Между Камнем и Ветром

ГЛАВА 1: МИР КАМНЯ

— Да, мам, всё нормально. Нет, честное слово, не заблудился. Ну какие волки, ты серьезно? — Дмитрий с натугой переложил телефон к другому уху, пытаясь перекричать наглый, порывистый ветер, который с завыванием рвал отвороты его штормовки. — Здесь тропа виднее, чем проспект в городе. К тому же, я на плато, все как на ладони. Потеряться невозможно.

Он стоял на узком, продуваемом всеми ветрами горном уступе, и мир, настоящий мир, лежал у его ног. Не тот шумный, суетливый, пахнущий выхлопами мир асфальта и многоэтажек, от которого он сбежал на все выходные, а тот, что существовал задолго до людей и будет существовать после. Мир, сотканный из молчаливого серого камня, укрытого бархатными пятнами изумрудного мха, и бездонной, пронзительной синевы неба. Воздух был настолько чистым, холодным и упругим, что, казалось, его можно пить большими жадными глотками, и каждый вдох до боли в груди наполнял легкие первозданной, пьянящей свободой.

— Митя, умоляю, будь осторожен, — донесся из динамика тревожный, чуть дребезжащий мамин голос, который ветер тут же попытался унести прочь. — Ты там один, погода эта… По новостям передали штормовое предупреждение, оранжевый уровень!

— Мам, я же не в первый раз, — вздохнул Дима, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение. Он любил маму, но ее гиперопека иногда была невыносима. — У меня мембранная куртка, палатка-двухслойка, спальник на минус десять, горелка, полная фляга воды. Карта, компас, GPS-трекер, который, кстати, папа настоял, чтобы я взял. Я лучше упакован, чем отряд МЧС в полном составе. И гроза… — он окинул взглядом горизонт.

С запада и правда наползала тяжелая, свинцовая туча. Она не плыла — она наступала, как армия, пожирая яркую синеву и бросая на землю мрачную, холодную тень. Ее нижний край уже кипел и ворочался, похожий на огромный, наливающийся яростью синяк.

— …еще далеко, — соврал он скорее для маминого, чем для собственного успокоения. — Я сто раз успею спуститься к стоянке у подножия.

— Обещаешь, что не полезешь на рожон? Сразу вниз, как только первые капли…
— Обещаю, — уже более мягко ответил Дима. — Всё, мам, давай, а то батарейка почти на нуле. Целую. Пока.

Он сбросил вызов и сунул остывший смартфон в нагрудный карман на молнию. Всё. Связь с тем миром прервана. Теперь только он и горы. Никаких звонков, никаких натужных разговоров с одноклассниками, никаких «как дела в школе?», «почему опять один?». В классе его считали странным, почти невидимым. «Копатель», — бросил ему однажды вслед Леха Петров, когда Дима на перемене увлеченно рассматривал принесенный из дома кусок пирита, похожего на слиток тусклого золота. Прозвище прилипло. Вместо того чтобы гонять мяч, зависать в торговых центрах или обсуждать новые игры, он читал книги по минералогии, смотрел документалки о вулканах и на все карманные деньги покупал снаряжение для походов.

У него не было настоящих друзей, так, приятели, с которыми можно было перекинуться парой фраз. Но здесь, среди этих молчаливых каменных гигантов, он никогда не чувствовал себя одиноким. Они были ему понятнее и ближе, чем шумная толпа в школьном коридоре. Горы не смеялись за спиной и не задавали глупых вопросов. Они просто были. Огромные, вечные, настоящие.

Его взгляд, натренированный на поиск аномалий, зацепился за валун необычной, слоистой структуры, лежавший чуть в стороне от тропы. Это был не однородный гранит, из которого состояло почти все плато, а конгломерат — своего рода геологическая мозаика, спрессованная временем из обломков десятков других, более древних пород. Он был похож на книгу, написанную на забытом языке.

Дима не смог пройти мимо. Скинув рюкзак, он извлек из бокового кармана свой главный инструмент и талисман — геологический молоток с отполированной от частого использования рукоятью. Он присел на корточки и несколько раз легонько простучал валун, прислушиваясь к звуку. Глухо. Но вот в одном месте молоток издал более высокий, звонкий отклик. Здесь.

Он сделал несколько точных, выверенных ударов, целясь в одну точку. Не грубая сила, а знание. Словно он искал не трещину, а скрытый шов, оставленный миллионы лет назад. Камень отозвался с сухим, звонким щелчком, и по нему побежала тонкая, как волос, линия разлома. Дима поддел ее острием молотка, и валун послушно распался на две половины, открывая свое нутро, которое впервые за эоны лет увидело свет.

Дима затаил дыхание. На гладкой поверхности свежего скола, в обрамлении разноцветных камушков-вкраплений, застыла спираль вечности — идеально сохранившаяся окаменелость доисторического моллюска. Аммонит. Здесь, на вершине горы, в тысячах километров от ближайшего моря. Отголосок мира, которого нет уже сотни миллионов лет.

Он осторожно провел пальцем по ребристой, холодной поверхности. И на долю секунды ему показалось, что он чувствует не просто холод камня, а фантомную вибрацию, еле уловимое, беззвучное эхо древнего океана, плескавшегося когда-то на этом самом месте. Вот она, память камня. Не метафора из книг, а факт, который можно было подержать в руках.

Именно за такими мгновениями он и сбегал из города. За этим чистым, почти детским восторгом от прикосновения к настоящей, невыдуманной вечности. Он бережно завернул бесценную находку в кусок мягкой ткани и убрал в рюкзак. Лишь выпрямившись, он по-настоящему заметил, как изменилась погода.

Внезапно ветер сменил тональность. Он перестал завывать — он зашипел, а потом злобно взвыл, швыряя в лицо пригоршни мелкой ледяной крошки. Туча, еще недавно бывшая просто темным пятном на горизонте, разрослась, сожрав половину неба и подмяв под себя солнце. Стало сумеречно и холодно. Её свинцовое брюхо вспыхнуло изнутри мертвенно-бледным, беззвучным светом. Грохот пришел через несколько секунд — глухой, раскатистый, утробный, словно где-то в небесах ворочался с боку на бок разбуженный великан.

— Вот же блин, — пробормотал Дима, вскакивая и закидывая рюкзак на плечи. — Гораздо быстрее, чем я думал.

