним стояли две хихикающие местные девушки в длинных черных юбках и фартуках, потом два молодых человека в голубых джинсах и масках с бородами. Синие Бороды?
Круг начал медленно двигаться вправо. Сара потянула меня, а я в свою очередь потянул за собой Анни.
- Ого! – крикнула дочь. – Плохо!
- Что плохо?
- Крутиться так. Против часовой стрелки. Примета плохая. Они что, не знают об этом?
- Видимо, нет.
- Но должны… Это же все из «Золотого Рога». Король и танец. Нужно спросить у Лео…
Сара осеклась. Вспомнила, что у нее не будет такой возможности? Кстати, а где Барелль? Неужели здесь его нет?
Мы начали кружиться быстрее, стараясь попасть в такт мелодии. Потом местные – те, кто знал этот танец – начали выполнять фигуры: три шага, сильное топанье ногой, два шага, поворот налево и снова три шага. Танцор я не очень хороший, но сейчас мне было легко, особенно когда с обеих сторон у меня была поддержка жены и д дочери.
Наконец мы оказались около сцены, и я смог поподробнее разглядеть хозяина праздника, Рогатого короля. Он топал ногой в такт музыке. Что-то знакомое было в его фигуре. Сильный парень. Ведь ему нужно было все время держать голову с рогами прямо. Кто же это? Когда мы приблизились, я увидел на его предплечьях светлые волоски и узнал нашего швейцарского знакомого, охранника ворот имения, а потом обнаружил и Барелля. В маске актер ничем не отличался от остальных, но я узнал его по одежде. Он стоял справа от сцены рядом с Дугласом, лицо которого тоже скрывала маска.
Круг двигался все быстрее, мои руки все время напрягались, чувствуя силу толпы. Постепенно я становился ее частью. Оказавшись перед пекарней, я вдруг подумал, что вижу картину Босха.
Мелькнул стоящий перед церковью Линдеманн, потом мимо пронеслась мясная лавка, аптека, снова сцена, повернутое ко мне лицо Сары со странной застывшей улыбкой, смеющаяся Анни… Зачем все это? В чем суть праздника? Танцующее сумасшествие среднего возраста. Среднего? Нет, старше, гораздо старше.
Во мне начала закипать злоба. Злоба и страх. Я начал ослаблять хватку на руках Анни и Сары, но одернул себя. Чего я добьюсь если выйду из круга? Ведь я хотел увести их, отойти вместе с ними к церкви, а лучше даже дальше, к машине.
Снова по кругу мимо сцены, но на этот раз не на площадь, а по узкой, покрытой брусчаткой улице, за угол, на другую улицу, еще более узкую, темную, пахнущую мочой… Вдруг толчок, и круг рассыпался. Руки Анни и Сары выскользнули из моих. Мимо неслись фигуры, двигаясь в такт едва слышной здесь музыке оркестра. Они огибали угол и снова оказывались на площади. Я стоял и прислушивался, потом крикнул:
- Анни! Сара!
Голос мой прозвучал неестественно высокого. Ответа не было. Только хихиканье и постоянное движение танцующих. Я собрался сделать шаг, как вдруг чьи-то руки обняли меня за шею, и горячие губы прильнули к моим. Споткнувшись и оберегая женщину от падения, я обхватил ее за талию. Анни? Нет, этого быть не могло. Тем более на улице.
Впереди из окна дома падал слабый свет. Я поволок незнакомку туда. Она по-прежнему обнимала меня за шею. Выбравшись на относительно светлое мест, я взглянул ей в лицо. Чувственный рот под пурпурной маской, медные волосы. Пола Детмер. Она опять потянулась ко мне, но я оттолкнул ее и побежал по улице.
Злоба все еще распирала меня, но страх становился сильнее. Анни, Сара… Пот лил с меня струями. Не от напряжения, а от тревоги. Проклятая темнота! Проклятый праздник! Проклятый Барелль! И вдруг я понял, почему он попросил нас остаться и поехать на карнавал. Получив отказ (впервые в жизни?), актер словно хотел сказать: «Желаете узнать, как это выглядит? Отлично. Если я теряю свою любовь, то покажу вам!»
Булыжная мостовая закончилась. Я оказался то ли в аллее парка, то ли во дворике. Впереди показалось какое-то открытое пространство. Узкая улочка. Оттуда донесся сдавленный стон, потом всхлип.
- Нет, нет, не надо….
Сара? Анни? Я бросился вперед. Мои пальцы вцепились в чье-то плечо. Мужчина. Он обнимал женщину. Слабый аромат духов смешался с запахом вина. Одна из рук незнакомца была опущена. Не раздумывая ни секунды, я отшвырнул его и услышал, как он врезался в стену дома.
- Какого черта!
Я чиркнул спичкой. Из темноты появилась маска, завитые волосы. Рука, быстро одергивающая дешевую юбочку, незнакомое лицо, размазанная помада, хмельные глаза. В слабом огоньке спички я разглядел еще три обнимающиеся парочки и пробормотал:
- Простите, я думал…
Как объяснить свое поведение? Я попятился, но оскорбленный мужчина теперь вцепился в меня.
- Простите? Я тебе покажу! Жан, Анатоль! Кто-нибудь, дайте света!
Я попытался вырваться, но не смог. В доме загорелось окно, и мы увидели друг друга. Оказывается, я попал во дворик с ведущей на улицу аркой. Здесь были три женщины – все местные, судя по одежде – и четверо мужчин. Во вцепившемся в меня я узнал того самого «испанца» в мешковатых бриджах и с шарфом на шее, которого видел на площади рядом с Линдеманном.
- Пустите, - сказал я, ударив его по запястью. Мой противник опустил руки и отступил. У него был перебитый нос и узкая голова, полностью обритая, от чего казалась еще уже.
- Ага! – сказал он. – Американец!
Видно, мой акцент меня выдал.
- Да, - ответил я и снял маску.
«Испанец» хмуро посмотрел на меня.
- Я тебя уже видел, - сказал он. – На площади. Ты смеялся над нами.
- Вы с ума сошли? Зачем не над вами смеяться?
- Потому что ты американец. И, наверное, один из его дружков. Из дружков знаменитого и великого месье Барелля!
- Да, я один из его гостей, но…
Танцующие фигуры все еще двигались мимо арки. Три из них остановились и вошли во дворик. Это были молодые люди в голубых джинсах.
- В чем дело, Базиль? – спросило один из них.
Выглядели они очень странно: молодые, стройные и с фальшивыми бродами.
- Американец, - сказал Базиль, не сводя с меня глаз. – Богатый, наглый, презирающий нас. Я стоял здесь с Бертой, - он кивнул в сторону одной из женщин, - а этот ударил меня и хотел подлезть к ней сам.
- Ложь! – крикнул я.
- Ну да, сначала ударил, а теперь еще и оскорбляет! Оттолкнул он меня от тебя, Берта?
Женщина прислонилась к стене, склонив голову чуть в сторону, пытаясь сосредоточиться и понять, что вообще вокруг происходит. Наконец с огромным усилием она кивнула.
- Конечно, я оттлолкнул вас от нее, - сказал я, - но потому что обознался. Это была ошибка. И я уже перед вами извинился.
