Ещё один день борьбы за Россию

Утро в Таврическом дворце начиналось рано — слишком рано. Сквозь высокие, узкие окна просачивался бледный, холодный свет северного солнца. Он ложился на стопки бумаг, хаотично разбросанных по массивному дубовому столу, блестел на чернильнице, цеплялся за латунные края рам, в которых темнели потускневшие портреты прежних сановников — призраков недавно ушедшей эпохи.
Александр Фёдорович Керенский, глава Временного правительства и военный министр, провёл ночь практически без сна. На рассвете, когда над городом ещё стояла прозрачная голубая мгла, дежурный адъютант принёс очередные донесения с фронта. Они были коротки, сухи — и тревожны. Наступление армии серьёзно буксовало. Солдаты отказывались идти в атаку, офицеры теряли власть, а приказы из Петрограда — редкие, противоречивые — доходили до частей с опозданием и вызывали только раздражение.
Керенский сидел за столом, опустив голову на руки, а потом медленно поднялся, чувствуя, как ломит тело от усталости. Протёр глаза и, не глядя, надел тёмную тужурку — ту самую, что стала уже почти формой, бронёй от сомнений. Подошёл к окну.
На дворе уже шумело — гул множества голосов, крики газетчиков, звон конки. С улицы доносились обрывки выкриков:
— «Кризис власти!»
— «Временное правительство в опасности!»
— «Большевики зовут к восстанию!»
Эти слова летели по городу, как искры, и каждое могло вспыхнуть пламенем.
Александр Фёдорович стоял неподвижно, вслушиваясь. Он знал, что улица кипит. Солдаты, рабочие, матросы — все чего-то требовали: мира, хлеба, власти Советов. Каждый хотел мгновенных решений, и каждый считал себя вправе диктовать их.
К девяти утра он уже был в зале заседаний Временного правительства. Воздух там стоял густой, затхлый — от табачного дыма, перегретого дыхания, бесплодных споров. Перед ним громоздилась кипа бумаг: телеграммы, проекты законов, протоколы заседаний Совета. Министры спорили остро, с горечью — кто-то требовал решительных мер против большевиков, кто-то, наоборот, предостерегал от «нового кровавого шага».
— Вы не понимаете, — горячился один, — завтра будет поздно! Их лозунги уже в казармах!
— Это вы не понимаете, — отвечал другой, — если сейчас пролить кровь, страна окончательно рухнет!
Керенский слушал, не вмешиваясь. Его пальцы, худые, нервные, постукивали по столу. Он видел перед собой не людей, а — расплывшиеся тени, разноголосый хор, где каждый говорил для себя, а не для России.
После заседания — новое совещание, уже в Мариинском дворце. Он ехал туда в открытом автомобиле. Улицы гудели. Толпы шли нескончаемым потоком: женщины в тёмных платках, рабочие с закатанными рукавами, матросы с суровыми, обветренными лицами, юнкера — бледные, усталые, ещё верящие в порядок.
Когда люди узнавали его, гул усиливался.
— Да здравствует Керенский! — кричали одни.
— Долой! — отвечали другие.
Он не оборачивался. Взгляд его был устремлён вперёд, но внутри всё сжималось от понимания: любовь и ненависть шли рядом, шаг в шаг.
Вечером — опять бумаги. Опять речи. Радио, газеты, телеграммы. Он диктовал новое обращение к народу: голос его дрожал от усталости, но слова звучали по-прежнему уверенно, будто за ними стояла не усталость, а вера.
Он ещё верил. Верил, что сумеет удержать Россию на краю пропасти.
Когда стрелки часов перевалили за полночь, дворец стих. Кабинет утонул в полумраке. Лишь лампа, заслонённая зелёным абажуром, отбрасывала на стену дрожащие тени. Пахло бумагой, чернилами и нестерпимой усталостью.
Керенский медленно опустил голову на руки. За окном — небо ночного Петрограда, тяжёлое, как свинец. Где-то далеко, за городом, рвануло — то ли гром, то ли выстрел.
Александр Фёдорович вздрогнул, прислушался и тихо сказал:
— Ещё один день... Ещё один день борьбы за Россию.
Он не разделся — просто лёг на диван, не снимая сюртука. Сквозь щель в занавеске пробивалась тонкая полоска света — рассвет подкрадывался вновь. И он знал: через несколько часов всё начнётся снова — шум, тревога, решения, которых никто не услышит, и надежда, которая всё ещё не умерла.