Немцы

Глава из повести "Пленник"


Полковник Добржанский, тяжело опираясь о стол, покрытый потрескавшейся клеенкой, отдал приказ. Через минуту в тесную, пропахшую табаком и потом землянку, один за другим, ввалились офицеры: капитан Шулькевич, подпоручик Душкин, капитан Гурдов, поручик Подгурский. Лица у всех были хмурые, под глазами — синие тени от бессонных ночей.

Полковник, медленно обводя их взглядом, сказал хрипло, отчеканивая каждое слово:
— Немедленно… с машинами… Немец рвется на шоссе, к Побияницам. Задача — задержать, обессилить, уничтожить живую силу противника. Для вас это — боевое крещение… С Богом! Кому куда — решайте сами.

Броневики выползли из-за укрытий, пронеслись мимо своих окопов и выкатились на простор. Перед ними лежала развилка дороги, точно гигантская рогатка, вонзенная в распущенную осеннюю глину. Молча, без лишних жестов, Шулькевич с двумя машинами ушел влево. Гурдов, молча же, махнул рукой, и его два стальных короба, грохоча, повернули вправо.

Их встретила зловещая, неестественная тишина. Шоссе было пусто.

Заслышав гул моторов, немцы, видно, приняли их за своих. Машины Гурдова, не встречая сопротивления, углубились в тылы, и вскоре перед ними, на дороге, заколыхалась серая, густая масса — неприятельская колонна. Немцы шли не в строю, а вразвалку, свободно, распахнув мундиры, винтовки были закинуты за спины как попало. Тысячи немецких солдат шли, не чуя беды, собираясь попрать сапогами русскую землю. Но их планам не суждено было сбыться.

Наши вышли им навстречу, сближаясь почти вплотную. Сто метров… Восемьдесят… Бронемашины, тяжело развернувшись, стали боком, и шесть пулеметных стволов замерли, нацелившись в живую толпу.

— Орлы! — скомандовал Гурдов. — Отомстим за Ляхова! Огонь!

И тогда грянул ад. Единовременно заработали шесть пулеметов Максима, будто дьяволы сидели на плечах у пулеметчиков. Это был не бой, это была карающая буря, обрушившаяся на головы немецких солдат.

Воздух разорвался сплошным, оглушительным треском. Пулеметы, изрыгая свинцовый ливень, слились в одном непрерывном, яростном грохоте. Сперва в немецкой колонне возникла мгновенная, парализующая пауза непонимания, а затем ее сменила дикая, слепая паника. Люди, обезумев от ужаса, метались, спотыкались, падали, давя друг друга. Единственным спасением им показались глубокие кюветы, и они, как стадо, ринулись туда, набивая рвы до отказа, превращая их в гигантские, шевелящиеся братские могилы. А пулеметы, не умолкая, строчили и строчили, методично, безжалостно прочесывая эти рвы, выкашивая густые ряды тел, сминая и сбрасывая в кюветы тех, кто пытался бежать обратно по шоссе.

Стреляли до последнего патрона. Когда, наконец, наступила оглушительная тишина, лица пулеметчиков, шоферов, офицеров были черны от копоти, и только глаза горели в этих сажевых масках лихорадочным, нечеловеческим блеском.

А на шоссе, открывалась картина страшного, тотального бедствия. Воздух гудел от стонов, криков, проклятий на чужом языке. Раненые, с развороченными телами, выползали на дорогу, беспомощно поднимая руки. Другие, умирая, хрипели и плевались кровью, проклиная все на свете. На этом клочке земли осталось лежать до шести тысяч человек. Шесть тысяч — целое соединение, обращенное в кровавую массу за несколько минут огненного шквала.

И лишь потом, когда солдаты, угнетенные от сознания содеянного, вернулись в Побияницы, на смену боевому азарту пришла тяжелая, давящая усталость.
 
— Ваше благородие! Хоть и немцы, — горестно вздохнул Вербун, — но все ж люди…

— Бить врага на войне — это нормально! Или мы их, или они нас, другого не дано! — Капитан объяснял солдатам, а сам смотрел куда-то поверх их голов, в седое, низкое небо. — Но помните, братцы: вы не просто пулю в немецкую шинель целите, вы — щит земли русской. И каждый ваш выстрел — это не только смерть врага, но и глоток жизни для нашей родной стороны, для ваших матерей, жен и детей, что остались в тылу. Так что бейте метко, без суеты и злобы, с холодной думой о доме и с горячей верой в сердце. И да поможет нам Господь в этом страшном, но праведном деле.

Солдаты удрученно кивали, и лишь пулеметчик Воронин, которого прорвало на истерический, дурацкий смех, был отправлен в тыл, унося в глазах отблеск этого ада.

Капитан Шулькевич вернулся ни с чем — его шоссе оказалось пустым.

Для нас это была первая серьезная завязка. Я мысленно повторял про себя: «Или мы их, или они нас», пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. Закрывал на секунду глаза и всплывал образ: сквозь лицо молодой жены я видел, как раненые немцы с трудом выползали из кюветов; поднимая трясущиеся руки, молили о пощаде. Иные плевались черной кровью и кого-то проклинали — своих генералов, наших пулеметчиков, всю эту горькую долю... и нечто, не поддающееся описанию.

Вокруг клубилась серая мгла, но сквозь нее уже пробивались первые солнечные лучи. Пахло мокрой землей и прелыми листьями, пела ранняя птица. Идиллическая картина вступала в чудовищный диссонанс с суровой действительностью. 

Войдя в штаб, я увидел, как полковник Добржанский разговаривал с офицерами, вытирая платком вспотевший лоб:

— Сиречь, господа, перед нами стоит простая биологическая задача: либо наш труп станет удобрением для этого проклятого поля, либо станет им немецкий. Философия, как видите, проще пареной репы. Так что отбросьте лишние думы. Ваша задача — стрелять, пока стреляется. А разбираться в высших смыслах будем потом. Если останемся живы.

— Хорошо бы живыми остаться-то, — криво усмехнулся Душкин.

— Вам может казаться, что война — это грохот и атака. Нет, подпоручик. Война — вот эта тишина перед боем, когда слышно, как кровь в висках стучит. И воля к жизни, сжатая в кулак. Их воля — против нашей. И победит та, что крепче, та, что яростнее. Так что, когда увидите их — не как на людей смотрите, а как на смерть, что идет на вас. И бейте ее! Бейте, пока не кончится свинец в лентах, а потом… бейте прикладом. Ибо иного пути к жизни, кроме как через их смерть, для нас нет.

Лицо истории беспощадно отпечаталось на нежной плоти человеческих судеб, оставляя на ней рубцы, которые не сгладить ни памятью, ни забвением.