- Сейчас извинишься еще раз, вшивый американец!
- Что ты хочешь сделать? – спросил второй молодой человек.
- А как ты думаешь? Проучу его!
- Помощь нужна?
- С ним? – Базиль достал из кармана нож, раскрыл его и наставил лезвие на меня.
Мой внутренний голос тут же подсказал мне: «Ты влип! Это может быть опасно!»
Но говорил он это кому-то другому, потому что меня на самом деле во дворике не было. Самое время для такой глупости? В мыслях я уже выбегал через арку и мчался по улице искать Анни и Сару. Сейчас их рядом со мной не было. Где же они?
И все-таки во дворике я был. Берта, молодые люди с фальшивыми бродами и Базиль с ножом чего-то ждали. Мы замерли, застыли на месте. Глупость это или нет, но сдвинуться с места я никак не мог. Наша вежливость иногда загоняет нас в ловушку. А еще собственные мысли и слова. Кто знает, почему лысый Базиль стал таким. Только этот вопрос мало чего значил, когда перед тобой маячило лезвие ножа.
Но должен же был найтись какой-то в выход! Или знак, или слово… Отчаянно пытаясь придумать, как выбраться из дурацкой ситуации, я вдруг заметил еще одну промелькнувшую мимо арки фигуру. Хотя разглядеть ее не удалось, но мне почему-то показалось, что я знаю этого человека. Или Дуглас, или Барелль. Я знал еще одно: появление этой фигуры здесь не случайно. Кто-то подослал сюда троих молодых людей, и даже если бы я смог подобрать нужные слова и успокоить Базиля, избавиться от этих парней у меня не вышло бы.
А потом я бросил размышлять, обхватил Берту обеими руками и толкнул ее на Базиля. Тот поймал подружку в объятия и наскочил на одного из молодых людей. Я бросился между ними, выскочил на узкую улочку помчался прочь. Навстречу мне не попалось никого, кроме пары едва различимых в темноте фигур. Анни и Сара?
На углу улочки я остановился. Послышалась музыка. Теперь оркестр не повторял одну и ту же музыкальную фразу, а играл полноценную мелодию. Я обогнул угол и пошел к площади. Если там нет моей жены и дочери, и мне встретится Барелль, я ему шею сверну!
Сейчас площадь здорово изменилась, как меняется лицо ребенка поле приступа лихорадки. Оркестр все еще играл, а король праздника по-прежнему сидел в кресле, но уже немного согнувшись, словно с трудом выдерживал тяжесть рогов. Перед ним кружилась группа людей в масках, но их движения стали медленными, будто танцоры были одновременно пьяны и измотаны физически. Несколько пар топталось в центре площади. Толпа рассеялась, но около домов еще стояли болтающие, выпивающие и хохочущие гуляки. После первой бури наступило затишье. Через некоторое время вакханалия, вероятно, начнется снова и достигнет даже большего накала.
Наконец, я их увидел. Они стояли перед церковью: Анни на верхней ступени, Сара чуть ниже. Обе пристально всматривались в людей на площади, пытаясь, очевидно, найти меня.
Я вдруг почувствовал дрожь в коленях. С моими женщинами все было в порядке. Значит, время еще не наступило. Время чего? Я знал, но гнал эту мысль прочь, старался похоронить ее, как каждый человек, который старается не думать о надвигающейся катастрофе. Перед уходом в армию, помнится, я отчаянно пытался не думать о линии фронта. Все решает Господь – время рождаться и время умирать, время насаждать и время вырывать посаженное, время убивать и время врачевать. И время платить? Но как? И за что?
Обе мои женщины увидели меня одновременно. Сара что-то сказала Анни и стала спускаться по ступеням. Пройдя по диагонали через площадь, жена и дочь подошли ко мне. Я стоял прямо напротив кафе. На столе перед ним остались кувшин с вином и несколько кружек. Я выпил, почти не почувствовав вкуса, и увидел совсем рядом Анни.
- Что с тобой случилось? – спросила она. – Где ты был?
Её лицо заметно побледнело. Значит, она тоже волновалась. По той же причине, что и я?
- Хороший вопрос. А где, черт возьми, вы были?
- Здесь, - просто ответила Анни. – С нашим хороводом на темной улочке что-то произошло. Но мы с Сарой держались вместе и вернулись сюда, совершенно не понимая, куда ты делся.
- Я вас потерял, пошел искать и попал в самый центр оргии местных.
- Ах, вот оно что, - Анни поняла, что я имел в виду. – С тобой все в порядке?
- Да. А куда пошла Сара?
- К Торсинам. Он разговаривает около оркестра с Бареллем. Мы решили уехать. Достаточно повеселились.
- Хорошо. Дуглас тоже там? – спросил я.
- Не знаю. А что?
- Просто так.
Я предложил Анни выпить, а когда она отказалась, налил себе еще вина. Наконец мы вернулись к церкви и встретили там уже знакомого мне седого мужчину.
- Если ищите своего приятеля, - сказал он, - то идите к машине.
- Вот спасибо, - поблагодарил я и пояснил Анни: - Это Линдеманн.
Жена кивнула и спросила:
- Этот праздник проходит только здесь или в соседних селениях тоже?
- Только здесь, - ответил седой. – Мне всегда казалось, что такие увеселения всегда одинаковые, но теперь… Вы друзья месье Барелля?
- Не совсем друзья, - сказал я. – Мы приехали сюда из его замка, вот и все.
- И вы не знаете значения этого праздника? – седой мужчина улыбнулся. – Это очень важное событие, время пить вино и танцевать на улицах. День рождения месье Барелля.
- День рождения?
- Да. Традиция отмечать его появилась после того, как великий актер купил замок. Селение – это часть имения. Старый герцог Д’Ассини обычно присылал сюда бочку вина, чтобы местные жители могли как следует выпить. Но нашему уважаемому месье Бареллю этого мало. Он распорядился праздновать свой день рождения с огромным размахом и теперь приглашает всех, кто пожелает. Есть много способов показать свою важность, верно?
- А вы его не очень-то любите, - заметил я.
- Барелля? – седой мужчина повернул голову и плюнул.
- Почему? – спросила Анни.
- Почему? Думаете, есть хоть один истинный француз, которого не тошнит при виде этого спектакля? Все селение лебезит перед актером, пляшет ради его удовольствия. И все потому, что он платит за музыку и вино. Люди называют это ежегодное развлечение «Праздник рогов». А знаете другое название? «Праздник ублюдков». Потому что сегодня будет зачато больше незаконных детей, чем за весь год. Но это не основная причина моего отношения к Бареллю, - наш собеседник взглянул на меня. – Вы были на войне? Я тоже. Сначала в армии, потом в Сопротивлении. А знаете, чем этот тип занимался в то время? Жил в Париже и развлекал немцев. Сотрудничал, в общем.
- Это не доказано, - возразил я. - Факт сотрудничества, я имею в виду. После войны ведь было слушание его дела.