До лагеря, где стояла его палатка, было не меньше часа ходу по тропе, которая на глазах становилась скользкой и опасной. Идти под грозой в горах, на открытом плато — худшая из идей. Он судорожно огляделся в поисках укрытия. И увидел. Слева, метрах в пятидесяти, в основании серого скального выступа, похожего на клык гигантского зверя, чернел небольшой провал. Пещера. Или, скорее, глубокая расщелина. Идеально.

Первые капли дождя, тяжелые и холодные, как пульки, забарабанили по капюшону, когда он уже бежал к спасительному укрытию, перепрыгивая через камни. Небо расколола новая молния — неправдоподобно яркая, разветвленная, фиолетово-белая. Она на мгновение озарила мир таким резким, рентгеновским светом, что стало больно глазам, и на сетчатке отпечатался черно-белый негатив скал. Гром ударил почти одновременно, не раскатом, а сухим, оглушительным треском, заставив вибрировать землю под ногами.

Дима буквально нырнул в узкий лаз пещеры как раз в тот момент, когда небеса разверзлись. Сплошной, косой поток ледяной воды обрушился на плато, мгновенно превращая его в бурлящее озеро.

Он с облегчением стянул мокрый капюшон и прислонился к стене. Пульс бешено колотился. Внутри было сухо, тихо и пахло вековой пылью, влажным камнем и еще чем-то неуловимым, чуть металлическим. Небольшой грот, метра три в глубину, два в ширину. Достаточно, чтобы переждать непогоду в безопасности.

Скинув рюкзак, он сел на него, прислонившись спиной к холодной, надежной стене, и стал смотреть на стену дождя снаружи. Мир за пределами его убежища превратился в бушующий хаос. Вспышки молний становились все чаще, превращая пейзаж в стробоскопическую череду призрачных черно-белых фотографий. И Дима, наблюдая за этим буйством, понял: что-то в этой грозе было неправильным. Глубоко, фундаментально неправильным.

Кромешная тьма сменялась ослепительным светом, но цвета… Они были ненормальными. После очередной вспышки по скалам пробегали остаточные всполохи — ядовито-изумрудные, багровые, как запекшаяся кровь, пронзительно-синие. Они плясали между скал, как болотные огни. А воздух… Он не просто был заряжен статикой, он гудел. Низко, на грани слышимости, будто рядом под землей работал гигантский трансформатор. Эта вибрация проникала сквозь подошвы ботинок, отдавалась в зубах. Волосы на руках встали дыбом.

— Что за… полярное сияние в грозу? — прошептал Дима, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой.

Он потянулся к карману за телефоном, чтобы заснять это аномальное явление, но тут его внимание привлекло нечто иное. В самой глубине пещеры, там, где по всем законам геологии должна была быть сплошная каменная стена, появилось слабое, едва заметное мерцание. Оно не было похоже на отражение молний. Оно было постоянным, живым. Словно кто-то развел за поворотом маленький костер. Но свет от него не был желтым или оранжевым. Он дрожал, переливался и дышал всеми цветами радуги.

— Эй? Есть кто? — крикнул он, и его голос прозвучал глухо и неуверенно. Абсурдность вопроса резанула по ушам. Кто мог оказаться здесь, в этой забытой богом дыре?
Ответа не было. Лишь гул стихии снаружи и низкая вибрация изнутри.

Любопытство, его вечный двигатель и, как часто говорила мама, главная проблема, взяло верх над инстинктивной осторожностью. Он щелкнул выключателем налобного фонарика. Яркий белый луч выхватил из темноты серые, покрытые влагой стены. Пригнувшись, Дима шагнул вглубь.

Стена оказалась не сплошной. За небольшим выступом, который скрывал продолжение грота, открывался узкий проход, уходящий куда-то вниз под углом. А невероятное мерцание исходило именно оттуда. Оно не было похоже на огонь. Воздух в проходе словно плавился, дрожал, как марево над раскаленным летним асфальтом, только это марево было холодным и светилось изнутри. Оно искажало очертания камней, заставляя их плыть, изгибаться и дышать. Границы породы теряли свою четкость, растворяясь в радужной дымке.

— Портал, что ли? — хмыкнул Дима, и нервный смешок прозвучал в тишине пещеры неуместно-громко. Он чувствовал себя героем дешевой фантастики, персонажем, который вот-вот совершит роковую ошибку. Его разум геолога-любителя отчаянно пытался найти рациональное объяснение: шаровая молния, редкий оптический эффект, галлюцинации от статического перенапряжения… Но ни одна теория не объясняла это живое, дышащее, радужное марево. — Сейчас оттуда вылезет какой-нибудь орк, и придется отбиваться геологическим молотком…

Он сделал еще один, последний, неосторожный шаг. Вытянул вперед руку, ладонью к таинственному явлению. Он не коснулся его. За несколько сантиметров до дрожащего воздуха его пальцы ощутили невидимый барьер. Это был не удар, а внезапное, тотальное онемение. Ледяная судорога, не похожая на электрический разряд, пронзила руку до самого плеча. Это был холод не физический, а какой-то метафизический, холод пустоты, просочившейся в его мир.

— Ого… — выдохнул он, отдергивая руку, которая казалась чужой и непослушной.
В этот момент снаружи громыхнуло так, что сама скала, казалось, застонала от боли. Стены пещеры мелко задрожали, с потолка посыпались мелкие камни и пыль, один из них больно ударил Диму по плечу. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Он отшатнулся назад, пытаясь укрыться от возможного обвала. Его нога зацепилась за лямку собственного рюкзака, лежавшего на полу. На одно короткое, бесконечное мгновение он завис в точке невозврата, отчаянно взмахнув руками в попытке поймать равновесие. Но было поздно. Гравитация неумолимо потянула его назад, прямо в мерцающий, искажающий реальность проход.

Мир взорвался.

Не было боли, не было звука в привычном понимании. Было лишь ошеломляющее, всепоглощающее ощущение распада. Его тело, его сознание, каждую клетку и каждую мысль словно просеивали через невидимое сито, разбирали на первоэлементы, на чистую информацию. Он летел сквозь водоворот невозможных цветов, которые его глаза не могли воспринять, но мозг — знал. Он слышал геометрию и видел симфонию тишины. Это было падение сквозь саму ткань реальности. А потом, так же внезапно, как и началось, все закончилось. Словно кто-то выключил рубильник Вселенной. Тишина и непроглядная, бархатная тьма.

Первым вернулось осязание. Он лежал на чем-то идеально твердом, ровном и холодном. Не на земле, усыпанной мелкими камнями и сухими листьями, как в той пещере, а на гладкой, безупречно отшлифованной поверхности. Холод был глубоким, древним, как у камня, который тысячелетиями лежал в сердце ледника, никогда не видя солнца.

