Святые мученицы просвещения 1

Поступила в Высшую школу народных искусств в Петербурге я в начале девяностых. Время, когда у студентов были хлопоты, потерянный вид, вечная папка с чертежами и эскизами, где рядом с рисунками мирно соседствовали чужие конспекты и засохший бутерброд. Наш курс объединял художников церковно;исторической живописи и реставраторов. Казалось, что в свободное время мы должны чинить фрески в Софии Киевской или хотя бы подкрашивать ангелов в Исаакиевском. На деле же мы просто спорили о том, кто из нас тоньше чувствует «сакральный свет» и у кого гуашь быстрее сохнет. А поскольку на курсе оказались исключительно девушки, то между делом мы скатывались в разговоры о мечтах про принца на белом коне, моде и последних «столичных» нарядах. К тем самым девичьим темам, которые отлично уживались с обсуждением старинных икон. И вообще, если молодёжь внезапно начинает верить в Бога и различные приметы, значит они уже студенты и приближается сессия.

Иногда я думала, что если бы вдруг нас отправили в экспедицию спасать шедевры мировой культуры, то половина группы первым делом устроила бы собрание по поводу того, какие сапоги лучше сочетаются с болотной жижей, а вторая спорила бы, можно ли в полевых условиях красить ресницы тушью «Ленинград». Впрочем, как раз эта смесь наивной серьёзности делала нас удивительно гармоничными реставраторами. Мы с одинаковым пылом спорили и про византийские каноны, и про цвет помады.

Наша банда была дружная и колоритная, как палитра на мольберте. Я — мечтательная блондинка, способная в каждом облаке разглядеть намёк на романтический сюжет, Марина — рыжая оптимистка, Альбина — темноволосая татарочка, принявшая христианство и умевшая соединять восточную основательность с девичьей мягкостью, и Лариса — красивая шатенка. В отличие от нас, приезжих, Лариса была петербурженкой до кончиков нервных жестов, с рок;музыкой, скачками на лошадях и чёлкой, вечно падавшей на её задумчивые глаза. Курила только она, мы же с Мариной и Альбиной морщились от дыма, отпускали колкости, но всё равно прощали ей эту слабость. В конце концов, в каждой дружбе имеются маленькие уступки.

В тот день мы вышли на улицу в промежуток между лекциями. Осень в Петербурге наступает, когда деревья горят огнём листвы, а небо делает вид, что вот;вот расплачется, но держится из вежливости. Влажная брусчатка отражала кроны, а ветер нёс солоноватый привкус Невы с едва уловимой горечью тумана. Мы стояли в роще перед академией, у нас с Мариной и Альбиной теплился кофе в стаканчиках, у Ларисы сигарета. Лариса, недавно расставшись с парнем, нервно крутила в ухе золотую серёжку — подарок от него. Марина, игриво тряхнув рыжими локонами, сделала глоток из стаканчика и драматично вздохнула.
— Лариса, ну ты хоть предупреждай, когда расстаёшься. Мы бы скинулись, купили шампанское и отпраздновали.

Альбина, возвышаясь над всеми нами высоким ростом, добавила:
— Или устроили бы молебен за упокой его мужского самолюбия.
— Девочки, ну вы же понимаете, что теперь Лариса будет курить в два раза больше, — сдержанно проговорила я.
— А мы будем пить в два раза больше кофе, чтобы не отставать, — с усмешкой произнесла Альбина.

Невозмутимая Лариса выпускала дым, отгораживаясь от нас эфемерной завесой. В ту минуту мимо прошёл высокий студент с факультета скульптуры, улыбнулся мне и подмигнул.
— Ой, Иришка, смотри! Сам Бернини нашёл в тебе святую Терезу для своего нового экстаза, — усмехнулась Марина.
— Да мы все достойны вдохновения и восхищения, только у каждой своя степень святости, — парировала я с улыбкой.
— Это мы сейчас философствуем, но к сессии точно станем святыми мученицами, — заметила Альбина.

Мы дружно расхохотались, в осенней тишине наш смех звучал особенно звонко. В тот самый момент Лариса, до того молчаливая и сосредоточенная, вдруг прервала идиллию веселья взволнованным голосом.
— Ой, девочки, у меня из уха серёжка выпала!

Нам пора было на пару. Но в девяностые без мобильных телефонов люди ориентировались только по наручным часам. А мои, как позже выяснилось, безмятежно отставали, успокаивая нас мыслью, что ещё есть время на отдых. Мы доверились стрелкам. Картина получилась живописная. Яркая осень, четыре юные художницы в длинных юбках и пальто с серьёзным видом склонились над опавшей сухой листвой. А в это время в аудитории уже вовсю шла пара. Преподаватель, заметив отсутствие сразу четырёх барышень, подошёл к окну и увидел, как одна из нас курила, а потом мы все вместе суетливо начали рыться в листве.
— Полюбуйтесь, — усмехнулся он. — Четыре девицы на улице ищут бычки. А ведь дипломы они получат как представительницы высокого искусства!

Вся группа прильнула к окнам, словно к театральной рампе. Поднялся гул смешков и ехидных комментариев, которые до нас не долетали, так как окна были плотно закрыты. Мы продолжали «поисковый перформанс», не подозревая, что играем главные роли в бесплатной комедии для других девчонок с курса.
— Они похожи на белок в поисках орехов, — язвила одна из однокурсниц.
— Да какие белки, — хихикнула другая, — это археологи-практикантки. Ищут древний артефакт или утерянный смысл жизни.
— Ага, — подхватил кто-то с задней парты, — только вместо кисточек у них сигаретные окурки.
— А может, это новый ритуал перед сессией? — сострил ещё кто-то.

Между тем, мы наконец нашли серёжку и поспешили на занятия. В аудитории нас встретил заливистый хохот. Смех был не злой, а скорее благодарный. Мы покраснели, но не слишком, потому что всё-таки спасли золотой талисман несбывшейся любви подруги. А то, что весь курс теперь считал нас собирательницами бычков, — ну что ж, в девяностые у каждого была особая репутация. Однако, с тех пор, если мы опаздывали, преподаватель лишь криво усмехался и отпускал своё фирменное: «Ну что, опять бычки искали?»

Мы вздыхали с видом святых мучениц просвещения. Впрочем, в Петербурге осенью легко потерять серёжки, время, любовь, а порой и саму мысль о взрослении. Учёба требовала серьёзности, но наша дружеская компания совмещала её с любовными драмами, смехом и безрассудством, без чего юность не бывает подлинной.

Продолжение следует…