- Вы мне рассказываете? Естественно этот тип все отрицал. Якобы благодаря хорошим отношениям с нацистами он смог остаться в Париже и помогать подполью. Но кто вел слушание? Вшивые коммуняки! Я сам был в подполье – не в коммунистическом, а в настоящем – и все отлично знаю! Если Барелль когда-нибудь и помог – хотя я сильно сомневаюсь – так это тем, что густо мазал себе хлеб маслом и плевал на остальных. Чего хотеть от грязного жида?
Я почувствовал, как Анни сзади напряглась, и, не дав её ничего сказать, спросил:
- Евреев вы тоже не любите?
- А разве христианин и культурный человек может их любить? Если бы нацисты были…- седой мужчина осекся. – А почему вы спросили?
- Потому что я никогда не слышал о национальности Барелля. К тому же я сам еврей.
Глаза нашего собеседника слегка округлились. Это был единственный признак смущения.
- Месье, тысяча извинений! Я имел в виду не всех евреев, а только наших, местных… Извините.
Он попятился, развернулся и скрылся в толпе. Анни посмотрела ему вслед.
- Он знал, - произнесла она.
- О чем?
- Что ты еврей. Он знал об этом заранее.
Я кивнул.
- Он знал гораздо больше.
- Что ты имеешь в виду?
- Он знал, кто я, и завел со мной разговор еще раньше. Когда вас рядом не было.
- Но зачем?
- Еще одна проделка Барелля. Он прекрасно понимает, как мы к нему относимся, и как бы дает нам понять: конечно, есть люди, которые меня не любят. Хотите узнать, кто они? Вот, пожалуйста. Идиомы, завистники, хамы и антисемиты.
Жена задумчиво посмотрела на меня. Я не могу похвастаться своей интуицией. Обычно в гостях, на вечеринках именно Анни обращает мое внимание на разные детали. Но сейчас она сказала:
- Да, думаю, ты прав.
Видимо , Торсины тоже собрались ехать обратно. Они вернулись вместе с Сарой, и мы пошли по мощеной булыжником улице к машине. Линдеманн ждал нас. По дороге в замок все молчали. Когда мы проезжали через открытые ворота – я видел их открытыми впервые – дочь сказала:
- Я спросила у Лео.
- О чем?
- О том, о чем мы говорили перед началом танца. Сколько лет отмечается этот праздник, давно ли начался и какому событию посвящен. Лео стоял около сцены, когда я подошла к мистеру и миссис Торсин. Он понятия не имеет, что двигаться против часовой стрелки дурная примета.
- Да, - сухо отозвался я. – Все мы несовершенны.
Мы попрощались с Торсинами, Линдеманном и поднялись на второй этаж. Я чувствовал, что Сара хочет остаться одна. Видимо, Анни пришла к такому же выводу и не стала провожать дочь, как часто делала перед сном. Мы оба поцеловали Сару и пошли к себе.
Аннни сняла платье и скрылась в ванной. Я переоделся в пижаму и вышел на балкон. Облака исчезли. Небо было ясным. Оно казалось очень далеким, а звезды, наоборот, висели как будто совсем рядом. Такой эффект производила чистая голубизна.
У меня немного болела голова. От выпитого ощущалась слабость. Впрочем, даже без этого я чувствовал себя отвратительно: тревога и депрессия. Мысль о том, что это последний вечер здесь, что завтра мы уедем из имения Барелля принесла лишь слабое облегчение.
Но что я буду делать дома? После нашего утреннего разговора с женой мои сомнения в себе, в работе, в будущем только усилились. Когда мы решили поехать сюда (наши страхи были так велики, что мы боялись даже говорить о них), я принял все происшедшее, как расплату за прошлое, за все мои жизненные достижения. Но сейчас перед отъездом (ты еще не уехал, дружище, не забывай!) я все еще чувствовал себя первым номером среди кандидатов на испытание катастрофой. Не могу сказать, что Бенсон тепло относился к моему творчеству. Да и как это могло быть, если я в самом себе не мог разобраться? Ведь я представлял себе только то, что был не в состоянии написать. (Новая американская живопись? И как долго она останется новой?)
Неопределенность… и вина. Кажется, я не знаю ни одного художника, который не страдал бы от чувства вины (и твоя фамилия хоть и начинается на Х, но стоит среди них первой). Причина в нашем образе жизни? В том, что большинство из нас отличается от остальных людей – кроме нескольких - влачит на первый взгляд паразитическое существование, зависит от критиков, доброго отношения музеев, друзей и мнящих себя интеллектуалами богачей? Или чувство вины продиктовано неуверенностью в пользе нашей работы? Часть внутреннего конфликта – давление, под которым мы всегда находимся. Вот почему одни художники говорят только о живописи, а другие вообще слышать о ней не хотят.
«Вы художник, правда? И как давно пишете?»
«Очень давно. Разве вам не видны мои шрамы».
У всех у нас есть шрамы. Именно не простые синяки, а страшные рубцы. И не только у бедняг, продолжающих борьбу, но и у тех, кто чего-то добился. Какие, по-вашему, чувства возникают у художника, прочитавшего в газете, что его коллега получил за свою картину огромную сумму? Он улыбается зло, враждебно, потому что знает: количество денег не отражает ценность холста. Но он допускает это – а почему нет? – поскольку понимает, что покупатель заплатил не за произведение искусства, а за годы сомнений, борьбы, лишений и нужды. Но осознает ли то же самое богач? Конечно, он приобретает товар, вкладывает средства, но разве в то же время не избавляется от грязных денег, успокаивая свою совесть, расплачиваясь – в данном случае – за всех тех, кто по-прежнему борется, еще не создал шедевра и, возможно, не создаст никогда.
Тяжесть мучает и нас и их. Загляните им в глаза во время разговора с нами, художниками. Вина с обеих сторон. Да так бывает всегда. А надежда в глазах бывает? Конечно. Но на что?
Анни вышла из ванной. Я принял душ, а когда вернулся в комнату, жена уже погасила свет. Я очень устал, но спать не хотел и собирался немного почитать.
- Карл, - сказала Анни, и мое сердце сразу учащенно забилось, а в горле застрял ком. Иногда все можно понять даже в темноте.
Анни лежала на кровати. Я опустился на колени рядом с ней. Жена обняла меня за плечи. Я наклонился, поцеловал ее и спросил:
- Что?
- Ты знаешь.
- Скажи.
- Иди ко мне
- Уверена?
-Да.
- М-м, я должен подумать.
- Карл, хватит строить из себя идиота…
Зачем я ее дразнил? Отчасти, чтобы продлить минуты ожидания перед близостью. А может, чтобы (неосознанно) отомстить ей за все прошлые отказы?
Я приподнял легкое одеяло, проскользнул в постель и обнял Анни. Она прижалась ко мне. За все годы нашей жизни вместе жена никогда не пыталась сымитировать желание, но никогда и не скрывала настоящее. Потому что была слишком честной? Потому что очень высоко это ценила? Неважно. Иногда мне приходилось ждать близости дольше, чем хотелось бы. Но когда наступал момент, он стоил и большего ожидания.
13.
Во сколько я проснулся, не помню. То ли в два, то ли в три часа ночи. Анни лежала, прижавшись ко мне и положив голову на мое плечо. Обнимать ее было очень приятно, но я знал, что в таком положении долго не усну, поэтому осторожно поцеловал жену в лоб, встал и перебрался на свою кровать.