Вторым пришел запах. Он больше не пах озоном, дождем и мокрой сосновой хвоей. Воздух был неподвижным, тяжелым и прохладным. Пахло вековой пылью, влажной пещерой и еще чем-то неуловимо-металлическим, острым. Так пахнет воздух рядом с кузницей или после удара молнии в скалу.

Третьим был звук. Гроза стихла. Вместо нее слух, привыкший к тишине, улавливал лишь гулкое, почти абсолютное безмолвие. Его нарушало лишь далекое, ритмичное «кап… кап… кап…» — звук падающей воды, чей каждый удар отдавался под невидимым сводом, как метроном, отсчитывающий вечность. И еще был низкий, едва различимый гул, исходивший, казалось, от самих стен. Он не был механическим, скорее напоминал вибрацию огромного, спящего организма.

Дима с трудом разлепил веки, которые казались свинцовыми.

Над ним не было неба. Ни грозового, ни ясного. Вместо него в головокружительной высоте терялась во мраке каменная кладка, настолько циклопическая, что разум отказывался ее воспринимать. Он лежал посреди огромного, неправдоподобного зала. Гигантские четырехгранные колонны, каждая толщиной с вековой дуб, уходили вверх, теряясь в тенях, словно подпирая саму толщу горного хребта. Стены, пол, потолок — все было из одного и того же серо-стального камня, испещренного тусклыми, самосветящимися голубоватыми прожилками.

Именно эти прожилки и были источником света. Они испускали ровное, холодное, безжизненное сияние, которого, однако, хватало, чтобы разогнать мрак и явить взору подавляющие масштабы этого места. Здесь не было ничего природного. Ни одной случайной линии, ни одного плавного изгиба. Лишь строгая, жестокая, тяжеловесная геометрия. Это место было не создано природой, оно было вырезано из нее с пугающей, нечеловеческой точностью.

— Где я?.. — шепот сорвался с пересохших губ и был мгновенно поглощен гулкой тишиной, не оставив даже эха.

Он сел, и голова тут же закружилась от слабости и дезориентации. Его рюкзак, верный спутник, лежал рядом, целый и невредимый. А вот налобный фонарик погас. Дима лихорадочно потянулся к нагрудному карману, его пальцы нащупали знакомые очертания смартфона — последней ниточки, связывающей его с домом. Он вытащил его. Экран был мертвенно-черным. Он нажал на кнопку включения. Раз. Другой. Третий. Никакой реакции. Ни сети, ни заряда, ни жизни. Бесполезный кусок пластика и стекла.

В этот момент на него обрушилось осознание. Он был один. В месте, которого не могло, не должно было существовать. Не в горах. Не на Земле.

Это была Твердыня. Столица Детей Камня. Но Дмитрий этого еще не знал. Для него это был лишь необъятный, холодный и чужой зал, в который его выбросило из привычного мира. Он был потерян. И он был больше не один.

Из дальнего, погруженного в тень прохода донесся лязг металла. К нему приближались тяжелые, размеренные шаги, в которых не было ни спешки, ни сомнения. Звук отдавался от гигантских колонн, множился, и казалось, что идет целая армия, пока из-за ближайшего каменного исполина наконец не показались трое.

Они были людьми, но словно высеченными из того же серого камня, что и весь этот зал. Ростом они были не выше Димы, но шире в плечах, коренастые и несокрушимо-крепкие. На них была броня, но не из блестящего металла. Она состояла из множества серых, идеально подогнанных друг к другу пластин, напоминающих слоистый сланец. Шлемы скрывали верхнюю часть лиц, оставляя на виду лишь тяжелые, упрямые подбородки и бледные, плотно сжатые губы. В руках они держали короткие копья с тяжелыми наконечниками из обсидиана, черными, как застывшая ночь, и острыми, как осколки стекла.

Вперед выступил тот, кто, видимо, был главным. Он был выше остальных, а его броня имела более темный, почти черный оттенок. Из-под шлема на Диму смотрели холодные, внимательные глаза. Взгляд был тяжелым, оценивающим, как у геолога, изучающего незнакомый образец породы, пытаясь определить его состав, прочность и ценность. Это был Ратибор.

— Эй! — голос Димы прозвучал слабо и неуверенно в огромном пространстве. — Вы… вы можете помочь? Я заблудился.

Существа остановились в нескольких метрах от него. Они не ответили. Их взгляды медленно скользили по нему, от растрепанных каштановых волос до грязных походных ботинок с яркими шнурками. Они изучали его, как изучают диковинное и потенциально ядовитое насекомое. Молчание было густым, тяжелым и давящим.

Главный, Ратибор, сделал едва заметный жест рукой. Двое стражников тут же разошлись, плавно и бесшумно обходя Диму с флангов, их движения были выверенными и смертельно опасными. Они отрезали пути к отступлению. Дима понял, что бежать некуда, да и бессмысленно. Он медленно поднял руки, показывая, что не вооружен.

— Я не хочу проблем, — сказал он, пытаясь говорить медленно и отчетливо, как говорят с диким зверем. — Я не знаю, как сюда попал. Просто… произошла гроза, я спрятался в пещере, а потом… очнулся здесь.

Ратибор сделал шаг вперед. Его взгляд остановился на Димином рюкзаке. Он снова издал короткий гортанный приказ, прозвучавший как скрежет камней. Один из стражников осторожно ткнул рюкзак острием копья. Мягкая синтетическая ткань подалась, издав нелепый пружинящий звук. Стражник удивленно хмыкнул под шлемом.

Дима опустил руки. — Это просто мои вещи. Палатка, еда… ничего опасного.

Ратибор присел на корточки рядом с рюкзаком. Его закованная в латную перчатку рука медленно, почти с брезгливостью, коснулась ярко-синей, неестественно гладкой ткани. Затем его пальцы нащупали пластиковую молнию. Он с недоумением провел по ней, ощущая мелкие, ровные зубчики. Для него, привыкшего к грубым кожаным ремням и костяным пуговицам, это было чем-то запредельно чуждым. Он посмотрел на Диму, и в его глазах мелькнуло первое явное чувство — подозрение. Эта вещь была сделана не по законам камня и кожи. Она была фальшивой, хрупкой на вид, но прочной.

Другой стражник заметил смартфон, выпавший из кармана Димы. Он поднял его и протянул Ратибору.

