Париж, 1936 год

05.03.1936
Среда



Стоял белесый туман, сквозь который, присмотревшись, можно было увидеть очертания высоких башен. Их остроконечные шпили уходили прямиком в небо, разрывали плотные кучистые облака.
Пахло сыростью, дождевой водой и слепым отчаянием. Как оно ощущается? О, это тягучее, склизкое чувство безысходности, внутреннего напряжения, прискорбным пониманием старой глубинной мысли, что ничего никогда не изменится и что все канет в ничто; от шагов по влажной земле оставались проваливающиеся следы, в которой я хоронил все свои надежды на будущее – было ли оно светлым, темным или же и вовсе зияющей пустой чернотой – боюсь, что никогда я об этом не узнаю.
Башни казались неприступными и величественными, словно когда-то очень давно в них била жизнь ключом, но вот они все – безмолвные, мрачные, возвышающиеся над молчаливым Парижем. Скажете, что он говорлив и вступите со мной в конфронтацию? Нет, дорогой мой читатель, не нужно спорить с моим выдуманным образом, я тебе поясню – с тех пор, как я вернулся в туманный Париж, многое изменилось. Людей почти не осталось после прошедшего армагеддона, знаю, что где-то прячутся от голода и усталости группы выживших, но так держаться за нити ускользающей от тебя жизни – удивительно. Удивительно, а самое главное – что интересно, как простой человек, трудящийся большую часть своей жизни, не ценивший свою семью и все, что он имеет, переменился в своих взглядах и мнении, все еще хватается за мнимое подобие жизни. Я сказал жизни? Выживания.
Тишина. Да, молчание стало визитной карточкой этого города, некогда шумящего своей природной и исторической суетой. Он погрузился в многолетний, я бы сказал, что многовековой туман, который по-матерински накрыл город огромным холодным одеялом. Очертания храмов и соборов прятались за ним, как за плотной завесой, сквозь которую нельзя было увидеть свет. О свете и не могло быть и речи, ведь мрак, пришедший вслед за туманом, поглотил Париж, схватил своими яростными цепкими черными руками, по-отечески крепкой хваткой впился в его сердцевину и не отпускал. Я бы мог сказать, что дома и здания отражались рваными тенями в лужах, но нет – от вечной ночи тени совсем пропали, а потому и подобия их жизни – выживания – остались в незапамятном прошлом. Даже эхо от моих шагов было громко слышно, даже по вымощенной дороге. Еле слышно усмехнулся. Когда-то вон тот дом слева принадлежал толстой доброй женщине, владелице знаменитой французской пекарни во всей Европе, а вон тот желтый низкий дом за углом справа – глухонемому мужчине в клетчатой рубашке и рейтузах, который подкармливал бездомных собак и вышивал крючком. Как скучно.
Тут не было ветра. От слова совсем. Он мог быть редким гостем в году 1751, но быстро ослабевал и прекращался. В нем не было смысла. Он ничего не сносил, не растрепывал даже стог сена в горных деревушках, не склонял деревья и не шептал в своих порывах последние предсмертные слова людей во время апокалипсиса. Бестолковый поток дрожащего воздуха.
Спросишь меня – зачем же я здесь? Зачем я вернулся в ничто? Я отвечу: покой. Ты не поймешь.
Правда, не поймешь. Люди слишком глупы и смертны. Никто не переоценит значение своей жизни после смерти, лишь потому что им это незнакомо. Они не видят того, чего не могут увидеть. Они не я.
Если жизнь – это дар, предназначенный нам для совершения великой цели, то почему смерть – конец всего сущего? Может, смерть тоже дар, и в то же время одновременно и проклятие.
У дождя нет причин. Белые облака со временем сбились в кучу, долго жались друг к другу, пока не потемнели и не стали совсем черными. Дождь начался мелкими каплями, с каждой минутой тарабанил по дороге с большей силой. Все быстрее и быстрее. Вода побежала по старым крышам, стекала по изнеможденным стенам домов, а башни грозно выглянули своими шпилями из-за слегка расступившегося тумана. Я поднял голову вверх и запрокинул ее, обнажая шею под холодные струи дождя. Блаженство. Лицо стало быстро мокрым, мне не хотелось уходить. Черные тучи выстроились в ряд и в метрах двухстах показалась тонкая бледная молния. Молчание города быстро сменилось на шум надвигающейся грозы. Париж накрыл мрачный купол непогоды. Чувствовалось приближение ливня. В трехстах метрах от меня моргнула еще одна маленькая бледная молния и тут же скрылась. Где-то вдалеке раздался гул. Я улыбнулся уголками губ. Дождь пропитал мои длинные черные волосы, его капли попадали на ткань моего пальто и тут же исчезали. Стекали по брусчатке и с кожи моих ботинок. Рядом со мной образовывалась лужа. Я снова поднял голову и закрыл глаза. Прислушался. Из туч гремели предупреждения спрятаться, нарастающий раскатистый звук грома волной прошелся по небу, даже сквозь веки было видно множество прорезающих небо ярких белых молний. Я едва слышно выдохнул, распрямляя плечи. Порылся в карманах пальто, вытащил из пачки одну сигарету и зажигалку, быстрым резким движением затянулся, не открывая глаз. Я выдохнул дым вверх. Дождь не посмел препятствовать моему желанию покурить здесь и сейчас. Я вновь выдохнул дым. Еще минуты три я стоял в таком положении, обращенный к небу, и молча курил. Когда сигарета закончилась, я бросил окурок под ноги и затушил его. Я запустил руку себе в волосы, оценивая, насколько сильно промок и стоит ли мне куда-то уже уйти. Наверное, да.