Заснув во второй раз, я увидел сон. Он был в общем-то ничем не примечательным и в то же время отличался яркостью и ясностью.
Я опять оказался в школе. Класс был не совсем таким, каким мне запомнился: более просторный и с огромными окнами. Ученики соответствовали возрасту – шестнадцать, семнадцать лет – а я был гораздо старше и чувствовал себя очень неловко. В классе сидели девочки, но откуда они тут взялись, непонятно. Ведь в моей школе учились только мальчики.
За столом преподавателя сидел мой врач мистер Джастроу, низенький, коренастый, лысый человечек с мутными карими глазами, которые за толстыми линзами очков казались неестественно большими.
Я сидел в последнем ряду между Дэйвом Льюисом и Долорес Вивиано. Долорес насмешливо улыбнулась мне, и я решил, что она догадалась о моих попытках заглянуть вечером в окно ее спальни. На столе передо мной лежал листок бумаги. В руке я держал карандаш. Неужели это был наш выпускной экзамен? Наверное. Я хоть и чувствовал важность происходящего, но даже не пытался решать задачи и рисовал женскую фигурку со скрещенным руками, поддерживающими большие груди. Я провел линию бедра, почувствовал что Долорес с Дэйвом следят за мной, и быстро нарисовал черный треугольник.
Долорес захихикала. Мистер Джастроу услышал, поднял голову, но ничего не спросил. Ему и не нужно было. Он просто дернул головой и позвал меня. Я на секунду задержался, пытаясь сделать вид, будто не понял. Но глаза учителя продолжали буравить меня. Наконец я встал и, стесняясь своего большого роста, пошел к столу. Во взгляде мистера Джастроу сквозила враждебность. И что-то еще. Удовлетворение? Да. Он знал о чем-то, чего мне очень не хотелось выдавать.
Мистер Джастроу протянул мне мел и кивнул в сторону доски.
- Решай следующий пример.
Следующий пример! Я не знал, какой и предыдущий-то был! Отчаянное положение.
- Ну, Карл?
Мистер Джастроу ждал, потирая руки. И весь класс ждал. Я оглядел лица учеников. Почему они все такие молоденькие, а я такой взрослый? И если одноклассники были моложе меня, почему я их так боялся?
- Карл, - голос мистера Джастроу прозвучал угрожающе, - надеюсь, тебе не нужно говорить, насколько это серьезно. Очень серьезно. Я хочу помочь тебе, но ты не позволяешь. Будь с нами честен, скажи правду. Ты не любишь математику, цифры?
Мое сердце сильно забилось. Вопрос был не случайным. Это ловушка. Я очень любил цифры. Но не безжизненные и пустые, а те, которые мне нравилось рисовать. Разве не поэтому я хотел стать художником? Не только представлять, но и видеть, прикасаться кончиками пальцев…Особенно к одной форме, к одному телу, первобытному и запрещенному. А раз оно было запрещенным, я мог создать его сам по своему желанию.
Мистер Джастроу вздохнул.
- Хорошо, Карл... Раз ты не в состоянии порадовать нас этим примером, попытайся решить другой. Ты бейсбол любишь?
Я сглотнул и ответил:
- Да, сэр.
- Можешь объяснить, что это значит?
- Думаю, да, сэр. Это таблица розыгрыша чемпионата.
- Очень хорошо, Карл! Правда, хорошо! Теперь последний вопрос. Будь любезен, скажи нам, каково, по-твоему, магическое число?
Я заколебался. Во рту у меня пересохло. Я был весь в поту. Так вот к чему клонил мистер Джастроу!
- Ну?
- Магическое число… Один.
- Один? Почему один?
- Просто так.
Мистер Джастроу выглядел очень довольным.
- Понятно. Теперь спусти, пожалуйста, брюки.
- Что? Нет!
- Дорогой Карол, неужели нужно тебе объяснять, что нас здесь достаточно, чтобы стянуть их с тебя силой?
- Нет! Вы не посмеете!
Я забился в угол и приготовился обороняться. Но никто даже с места не сдвинулся. Все сидели, глядя на меня, и усмехались.
- Ну, если ты собираешься сопротивляться, лучше уж продемонстрировать это, чем просто говорить. Кто-нибудь знает, почему наш друг Карл отказывается спустить брюки и считает магическим числом единицу?
Долорес подняла руку.
- Я знаю, мистер Джастроу!
- Молодец, Долорес. Скажешь нам?
- Конечно. Потмоу что у него только одно яичко! Раздался громкий, дикий, издевательский хохот. Он разъедал меня, как кислота.
14.
Проснулся я около девяти утра. Анни еще спала, но когда я встал, она открыла глаза Настроение мое сегодня было непонятным, серым, неопределенным, как картины без линии горизонта, на которых не определишь, где земля а где небо.
Когда я вышел из ванной, Анни уже собирала наши чемоданы. Я быстро надел брюки и дорожный полосатый пиджак. Он оказался сильно помятым, но идеально подходил для поездки в жаркий день. Анни попросила меня разбудить Сару и предложить ей позавтракать вместе. В замке царила тишина. Я вышел в пустой коридор, но почти сразу в его дальнем конце открылась дверь, и появился Барелль в легком пиджаке, брюках и спортивной рубашке. Увидев меня, он остановился.
- Доброе утро.
- Доброе утро, - ответил я.
Неужели хозяин дома тоже шел к Саре?
- Иду будить дочь, - сообщил я. – Вы, наверное, не знаете, проснулась она или нет…
- Не знаю.
- Ну да, - зачем-то продолжил я. – Хочу предложить ей вместе позавтракать.
Барелль молча наблюдал за мной. Я знал, чего он ждал, и мое раздражение начало расти. Неужели у него была надежда, что за минувшую ночь я изменил свое мнение и решение об отъезде. На его лице промелькнула какая-то тень. Она была такой внезапной и неуловимой, что я не понял, изменились ли у Барелля глаза, рот или скулы. Через миг все вернулось на свои места.
- Увидимся, - сказал актер и стал спускаться по лестнице.
Я постучал в дверь комнаты Сары. Дочь что-то пробормотала, и я вошел. Сара лежала в постели, закутавшись в одеяло. Она посмотрела на меня сонным взглядом.
- Привет , обезьянка, - сказал я.
- Привет. Который час?
- Почти десять. Мама собирает чемоданы. Потом мы хотим позавтракать. Пойдешь с нами?
- Чемоданы собирает? Ах, да. Мне ведь тоже нужно собраться. Но торопиться некуда. Я вчера узнала: поезд уходит в два часа.
- Да? Я надеялся, что раньше. Хочу уехать поскорее и посмотреть город.
- Там нечего делать. Вообще нечего.
- Перекусить где-нибудь можно. В любом случае, мне хочется побыстрее отсюда выбраться.
- Ясно. Хорошо. Я оденусь и скоро спущусь.
Сара неподвижно лежала, закутавшись в одеяло. Она была расстроена и задумчива. Если бы дочь не показывала своего плохого настроения так откровенно, я бы не стал переживать, но так хандрить в ее возрасте… Я наклонился, поцеловал Сару в лоб и вернулся в свою комнату.