Начальник стражи взял тонкую черную пластину. Повертел в руках. Попытался согнуть — бесполезно. Постучал по ней костяшкой пальца — звук был глухим, неживым. Он посмотрел на гладкую, темную поверхность, в которой мутно отражалось его собственное лицо под шлемом. Камень-обманка. Гладкий, бесполезный, неестественный. Что это? Оружие? Талисман?

— Это телефон! — воскликнул Дима, сделав неосторожный шаг вперед. — Для связи! Алло! Говорить! Понимаете?

Стражники тут же, как единый механизм, выставили вперед копья с черными обсидиановыми наконечниками. Острия замерли в нескольких сантиметрах от груди Димы, холодные и смертоносные. Он замер, подняв руки. Его отчаянная, наивная попытка объясниться, прорваться через стену непонимания, была воспринята как агрессия.

Ратибор поднялся во весь свой коренастый рост, тень от его фигуры упала на Диму, словно каменная плита. В его закованной в серый металл руке смартфон выглядел жалкой, нелепой безделушкой, осколком чужого, хрупкого мира. С выражением брезгливости, словно держал в руках что-то ядовитое, он бросил его одному из стражников. Тот поймал его с такой же опаской. Затем Ратибор произнес одно-единственное слово. Оно было гортанным, резким, лишенным каких-либо человеческих интонаций. Оно прозвучало не как речь, а как геологический процесс — как треск раскалывающегося валуна, как удар молота по наковальне.

— Кхарт!

В следующий миг мощные руки, твердые, как камень, схватили Диму за плечи. Хватка была безличной и неумолимой, в ней не было злобы — лишь функциональная эффективность, как у тисков. Вырваться не было ни единого шанса. Его рюкзак грубо сорвали со спины и закинули на плечо одному из стражников. Его самого развернули и, не толкая, но властно ведя, повели вглубь города.

Однако его повели не к темным провалам темниц, а в другой, меньший по размеру, но еще более величественный зал. В его центре не было колонн, а весь свет от голубых жил в стенах, казалось, сходился в одной точке, на гигантском, идеально гладком менгире из черного, как сама ночь, базальта. У его подножия, скрестив ноги, сидел не воин, а древний старик в простой серой робе. Его лицо было сетью глубоких морщин, а длинные седые волосы спадали на плечи. Это был Камневед, старейшина, чья задача была определять состав, прочность и «правду» всего, что пересекало границу Твердыни.

Рюкзак и смартфон Димы положили на пол перед стариком. Ратибор почтительно отступил на шаг. Камневед неторопливо, словно совершая священный ритуал, протянул свои костлявые пальцы сначала к рюкзаку. Он провел ими по гладкой, неестественно яркой синтетической ткани, потрогал пластиковые застежки. Затем он поднял смартфон, повертел его, постучал по экрану ногтем, прислушиваясь к мертвому звуку. Он поднес его к лицу, вдохнул запах пластика и металла. Наконец, он с выражением брезгливого недоумения положил вещи на пол.

— Пустота… — его голос был тихим, но резонировал в зале, словно скрежет сдвигающихся тектонических плит. — Нет души камня. Ложь.

Затем Камневед медленно поднялся и подошел к самому Диме. Его холодные, сухие, как пемза, пальцы коснулись кожи на запястье пленника. Он не смотрел Диме в глаза. Его взгляд был устремлен куда-то внутрь, словно он пытался прочитать структуру его костей, состав его крови. Долгая, звенящая тишина повисла в зале.

Наконец, старик отпустил его руку и повернулся к Ратибору. Он заговорил на их гортанном, резком языке. Дима не понимал слов, но он уловил интонации и несколько раз повторившийся, шипящий звук, от которого по спине пробежал холодок. Он разобрал слова, похожие на «кхарт», «кхорр» и «ветр».

— Его плоть… хрупкая, — перевел старик на ломаный, общий язык, на котором они говорили до этого, глядя на Диму с ледяным, бесстрастным ужасом. — Как больной камень, что рассыпается в пыль от одного удара. В нем зараза Ветра. Он нечист.

Ратибор, чье лицо и до этого было каменной маской, помрачнел еще сильнее. Теперь в его взгляде была не просто подозрительность, а суеверный страх. Вердикт Камневеда был окончательным и не подлежал сомнению. Этот чужак был не просто врагом. Он был болезнью. Носителем скверны, которая могла ослабить и разрушить саму суть их народа — прочность камня.

— В изоляцию. Немедленно, — приказал Ратибор, и в его голосе прозвучал металл. — Никто не должен его касаться.

Только теперь Диму снова схватили, уже с большей опаской, словно он был прокаженным, и повели прочь из зала. И когда он шел по гулким коридорам и мостам, он начал понимать природу взглядов, которые бросали на него местные жители. Это было не просто любопытство к чужаку. Это был страх перед заразой.

Дима не сопротивлялся. Шок полностью парализовал его волю. Он шел, ошеломленно глядя по сторонам, пытаясь осознать невероятные, подавляющие масштабы этого места. Они миновали гигантский зал и вышли на широкий каменный мост, перекинутый через черную, бездонную пропасть. Дима невольно заглянул вниз. Дна не было видно. Лишь клубился медленно ворочающийся туман, подсвеченный снизу все тем же холодным голубым сиянием. Оттуда тянуло вековым холодом и запахом сырости.

По сторонам пропасти, прямо в толще скальной породы, уходя вниз на немыслимую глубину, были вырезаны ярусы жилищ. Это не были дома в его понимании. Это были скорее гнезда или норы, темные окна-бойницы, в глубине которых горел тот же неживой свет от кристаллов. Это был не просто зал, это был город. Огромный, многоуровневый, живой и абсолютно чужой. Вертикальный город-улей, чьи улицы — пропасти, а дома — пещеры. В неподвижном воздухе витал густой, слоистый запах дыма от бесчисленных очагов, металлической пыли, руды и тысяч живых существ, запертых под землей.

Его вели по гулким коридорам, вниз по бесконечным спиральным лестницам, высеченным прямо в теле гигантских колонн. Иногда они проходили мимо других каменных людей. Никто из них не проронил ни слова. Они лишь останавливались, провожая его взглядами. Во взглядах этих не было праздного любопытства. В них была застарелая усталость, подозрительность и глухой, въевшийся страх перед всем, что нарушало их монотонный, предсказуемый порядок. Он был чужим. Ярким, несуразным пятном в их сером, упорядоченном мире. Его футболка с принтом, его джинсы, его растрепанные волосы — все в нем кричало о другом мире, о мире солнца, ветра и беспорядка.