Анни принимала душ. Наши чемоданы лежали на кровати. Мой был полностью собран. Я поставил его около двери. Анни вышла из ванной, надела свое дорожное голубое платье и стала причесываться. Она спросила о Саре, и я ответил. Потом жена осмотрела пустые полки шкафа. Почему в таких случаях нам всегда кажется, что мы что-то забыли? Я закрыл ее чемодан и поставил рядом со своим. Мы спустились вниз.
В гостиной и столовой никого не было. Мы с Анни поставили на подносы тарелки с едой и вышли на террасу. За одним из столиков с мрачными лицами сидели Торсин и Линдеманн. Мы сели за соседний и поинтересовались их самочувствием.
- Не очень, - ответил Торсин. – Печень побаливает. Я правильно выразился?
- Так говорят англичане, - пояснила Анни.
- А вы?
- Зависит от того, насколько яркую фразу вы хотите сказать. Мы часто используем определение «реакция на погоду».
- Не уверен, что я понял, но хочу выразиться четко. Очень четко.
- Я знаю, от чего это, - вступила в разговор мадам Торсин. – Я ему вчера советовала пить поменьше, но разве он послушал?
- А вы как, мистер Линдеманн? – спросил я исключительного из вежливости.
- Голова гудит, - пробормотал музыкант. – Не от вина, а от того проклятого свиста мальчишек. Никак не могу избавиться.
- Да, это было неожиданное испытание, - сказал Торсин. – Вы сегодня уезжаете?
- Да, - ответил я. – Как только Сара спустится.
- Мы тоже. Хотели пораньше, но в таком состоянии… Теперь собираемся немного прогуляться. Может, получше станет. Хотите с нами?
- - Спасибо, - поблагодарила Анни. – Су довольствием бы, но нужно собираться.
- Да, - вздохнул Торсин, - Когда что-то заканчивается, лучше уезжать сразу. Многие гости уехали еще ночью, некоторые сегодня утром.. По-моему, кроме нас здесь уже никого нет.
Пришла Сара с подносом в руках. Она была в летнем платьице с короткими рукавами. Бледная, без помады на губах дочь выглядела еще моложе. Сара поздоровалась с Анни, Торсинами и Линдеманном и села за столик. На ее подносе были только тарелочка с тостом и чашка кофе. Мы с Анни обменялись взглядами. По количеству еды всегда можно было судить, о том, что Сара чувствовала в тот или иной момент.
- Я только что видела Лео, - сказала дочь. – Он приготовил вам машину, а меня хочет отвези в Озюре сам. Хорошо?
- Какой в этом смысл? – спросил я.
- В общем-то никакого. Я сказала, что хочу попрощаться с мадам Пегно, и Лео тоже решил с ней повидаться.
- Разве у него было бы не больше времени для этого, если бы ты поехала с нами?
- Наверное, но предложил подвезти меня. Так ему хочется. И раз уж я вижу его в последний раз…
- Ну почему же в последний, Сара? – возразила Анни.
- Конечно, в последний. Ты и сама это понимаешь.
Жена посмотрела на меня. Ей тоже не понравилась просьба Сары, но, видимо, не настолько, насколько мне. Ведь она не видела сегодня утром Барелля, не встречалась с ним взглядами. Анни смысла моего молчания не поняла, да и терзавшая меня тревога была слишком туманной, чтоб выразить ее словами.
- Хорошо, - сказала жена. – Встретимся тогда у мадам Пегно.
- Спасибо, - равнодушно ответила Сара. Казалось, она осталась абсолютно безразличной к предстоящей поездке. – Я скажу Арманду, чтобы он дал вам знать, когда будет готов.
Дочь встала, попрощалась с Торсинами и Линдеманнои, и ушла. Торсин тоже поднялся из-за столика.
- Нам надо прогуляться. Вы на этот счет не передумали?
- Нет. Мы уедем уже совсем скоро.
- Хорошо, - он протянул мне руку. - Было приятно с вами познакомиться. В ноябре я буду в Нью-Йорке. Может, встретимся там еще раз.
- Очень хотелось бы, - ответил я. – Наш номер есть в телефонной книге.
Я подал руки мадам Торсин и Линдеманну. Потом они втроем сошли с террасы и скрылись за углом, а мы остались сидеть за столиком.
- Хочешь еще кофе? – спросил я.
- Нет, спасибо.
- Пойти за чемоданами?
- Не стоит. Арманд или кто-нибудь из прислуги наверняка их принесет.
Я кивнул. Мы продолжали сидеть. Солнце вышло из-за крыши замка, и сразу стало жарко. Мы прошли в гостиную. Анни села в кресло и начала перелистывать страницы журнала. Я закурил и подошел к камину посмотреть на висящую над ним картину Пикассо. Масштаб! Никто не умел выдерживать масштаб так как он. Великий мастер мог изображать фигуры даже не маленьком холсте, и те все равно выглядели большими.
В гостиную вошла мадам Баарелль. Первая мадам Баррель. (Первая? Ну, та что маркиза). Она слегка кивнула нам и молча проследовала на террасу. То ли женщина не знала о нашем отъезде, то ли ее это не очень интересовало.
Я посмотрел на часы. Четверть первого. Хватит!
- Пойду посмотрю, чем занят Арманд.
- Хорошо.
Я вышел из дома через парадную дверь. Машины нигде не было. Я повернул направо и пошел в сторону гаражей. Там стоял роллс-ройс, и около него суетился Арманд. Он протирал фары. Меня словно крапивой обожгло. Водитель обернулся.
- Доброе утро, месье.
- Доброе утро. Я думал, вы собираетесь отвезти нас в Озюре.
- Да, месье. Я жду, когда вы скажете мне, что готовы ехать.
- Когда мы будем готовы? Мы готовы уже полчаса!
- Простите, месье. Я не знал и подам машину немедленно.
Он лгал. Его вежливость была фальшивой, как купюра в три доллара. Под ней чувствовалось презрение и что-то еще….Предвкушение чего-то?
- Прекрасно!
Я быстро вернулся в замок. Сегодня утром мы с Анни обсуждали вопрос чаевых. Жена собиралась оставить их горничной, которая убирала нашу комнату. Еще мы хотели отблагодарить дворецкого Мортона и Арманда. Я не знал, где был сейчас дворецкий, но водитель от меня точно ничего не получит.
Я поднялся на второй этаж. Чемоданы стояли там, где мы их оставили. Я спустился с ними вниз и подошел к Анни.
- Все в порядке.
Жена положила журнал на столик.
- Что-то не так? – спросила она.
- Нет, я говорю все в прядке… Кроме того, что водитель гворит, будто ждал нас.
- Но Сара сказала…
- Знаю. Идем.
Послышался звук подъезжающего автомобиля. Я опять взял чемоданы. Анни открыла мне парадную дверь, и мы вышли. Арманд в своей неизменной фуражке увидел нас вышел из машины и поторопился нам навстречу.
- Пожалуйста, месье. Позвольте мне.