Наконец, на одном из нижних, самых мрачных ярусов, они остановились перед массивной, гладкой стеной, ничем не отличавшейся от сотен других. Ратибор нажал на какой-то скрытый в тени камень. Внутри стены что-то тяжело щелкнуло, и часть кладки с низким, протестующим скрежетом, от которого по спине пробежали мурашки, отъехала в сторону, открывая абсолютно темный провал. Оттуда пахнуло затхлостью. Это была камера.

Его бесцеремонно втолкнули внутрь. Один из стражников быстрым, отработанным движением снял с него штормовку, другой забрал рюкзак. Все его имущество, вся его связь с прошлым миром исчезла за порогом. Дима остался в одной футболке и походных штанах.

Каменная плита с таким же скрежетом встала на место. Глухой, финальный удар, возвестивший о ее закрытии, эхом прокатился по маленькому помещению и замер, оставив после себя абсолютную, гнетущую, могильную тишину.

Дима остался один.

Пару секунд он стоял неподвижно, оглушенный. А потом паника прорвалась. Он подбежал к двери, начал колотить по ней кулаками, не чувствуя боли.

— Эй! Выпустите! Я ничего не сделал! Вы ошиблись!

Камень был холодным и неподатливым, он словно впитывал в себя и звуки, и его отчаяние. Он кричал, звал на помощь, пока голос не охрип, но звук вяз в толще стен. Никто не ответил.

Обессиленный, он сполз по стене на пол. Камера была пуста. Голые стены, голый пол, и в углу — грубо отесанная каменная плита, видимо, служившая кроватью. Единственный источник света — тонкая, не ярче светлячка, голубоватая жила, пересекавшая потолок. Она давала ровно столько света, чтобы не сойти с ума от темноты, но слишком мало, чтобы развеять всепоглощающее чувство безысходности.

Холод от каменного пола пробирал до костей, въедался в плоть. Дима обхватил себя руками, пытаясь согреться. Страх, до этого момента приглушенный шоком и адреналином, накатил ледяной, тошнотворной волной.

Он был пленником. Пленником молчаливых каменных людей в мире под землей. Чужой, лишенный всего, даже собственного имени. Он не знал, где он, как сюда попал и, что самое страшное, как отсюда выбраться. И никто в его собственном мире даже не подозревал, что он исчез не в горной расщелине, а в целой вселенной, лежащей между камнем и ветром.

Время потеряло свой смысл. Сколько он просидел так, вслушиваясь в стук собственного сердца? Час? Два? Отчаяние начало сменяться глухой, вязкой апатией. Он сидел, прислонившись к стене, и пытался вспомнить, как выглядит солнце. Настоящее, одно, желтое. Но образ ускользал, заслоняемый тусклым, мертвенным голубым сиянием проклятой светоносной жилы.

И тут тишина нарушилась.

Но это был не лязг засова и не шаги стражи. Звук шел прямо сквозь стену, к которой он прижимался спиной. Сначала тихий, почти на грани слышимости. Сдавленный кашель. Приглушенный плач ребенка, который тут же успокоили. Дима замер. За этой стеной, в нескольких дюймах от него, была жизнь. Не безликие стражники, а семья.

А потом он услышал голоса. Два голоса, ведущие напряженный, быстрый спор. Он не понимал ни единого слова, но прекрасно понимал музыку речи. Один голос был низким, рокочущим, властным — Дима был уверен, что это тот самый начальник стражи, Ратибор. В его интонациях звучал холодный, непреклонный приказ и сдерживаемое раздражение.

Второй голос был женским. Более высоким, мелодичным, но сейчас он звенел от отчаяния и сдерживаемого гнева. В нем слышались мольба, протест, попытка убедить. Казалось, хрупкая мелодия голоса бьется о каменную стену мужской непреклонности. Спор становился все горячее, женский голос сорвался на повышенные тона, мужской оборвал его одним резким, гортанным рыком.

Повисла напряженная тишина. Затем послышался звук, похожий на быстрые удаляющиеся шаги, и глухой скрежет — словно тяжелая каменная дверь встала на свое место.

Снова воцарилось безмолвие. Но оно было уже другим. Не мертвым и пустым, а заряженным только что отгремевшей драмой. Дима больше не чувствовал себя просто пленником в пустой камере. Он был невольным слушателем, запертым рядом с чужой болью.

Прошло, может быть, еще полчаса. Он все так же сидел, переваривая услышанное, когда до него донесся новый звук.

Тихое, едва различимое царапанье. Оно исходило от стены напротив двери. Дима замер, вслушиваясь, сердце пропустило удар. Звук повторился — короткий скрежет, будто кто-то проводил по камню чем-то острым. Мышь? Вряд ли. Звук был слишком… осмысленным.

Он напряженно вглядывался в стену, и его сердце заколотилось с новой силой. Прямо на его глазах в монолитной поверхности появилась тонкая, как волос, вертикальная трещина тьмы. Она медленно и абсолютно бесшумно расширялась. Часть стены, идеально вписанная в кладку, плавно уходила внутрь, открывая узкий темный проход.

Дима вскочил, отшатнувшись к дальней стене. В его мозгу пронеслось: ловушка, казнь, сейчас оттуда вырвется что-то ужасное.

Но из тьмы показалась не монстр, а девушка.

Она была тонкой и гибкой, особенно в сравнении с теми коренастыми стражниками. На ней была простая туника из грубой серой ткани и штаны, заправленные в мягкие сапоги без каблуков. Длинные, цвета воронова крыла волосы были собраны в тугую косу, перехваченную кожаным ремешком. Но самым поразительным было ее лицо — бледное, с высокими скулами и большими темными глазами, в которых плескались в равных долях страх и безграничное, почти детское любопытство. В руках она держала небольшой узелок.

— Не бойся, — ее голос был тихим, почти шепотом, но в звенящей тишине камеры он прозвучал оглушительно громко, как колокол. — Я не причиню вреда.

Она сделала шаг в камеру и осторожно положила узелок на пол, после чего отступила назад, к проходу, демонстрируя, что не собирается приближаться.

Дима молчал, пытаясь переварить происходящее. После двух суток полного одиночества и безмолвия появление живого человека, который к тому же говорил с ним, казалось галлюцинацией, игрой измученного разума.

— Кто ты? — наконец выдавил он, голос был хриплым и чужим от долгого молчания.

— Меня зовут Лана, — ответила девушка, не сводя с него испуганно-зачарованного взгляда. — А ты… кто ты? И откуда? Твоя одежда, твои волосы… они другие.

— Я Дима. А откуда… я и сам хотел бы знать. Я был в горах, в своем мире. А потом очнулся здесь.

Лана кивнула, будто его слова подтверждали какую-то ее догадку. Она указала подбородком на узелок.

— Это тебе. Ты, наверное, голоден. Та каша, которую дают пленникам… ее невозможно есть.

Движимый скорее не голодом, а желанием разорвать эту сюрреалистичную паузу, Дима подошел и развернул узелок. Внутри лежал тяжелый, темный ломоть хлеба, плотного, как глина, кусок вяленого мяса и несколько странных, полупрозрачных грибов, пахнущих сыростью и мускатным орехом. Он отломил кусок хлеба. На вкус тот был пресным и грубым, но это была настоящая, честная еда, и от ее вкуса у него заслезились глаза.

— Спасибо, — сказал он, прожевав. Голос все еще не слушался. — Но… зачем? Почему ты помогаешь мне? Твои… соплеменники не кажутся очень дружелюбными.

— Мой отец — Ратибор. Начальник стражи, — тихо сказала Лана, и кусок хлеба, который Дима с таким удовольствием жевал, превратился в сухую, безвкусную пыль у него во рту. Он с трудом проглотил его, чувствуя, как по пищеводу катится камень. Ратибор. Тот самый суровый, непроницаемый тип, который упек его сюда. Надежда, только что зародившаяся в его груди, мгновенно остыла, сменившись ледяным отчаянием. Его единственный контакт в этом мире — дочь его тюремщика. Ловушка стала еще хитроумнее.

— Он считает тебя угрозой, — продолжала она, не замечая или делая вид, что не замечает его реакции. Ее взгляд был устремлен на стену, словно она говорила не с ним, а с самой собой. — Все так считают. У нас не бывает чужих. Никогда. Последний раз мир снаружи видели наши пра-пра-прадеды, и предания говорят, что там лишь смерть от палящих солнц и хаос, приносимый ветром.

— Но ты так не думаешь? — спросил Дима, и вопрос был не праздным. От ответа на него зависело все. Он вглядывался в ее лицо, пытаясь прочитать что-то за этой маской бледности.

Лана медленно покачала головой, и ее длинная коса качнулась, как маятник. — Я… я другая. Моя работа — резчик по камню. Но мое увлечение… — она понизила голос до едва слышного шепота, — …это древние свитки. Те, что хранятся в запечатанных архивах. Те, что запрещены.

Она сделала паузу, словно решаясь выдать самую страшную тайну. — В них говорится, что когда-то мы жили под открытым небом. Что мир был огромен и полон чудес, которых мы не можем даже вообразить. Но потом пришли беды — Великий Огонь с небес, Великий Мор… И наши предки укрылись в сердце Горы, в Твердыне. С тех пор мы живем здесь. Мы — Дети Камня. Мы сильны и несгибаемы, потому что нас защищает камень. Но… — она запнулась, подбирая слова, и ее глаза наполнились невыразимой тоской, — мы забыли, каково это — смотреть вверх и не видеть потолка.

Дима понял. Внезапно и ошеломляюще ясно. Она была такой же «чужой» для своего народа, как и он сам. Только ее чуждость скрывалась не в одежде, а в мыслях. Она была одиночкой, запертой не в камере, а в целом городе, полном людей, которые ее не понимали.

— Так вот почему вы так враждебны к тем, кто наверху? — спросил он. — Дети Ветра, кажется?

При этих словах Лана напряглась, ее тело подобралось, а в голосе исчезла вся мягкость. Она снова стала дочерью своего народа. — Они воры и дикари! Ветродуи! Они живут, как звери, носятся по выжженным пустошам под двумя палящими солнцами, не имея ни дома, ни чести. И они крадут наше достояние!

— Что крадут?

— Светоносные кристаллы, — Лана вскинула руку и указала на тусклую жилу в потолке. — Это не просто камни. Это сердце нашей Горы, ее кровь, наш свет, наша жизнь. Мы живем благодаря им! А эти… эти ветреные твари поднимаются на самые высокие пики, куда нам не добраться, и забирают самые чистые и яркие кристаллы, которые выходят на поверхность. Они называют их «слезами неба», глупцы! А потом, когда ветры приносят засуху или болезни на наши грибные фермы в нижних ярусах, наши старейшины говорят, что это их проклятия. Они ненавидят нас за то, что мы живем в безопасности и достатке.

Дима слушал, и в его голове складывалась картина мира, построенного на страхе и изоляции. Сильный, трудолюбивый народ, который запер сам себя в каменной клетке и теперь видит врага в любом, кто остался на свободе. Он видел их величие в гигантских залах и мостах, но теперь чувствовал и их хрупкость. Они были сильны, пока ничего не менялось. Но он, чужак, был изменением.

— А что, если они не виноваты? — осторожно предположил он.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Лана, ее брови сошлись на переносице.

— Ну… болезни, засухи. У нас в мире это тоже бывает. И причины обычно… природные. Химия воды, состав воздуха, изменения климата…

Лана смотрела на него с откровенным недоумением, как будто он говорил на совершенно непонятном языке. Для нее слова «химия» или «климат» были пустым звуком, бессмысленным набором слогов. В ее мире все объяснялось волей Горы, прочностью камня и злобой врагов.

— Я должна идти, — спохватилась она, бросив тревожный взгляд на тайный проход. — Если отец узнает…

— Ты вернешься? — спросил Дима, и в его голосе прозвучала неприкрытая, отчаянная надежда. Она была его единственной связью не просто с этим миром, а с рассудком.

Лана на мгновение замялась. В ее глазах боролись страх и любопытство. Любопытство победило. Она решительно кивнула.

— Я вернусь. Расскажешь мне еще… про свой мир. Про небо без потолка.

Она скользнула в проход, и каменная плита так же бесшумно встала на место, не оставив после себя ни единого шва. Снова воцарилась тишина.

Но теперь она не была гнетущей. В ней появился отзвук тихого голоса и обещание. Дима доел хлеб, чувствуя, как в груди разгорается крошечный, но теплый уголек надежды. Он больше не был просто пленником. У него появился первый контакт. Тонкая ниточка, связывающая его с этим странным, пугающим, но уже не таким безнадежным миром.

Лана сдержала слово. Ее визиты стали их общим секретом, рискованным ритуалом, происходившим в часы «малого света». Она приносила еду, а Дмитрий, в свою очередь, делился с ней самым ценным, что у него было — знаниями. Он рассказывал ей о своем мире: о небоскребах, которые были выше их самых глубоких шахт, о самолетах, летающих быстрее любого ветра, о миллиардах людей, живущих под одним солнцем. Для Ланы это были сказки, невероятные и захватывающие. Она слушала, затаив дыхание, прижавшись спиной к холодной стене, и в ее темных глазах отражался мир, который она никогда не видела.