Он взял наши чемоданы. Отдал я их ему очень неохотно. Шофер стал убирать чемоданы в багажник. Из-за угла замка появились возвращающиеся с прогулки Торсины и Линдеманн. Они направились к нам. Торсин поднял руку в приветствии. Арманд все еще возился с чемоданами как будто никак не мог уложить их в багажник. Или он чего-то ждал? Даже пару раз оглянулся. Наконец водитель хлопнул крышкой багажника Мы стали спускаться по ступеням к автомобилю. Вдруг кто-то сказал:
- Одну минуту, мистер Харрис.
Мы обернулись. На пороге стоял секретарь Барелля Дуглас с как всегда ничего не выражающим лицом. В руках он держал большой холст в раме, обращенный к нам обратной стороной.
- Патрон просил меня отдать это вам, - сказал Дуглас.
- Что это? – спросил я.
Секретарь развернул картину. Я должен был узнать ее сразу. Свое собственное произведение. Я посмотрел на Дугласа.
- Не понимаю.
- Ничего особенного. Она месье Бареллю не нужна.
- Но он получил холст из Нью-Йорка, купил его, заплатил.
- Правильно. Деньги, конечно, останутся у вас, но картина ему не нужна.
Торсины с Линдеманном подошли к машине и стояли сейчас, прислушиваясь к нашему разговору. Что я почувствовал тогда, я уже не помню. Невероятную ярость, наверное. Меня словно внезапно вырвало.
- Спасибо, - поблагодарил я Дугласа. – Но мне она тоже не нужна.
- Вы уверены?
- Да.
Дуглас поднял холст повыше и уже хотел ударить его о колено, но…
- Стойте! - крикнула Анни. – Дайте сюда!
- Анни, пожалуйста…
- Я сказала, дайте сюда! Я картину забираю.
- Конечно, - сказал секретарь.
Моя жена взяла у него холст и ледяным тоном произнесла:
- Благодарю. Передайте от меня спасибо мистеру Бареллю.
Картина была большой, но Анни понесла ее к машине. Арманд открыл дверцу. Жена забралась на заднее сидение и положила мою картину рядом с собой.
- Едем, Карл.
Я тоже сел в машину. Арманд хлопнул дверцей и проскользнул за руль. Торсины и Линдеманн все еще стояли, наблюдая за сценой. Когда мы проехали мимо, они проводили нас взглядами, даже не помахав на прощание руками.
Машина ехала очень плавно.
- Зря ты это сделала, - наконец сказал я.
- Знаю, - ответила Анни. – Но мне нравится эта картина. И даже несмотря на это разве можно позволить ее уничтожить?
Я ничего не ответил. Мы сидели молча, когда машина проехала мимо озера и свернула направо. Уже знакомые нам ворота были открытыми. Около них стоял наш знакомый «охранник-швейцарец». Сегодня он был в белой рубашке и походил на боксера-тяжеловеса.
Машина остановилась. Охранник равнодушно посмотрел на нас, открыл дверцу и сел рядом с Армандом. Мы поехали дальше в направили Озюре. Анни нервно заерзала на сидении, и я догадался, что она все поняла. Сейчас должно было что-то произойти. Я чувствовал это с того самого момента, как встретил утром Барелля. С того момента? Конечно, нет. С самого своего детства, со времени страха перед темными комнатами, перед поскрипываниями за дверью, от которых просыпался в холодном поту.
Машина катилась плавно и бесшумно, и когда она остановилась у подножия холма, я даже не удивился. Арманд с охранником вышли. Водитель направился к багажнику, а «швейцарец» открыл дверцу.
- В чем дело? – спросил я.
- Вы сейчас выйдете из машины, - заявил охранник равнодушными тоном.
- Это почему еще? – возмутилась Анни.
- Вы сейчас выйдете из машины.
Глаза у нег были совсем как у куклы: голубые, но без глубины. Мы смотрели в них, а они на нас. Арманд поставил наши чемоданы на землю и едва заметно кивнул. «Швейцарец» стал вытаскивать из машины мою картину.
Анни тут же вцепилась в нее.
- Дайте сюда!
Охранник продолжал тянуть. Анни своей хватки не ослабила и поэтому ей пришлось вылезти из машины. Она вырвала холст из рук охранника и судорожно при жала к себе. Я тоже вылез из машины.
- Какого черта вы творите?
- Дальше мы не поедем, - сообщил Арманд.
- Кто это распорядился? – наивно спросил я, глядя на водителя и охранника. Они стояли рядом плечом к плечу. Так вот почему «швейцарец» увязался за нами. С двумя я связываться бы не стал. Анни взяла меня за руку.
- Нет, Карл. Не надо. До города далеко?
Я посмотрел на холм.
- Не знаю. Две-три мили.
- Может, попадется попутная машина. Если нет, сами доберемся. Пошли.
Вцепившись в раму картины, Анни зашагала перед. Я обернулся к тем двоим типам.
- Сукины дети. Подонки!
Они даже не моргнули. Я взял чемоданы и поспешил за женой. Пока нести их было еще можно, но я понимал, что скоро этот груз станет неподъемным. Сзади хлопнули дверцы машины. Я не оглянулся и быстро догнал Анни. Раздался сигнал клаксона. И снова я не стал оглядываться. Точнее, мы оба.
Подонки поехали за нами. Два ублюдка сидели в машине и скалились, как обезьяны. Мы остановились, и автомобиль тоже остановился футах в пятидесяти от нас. Арманд опять нажал на клаксон и дал длинный гудок.
Я посмотрел на жену. Она побледнела, но глаза ее оставались спокойными.
- Пошли, - сказала Анни, и мы опять зашагали по дороге к вершине холма.
Арманд опять дал длинный гудок. Мы продолжали идти. В воздух поднималась белая пыль. Сзади то и дело ревел клаксон.
Вдоль дороги стояло несколько домиков. Услышав странные звуки, люди выглядывали из окон, выходили в сады. Некоторые торопливо выбегали на обочину и с удивлением смотрели на нас, а потом переговаривались приглушенными голосами. Их можно было понять. Действительно два иностранца - американцы - не ехали на машине, как делали все нормальные люди, а шли пешком с чемоданами в руках. И хотя причина такого спектакля была местным жителям непонятна (в самом деле? Или это тоже было тщательно подготовлено?), сейчас это никакого значения не имело. Главное – сам спектакль.
В промежутках между сигналами клаксона мы слышали смех и крики. Я оглянулся и увидел, что некоторые зеваки следовали за нами. Они засвистели и захохотали.
Ручки чемоданов постепенно больно врезались мне в пальцы. Пот градом катился со лба и заливал глаза. Я посмотрел на Анни. Она тоже вспотела. На ее лице оседала пыль. Походка становилась все менее ровной. Если мне было трудно идти с чемоданами, то что было говорить о ней, вцепившейся в картину, словно распятой на ней.
- Да брось ты эту дрянь! – раздраженно сказал я.
- Нет.
- Да! Оставь на обочине. Потом вернемся.
- Нет, - повторила Анни. – Давай чуть-чуть отдохнем.
- Хорошо.
Мы остановились. Жена опустила картину и слегка оперлась о нее. Я поставил чемоданы на дорогу и оглянулся. Машина тоже встала, соблюдая выбранную ранее дистанцию. Вокруг нее собралось сейчас человек около двадцати. Некоторые глазели на нас молча, некоторые махали руками и кричали. Арманд с охранником развалились на сидениях и усмехались. Раздался еще один громкий гудок.
Я попытался угрожающе сверкнуть глазами, но не знаю, насколько удачно это у меня получилось. Моя ярость тлела сейчас очень глубоко, под множество слоев усталости. Подозреваю, что единственное, чего я добился, это идиотской гримасы, потому что все захохотали и стали показывать на меня пальцами.
- Все в порядке, - сказала Анни и попыталась поднять картину, но ее пальцы сильно ослабли. Тяжелая рама выскользнула из них. Картина с грохотом скатилась в прорытую вдоль дороги глубокую канаву. Анни посмотрела вниз широко раскрытыми глазами.
Вот теперь моя ярость вспыхнула и наполнила меня до кончиков пальцев. Я достал картину. Холст оказался порванным, рама поломанной, а по диагонали шла безобразная царапина. Опустив свою картину на землю, я рванул на себя клок холста, потом еще и еще.
- Карл, не надо! – воскликнула Анни.
Подняв пустую раму, я швырнул ее на дорогу, и она рассыпалась на куски. Я взял два или три из них и изо всех сил запустил в машину. В цель они не попали, но усмешка с лица Арманда исчезла, а охранник за чем-то наклонился. За дубинкой?
Несколько секунд мы пожирали друг друга взглядами. Потом я подхватил чемоданы.
- Ладно, пошли.
Анни чуть замешкалась и пошла за мной. Почти сразу же тронулась с места и машина, гудя еще громче, чем прежде.
Мы прошли полпути к вершине холма. Что там дальше? Другой холм? Или несколько? Я не знал. Все, о чем я думал сейчас, это о растущей тяжести чемоданов. Хоть Анни теперь шла без груза.
- Дай мне чемоданы, - попросила она.
- Нет.
- Ну пожалуйста. Со мной все в порядке. Дай хотя бы один чемодан.
Я покачал головой. Лучше не сбивать дыхание, чем объяснять, что два чемодана нести легче. Плечи и руки опять начали болеть. Сзади ревел клаксон и кричали люди. Справа показался дом. Седой старик стоял, облокотившись на невысокий забор, и наблюдал за нами. Рядом с ним замер маленький мальчик в голубой рубашке. Когда мы прошли мимо них, краем глаза я заметил, как старик взял палку и присоединился к небольшой толпе позади нас. Он ненавидел нас с Анни. Все они нас ненавидели. Почему? Что мы им сделали? Или просто так, не за что? За наше существование на земле?
- Карл… Карл…
Туман в моей голове немного рассеялся Оказывается, я остановился, а Анни подошла ко мне. Я моргнул и четко увидел ее лицо.
- Да?
- Пожалуйста, дорогой, дай мне чемоданы. Ты выглядишь ужасно.
Мы стояли на вершине холма. Дорога устремлялась отсюда вниз, потом снова поднималась, но впереди всего в нескольких сотнях ярдов виднелся город. Я медленно наклонился, с трудом разжал пальцы и поставил чемоданы.
- Нет, уже недалеко. Я донесу, но сейчас надо немного передохнуть.
Я расслабило руки и стал сжимать и разжимать пальцы. Солнце, казалось плавило на голове волосы. Я не оборачивался, но знал, что машина стояла сзади. Снова раздался гудок. Они хотели нас проводить. Терпеливые!
Я улыбнулся Анни. Лицо ее побледнело, а глаза стали большими и темными.
- Дорогой, - сказала она. – Я очень тебя люблю.
- Я тебя тоже.
Мы пошли дальше. Анни шла рядом, высоко подняв голову. Я посмотрел на нее и сразу отвел глаза. Бедняжка. Она думает, что все кончено, что мы победили, потому что не сдались, и даже не предполагает, какое будет продолжение. Это ведь только прелюдия. Пролог.
Мы спустились вниз по склону. Потом дорога вдруг стала улицей с домами по обеим сторонам. Сзади опят послышался гудок. Теперь мы различали топот ног. Улица свернула, и перед нами появились площадь. Я хорошо запомнил ее в день приезда: высохший фонтан, платаны, гостиница, дома – среди них дом мадам Пегно – и кафе. Сейчас у дверей кафе стояли два официанта. На улице было выставлено несколько столиков. За одним из них сидел старичок в пенсне и старомодном костюме, а за соседним Барелль с Сарой. Пара выглядела умиротворенной и очень привлекательной.
Мы остановились футах в десяти от их столика. Я поставил чемоданы, вытер с лица пот и увидел, как Барелль с улыбкой слегка отклонился, а Сара села неестественно прямо и пристально посмотрела на что-то за нашими спинами.
Я обернулся. На площадь, отчаянно гудя, выкатился роллс-ройс. Арманд и охранник все еще ухмылялись с довольным видом. За машиной появились остальные: старик с палкой, мальчик в голубой рубашке, парень в мешковатых бриджах, несколько женщин в фартуках. Они высыпали на площадь и с криками образовали вокруг нас полукруг.
Я просмотрел на Сару. Могу себе представить, какой вид был сейчас нас Анни. Дочь повернулась к Бареллю.
- Так вот почему ты захотел отвезти меня в город сам! – крикнула она. – Подонок! Злобный ублюдок!
Улыбка исчезла с лица Барелля.
- Тихо, Сара, - сказал он. – Осторожнее.
- Осторожнее? Мне нужно было быть осторожнее, когда я с тобой познакомилась! И когда разбиралась в своих чувствах. Ты же ведь не выносишь, когда тебе кто-то в чем-то отказывает, правда? А со стороны выглядишь таким восхитительным…Но ты всю жизнь думаешь только о себе! Кстати, ты, видимо, поэтому и не стал заниматься со мной любовью! Не из-за своего величия, а из-за страха оказаться несостоятельным! А раз так…
Сара осеклась, когда Барелль наклонился и дал ей пощечину.
Не помню, как я преодолел разделявшие нас десять футов. Не помню, успел актер подняться или только попытался встать. Не помню, как я его ударил. Я увидел Барелля уже лежавшим под опрокинутым столом. Из уголка рта моего поверженного противника текла струйка крови.
Барелль смотрел на меня, а я на него.
- Вставай, тварь, - сказал я.
Он продолжал смотреть на меня, и тут его лицо изменилось так же, как утром. Все дело было в глазах. Словно кто-то покрыл их невидимой пленкой, и они вдруг стали равнодушными и тусклыми.
Толпа сзади зашевелилась. Это Арманд с охранником подбирались ко мне? Я не стал оборачиваться. Все еще лежа на земле, Барелль сделал им запрещающий знак, легко вскочил на ноги двинулся на меня.
Я напрягся., забыв об усталости и ощущая лишь легкую вялость своих движений. Барелль стал кружиться вокруг меня, заставляя следить за собой (опять против часовой стрелки?). Лицо его опять изменилось. Точнее оно не изменилось, а просто я вдруг понял, что скрывалось за его равнодушными, тусклыми глазами. Смерть. Да, вот то, чего я так долго ждал. Дорога привела меня, наконец, к решающему столкновению на площади маленького французского городка.