Но с каждым ее приходом в голосе Ланы нарастала тревога. Новости из Твердыни становились все мрачнее.

— Снова, — прошептала она в один из своих визитов, даже не входя в камеру, а оставшись в тени тайного хода. — Сегодня утром в нижних ярусах нашли еще троих.

— Тех, что заболели? — спросил Дима, подходя ближе. Он уже знал, о чем речь.

Лана кивнула. Ее лицо в тусклом свете кристалла казалось вырезанным из воска. — «Каменная Хворь». Так ее назвали старейшины. Все началось несколько лун назад. Сначала у людей просто болели кости, как от долгой работы. Потом кожа становилась серой и сухой, как старый камень. А потом… — она содрогнулась, обхватив себя за плечи, — они становятся хрупкими. Старый Коррин, лучший резчик по орнаменту, уронил молоток себе на ногу, и его голень… она просто рассыпалась в серую пыль. Со звуком, будто раздавили сухой лист.

Дима нахмурился. Картина была жуткой.

— И что говорят ваши лекари?

— Они бессильны, — с горечью ответила Лана. — Они варят отвары из подземных мхов, накладывают припарки из целебной глины, но ничего не помогает. Болезнь медленно ползет по нижним ярусам, там, где живут шахтеры и чернорабочие.

— Только в нижних? — уточнил Дима. Это была важная деталь. Ключевая.

— Да. На верхних уровнях, где живут старейшины и стража, пока все спокойно. Поэтому они и уверены… — она замолчала.

— …что это проклятие Детей Ветра, — закончил за нее Дмитрий.

Лана опустила голову. — Мой отец не находит себе места. Он говорит, что «ветреные дикари» отравляют воздух, который просачивается к нам через вентиляционные шахты. Что это их месть за кристаллы. Он требует от Совета Старейшин разрешить карательный рейд. Спуститься в Великую Расщелину, найти их стоянку и… уничтожить. Чтобы другим было неповадно.

Напряжение в Твердыне росло с каждым днем. Его было почти физически ощутимо. Дима слышал его в том, как все чаще за дверью его камеры проходили тяжелые патрули, в отголосках гортанных команд, в лязге затачиваемого оружия, доносившегося из дальних кузниц. Этот подземный город-улей, обычно спокойный и монотонный, гудел от страха и ненависти.

— Лана, это не может быть проклятие, — твердо сказал Дима. — У болезней всегда есть причина. Настоящая, материальная. Вы говорите, она началась в нижних ярусах, там, где шахты. Что вы добываете?

— Руду. В основном железо и медь. И, конечно, мы расширяем проходы в поисках новых светоносных жил.

— Вы роете глубоко? — Дима пытался рассуждать логически, цепляясь за обрывки знаний из школьной химии и геологии. — Может быть, вы вскрыли пласт каких-то… вредных минералов? Что-то вроде асбеста или солей тяжелых металлов. Если их пыль попадает в воду или в воздух… это может вызывать отравление. Симптомы — ломкость костей… это может быть связано с кальцием. Возможно, какой-то минерал вымывает его из организма. Это как медленный яд в вашем колодце, который вы пьете каждый день, не замечая.

Лана слушала его, широко раскрыв глаза. Его слова звучали как заклинания на чужом языке, но в них была логика, которой не было в речах старейшин.

— Но… вода? Мы пьем из подземной реки. Она всегда была чистой.

— А куда стекает вода из шахт? Туда же? Вы могли загрязнить собственный источник, сами того не зная, — Дима говорил быстро, возбужденно. Идея казалась ему все более правдоподобной. — Это нужно проверить! Взять пробы воды с нижних ярусов и с верхних, сравнить их!

— Никто не станет тебя слушать! — воскликнула Лана, и в ее голосе прозвучало отчаяние. — Ты — чужак. Для них ты сам можешь быть источником этой хвори! Вчера на Совете один из старейшин, Громн, предложил… принести тебя в жертву.

Дима замер. Холод, не имеющий отношения к температуре камеры, сковал его изнутри.

— В жертву?

— Чтобы умилостивить дух Горы, — прошептала Лана, ее глаза наполнились слезами. — Они верят, что Гора разгневалась на нас за то, что мы держим в ее сердце нечистое существо. Тебя. Отец был против. Он считает, что ты можешь быть ценным источником сведений о врагах. Но Громн и его сторонники набирают силу. С каждым новым заболевшим их голоса звучат громче. Они ищут простое решение, Дима. А что может быть проще, чем убить чужака и объявить войну давнему врагу?

Теперь все встало на свои места. Он был не просто пленником. Он был козлом отпущения. Его жизнь висела на волоске, и этот волосок истончался с каждым новым стоном больного в нижних ярусах.

Его логические доводы, его теории о минералах и загрязнении воды были бесполезны. Он пытался говорить с ними на языке науки, а они мыслили категориями проклятий и жертвоприношений.

— Они не послушают меня, — медленно произнес Дима, глядя в пол. — Но, может быть, они послушают тебя? Ты можешь предложить им проверить воду.

Лана горько усмехнулась. — Я — дочь Ратибора, но я всего лишь девушка. К тому же… за мной давно присматривают. С тех пор, как я начала задавать «неправильные» вопросы о древней истории. Мои слова лишь укрепят их подозрения. Скажут, что чужак одурманил меня.

В этот момент за массивной дверью раздались громкие голоса и тяжелые шаги. Лана вздрогнула и прижалась к стене.

— Стража! Они идут сюда!

Она метнулась к тайному ходу, но замерла, обернувшись. В ее глазах была паника и решимость.

— Они убьют тебя, Дима. Сегодня или завтра. Совет почти принял решение. Я не могу этого допустить.

— Что ты собираешься делать? — его сердце заколотилось.

— Беги, — прошептала она. — Я помогу тебе выбраться из Твердыни. Наружу.

— Наружу? К Детям Ветра? Но ты же говорила, они дикари, враги!

— Они — твой единственный шанс, — твердо сказала Лана. — Они могут быть врагами для моего народа, но для тебя они просто… другие. Возможно, они не убьют тебя сразу. Здесь же тебя ждет верная смерть. Я знаю тайный ход, который ведет на поверхность, к западным склонам. Идти нужно сейчас.

За дверью заскрежетал засов.