Когда я это понял, Барелль перестал кружиться, легко подпрыгнул и мощно ударил меня ногой в пах. Я автоматически блокировал этот выпад. Вот как! Значит, не кулаки, а те самые приемы, которые я видел в одном из его фильмов. Я знал о них и был перед ними абсолютно беспомощным. Актер отскочил назад, по-прежнему двигаясь с пружинистой легкостью танцора или бойцового петуха. Нога его снова нацелилась мне в пах. На этот раз он ударил резче, но я увернулся и почувствовал боль в лодыжке. Барелль ударил опять – сначала правой ногой, потом левой, попав один раз мне в грудь. Я отскочил назад, задохнулся и тщетно попытался вцепиться в противника. Тот увильнул в сторону и закружился в четком ритме, готовясь к убийству.
Убийство… (Умереть здесь со сломанными ребрами и превращенным в месиво лицом… забитым до смерти на площади перед публикой! Пасть на глазах Сары и Анни!) Нога Бареллля снова мелькнула перед моими глазами и нанесла страшный удар в челюсть.
Смерть…. Я не боялся ее раньше. (Знал, что еще не время?) Я страшился падения, темной неизвестности, затаившейся и поджидавшей меня. Но сейчас…
Я заметил бледную Анни, которую держали Арманд с охранником. Около столика замерла Сара. И в тот момент , когда я уже был готов упасть, снова произошла вспышка, но не снаружи, разрушающая и убивающая, а изнутри. Найди своего врага и найдешь себя. Найди себя и найдешь своего врага. Вчера ночью я нашел правильный ответ. Магическое число – единица. (В нумерологии единица символизирует начало, волю, лидерство и независимость. Как первое натуральное число, она олицетворяет первоисточник, чистую энергию, целеустремленность и творческий потенциал. Единица воплощает принцип самостоятельности и способность претворять идеи в жизнь. Прим. переводчика).
Мой страх исчез. Я не упал. Заставил себя выпрямиться и, кажется, даже улыбнулся. Тут что-то с ритмом танца смерти произошло. Барелль заколебался, не стал наносить новый удар и отскочил назад. В этот момент я понял все. Единица – магическое число. Я больше никогда не буду бояться. Теперь я вижу, чувствую, как всякий нормальный человек, и стану писать картины так, как хотел всю жизнь.
Счастливое мгновение прошло. Барелль снова начал свой смертельный танец. Сара тоже сдвинулась с места.
- Нет! – крикнула она. – Нет!
Я уверен, что дочь не осознавала своих действий, а лишь чувствовала, что надо что-то предпринять. Она схватила со стола сифон, направила его на Барелля и нажала на рычажок. Струя газированной воды попала в актера совершенно случайно. Ритм его танца снова сбился. Мой противник застыл, глядя то на Сару с сифоном в руках, то на свои мокрые брюки.
На площади воцарилась тишина. Затем детский голос (мальчика в голубой рубашке?) произнес:
- Ах, какой негодяй! Смотрите, а дедушка-то описался!
В уши мне ударила волна хота. Но смеялись не надо мной, а над Бареллем. Тот напрягся и стал загнанно оглядываться, словно в него камни бросали. Хохот зазвучал еще громче. Смеялись все: официанты из кафе, старичок в пенсне, мужчины, женщины, дети и даже Арманд с охранником.
Только Анни хохотала по-другому, немного истерично. А Сара не смеялась совсем.
Барелль продолжал озираться по сторонам. Всю свою жизнь актер вызывал смех, управлял им, словно дирижер оркестром, и теперь впервые оказался его целью. Он стоял, на наших глазах становясь все меньше, старея, затем повернулся и побрел к роллс-ройсу. Толпа, кроме Арманда и охранника, продолжала хохотать. Арманд и охранник с трудом остановились и попытались принять серьезный вид. Водитель открыл патрону дверцу машины, сел за руль и покатил прочь.
Все кончилось. Я вдруг ощутил страшную слабость. Во рту пересохло, грудь и челюсть раскалывались от боли. Я пошатнулся, но меня обхватили чьи-то руки.
- Карл, как ты? – спросила появившаяся передо мной Анни.
Я молча кивнул.
- Может, месье хочет умыться? – предложил один из официантов.
Я опять кивнул, прошел с ним в кафе, снял пиджак и подставил лицо под струю холодной воды. На раковине стоял стакан. Я выпил воды, вытер лицо и посмотрел на себя в зеркало. На челюсти красовался синяк. Но я смотрел не на него. Я смотрел себе в глаза. Нет, ничего не кончилось. Оно было со мной. Единица оставалась магическим числом.
Я отряхнул пиджак и вышел из кафе. Площадь почти опустела. Анни с Сарой стояли под тентом около столика. Жена тоже умылась и причесалась. Она увидела меня и спросила:
- Ты уверен, что с тобой все в порядке?
- Конечно, - ответил я. – Он меня и пальцем не тронул.
Анни и Сара слабо улыбнулись. Официант, который предложил мне умыться, стоял рядом. Я протянул ему купюру, но он отвел мою руку.
- Это не обязательно, месье. Просто дружеская услуга.
- Хорошо, - согласился я. – Спасибо. Где твой чемодан, Сара?
Дочь показала на него пальцем.
- Тогда пошли.
Дочь взяла свой чемодан, я – наши с Анни, и мы направились к стоявшему неподалеку такси. К тому самому, которое привезло нас сюда три дня назад. Оно было припарковано почти напротив дома мадам Пегно. Когда мы подошли к нему, в арке появилась сама мадам Пегно. Она всплеснула руками и изумленно уставилась на нас.
- Что-то случилось? – вежливо спросила Сара.
Мадам Пегно посмотрела на нее, словно не узнав, потом указала пальцем себе за спину.
- Посмотрите.
Мы заглянули мимо нее во двор. «Ягуар», который она не умела водить, стоял там, куда я отогнал его в день нашего приезда. Только теперь он превратился в развалину: спущенные шины, выбитые стекла, поцарапанные крылья.
- Как это случилось? – спросила Анни.
- Не знаю. Когда мадемуазель Сара и месье Барелль пришли попрощаться со мной, все было в порядке.. Потом я какое-то время была в саду, вернулась только что…Но кто мог это сделать? И зачем?
Я посмотрел на Анни и Сару. Никто не проронил ни слова.
- Я позвонила в полицию, - продолжала мадам Пегно. – Жду их с минуты на минуту.
- Надеюсь, они вам помогут, - сказал я. – Всего доброго.
- Что? Ах да, до свидания, месье. До свидания, мадам.
Мы пошли к такси. Машина оказалась пустой. Но, увидев нас, водитель прибежал с другого конца площади. Очевидно, он обсуждал с зеваками происшествие.
- Добрый день, месье.
- Добрый день. На станцию, пожалуйста.
- Да, месье, - водитель сел за руль. – Хотите попасть на дневной поезд? Но еще рано.
Он произнес это не враждебно, а наоборот, заботливо.
- Я знаю. Но мы не хотим ждать, - сказал я, сел в машину и захлопнул дверцу.
Перевод с английского Сотникова И.В.
Роберт Ньюмен. Обольститель
© Copyright: Сотников, 2025
Свидетельство о публикации №225101801157
Свидетельство о публикации №225101801157
Рецензии