— Решай, Дима! — ее шепот был на грани срыва. — Камень или Ветер? Медленная смерть здесь или призрачный шанс там?

Выбор был очевиден. Любой шанс был лучше, чем его полное отсутствие.

— Я иду с тобой.

Лана кивнула, и в ее глазах на мгновение вспыхнул огонек триумфа. Она приложила ладонь к стене, и тайный ход снова бесшумно открылся, маня черной неизвестностью.

— Быстрее! — прошептала она.

Когда тяжелая дверь камеры с грохотом отворилась, и на пороге появились Ратибор и двое стражников, готовые увести пленника на суд или на жертвенный алтарь, они увидели лишь пустую, холодную комнату.

Чужак исчез. И вместе с ним исчезла дочь начальника стражи.

ГЛАВА 2: МИР ВЕТРА

Каменная плита за их спинами сомкнулась с глухим, сосущим звуком, будто гробница захлопнула свою крышку навечно. Мир, который был для Димы тюрьмой, а для Ланы — домом, исчез. На мгновение они замерли в абсолютной, плотной, почти осязаемой темноте, которая тут же заполнила легкие и мысли. В ушах звенело от напряжения. Дима слышал лишь собственное сбившееся, рваное дыхание и оглушительный стук сердца, бьющегося о ребра, как пойманная птица.

А затем из-за камня донесся звук, от которого застыла кровь в жилах. Это не был просто крик. Это был глухой, яростный, нечеловеческий рев раненого зверя. Голос Ратибора, лишенный слов и смысла, превратился в чистую, первобытную ярость отца, обнаружившего не просто пустую клетку, но и предательство собственной дочери. В этом реве смешались гнев, боль и оскорбленная честь. Казалось, сам камень Твердыни застонал вместе с ним.

— Сюда! Быстрее! Нельзя медлить! — прошептала Лана. Ее голос дрожал, но в нем звучала сталь.

Ее рука, холодная как камень, но на удивление сильная, нашла руку Димы в непроглядной тьме. Пальцы сжались с уверенной, почти отчаянной хваткой. Она потащила его за собой в узкий, как ножевая щель, проход. Здесь не было и намека на свет от кристаллов. Это был тайный, «мертвый» ход, известный лишь немногим резчикам, знающим секреты камня — путь сквозь немые, нежилые вены горы.

Они бежали. Вернее, Лана летела, как призрак, по знакомому ей с детства лабиринту, а Дима спотыкался следом, отчаянно пытаясь не отстать и не издать лишнего звука. Он ничего не видел, полностью доверяясь ее ведущей руке и интуиции. Воздух был спертым, тяжелым, пах вековой пылью, сыростью и еще чем-то неуловимо-металлическим, как застарелая кровь. Под ногами с сухим шорохом хрустели мелкие камешки, и каждый этот звук отдавался в его голове оглушительным эхом. Несколько раз он едва не упал, наткнувшись на неровный выступ или поскользнувшись на влажной, скользкой ступени.

— Тише! — властно шикнула на него Лана, когда он с грохотом задел плечом стену, и звук, усиленный эхом, раскатился по узкому коридору. — Они услышат! Ставь ноги мягче, слушай камень, а не свои ботинки!

Словно в ответ на его оплошность, где-то позади, в глубине Твердыни, глухо и тревожно пропел сигнальный рог. Один раз. Второй. Третий. Пронзительный, заставляющий сжиматься все внутри звук разносился по каменным артериям города. Тревога. Погоня началась.

Звуки погони становились все ближе, их глухой, неумолимый ритм отдавался от стен, казалось, он исходил не сзади, а отовсюду сразу. Дыхание Димы превратилось в хриплый, рваный стон. Он чувствовал, как паника ледяными тисками сжимает его грудь.

— Сюда! — властно шикнула Лана и, резко свернув с относительно широкого коридора, нырнула в узкую, почти незаметную в темноте щель.

Дима едва успел последовать за ней, прежде чем его разум успел воспротивиться. Они оказались в тесном, как гроб, проходе, пахнущем вековой пылью и ничем — полным, абсолютным отсутствием жизни. Лана прижала его к стене и зажала ему рот ладонью, хотя он и так уже не дышал.

Мгновение спустя мимо их укрытия пронесся патруль. Яркие лучи их световых жезлов полоснули по стене в нескольких дюймах от их лиц, вырвав из мрака уродливые тени и на мгновение ослепив. Дима услышал тяжелую поступь, лязг металла о камень и обрывки гортанных команд на языке, который он так и не научился понимать.

Потом все стихло. Звуки погони удалились, затерявшись в лабиринте. Но тишина, наступившая после, была почти такой же страшной. Дима чувствовал, как его сердце колотится с такой силой, что, казалось, его стук должен быть слышен по всей Твердыне.

Лана убрала руку. Ее собственное дыхание было прерывистым. Она прижалась лбом к холодному камню, и Дима увидел, как дрожат ее плечи. Она была не только его спасительницей, но и такой же беглянкой, испуганной и одинокой.

И тогда, в этой звенящей, гнетущей тишине, он услышал это. Тихий, почти беззвучный шепот. Ее губы едва шевелились, но звук, лишенный мелодии, но полный древнего ритма, начал заполнять тесное пространство.

Спи, дитя, Гора не спит,
Гранит-отец твой дом хранит.
Базальт-хранитель держит свод,
Никто в наш мир не проползет.
Змеевик-хитрец укроет лаз,
Не выдаст камень нас сейчас...

Ритмичный, монотонный речитатив действовал странно — он не столько успокаивал, сколько гипнотизировал, вытесняя панику и заменяя ее чем-то древним и основательным. Панический стук сердца Димы замедлился, подчиняясь этому каменному ритму.

Когда она замолчала, тишина уже не казалась такой враждебной.

— Что это было? — прошептал он.

— Колыбельная, — так же шепотом ответила она, не отрывая лба от стены. — Так матери успокаивают детей, когда земля дрожит. Чтобы мы не боялись, чтобы верили... что камень всегда защитит. — Она сделала паузу, и в ее голосе прозвучала бесконечная горечь. — Защитит... почти всегда. Нам нужно идти. Они скоро поймут, что мы свернули.

— Они знают, что мы в ходах, — прошептала Лана, не сбавляя темпа, ее дыхание стало прерывистым. — Но они не знают, в каком именно. Сеть тайных проходов огромна. У нас есть немного времени.

Она на бегу извлекла из-за пояса небольшой, тускло мерцающий кристалл. Он не светил, а скорее тлел, как уголек, испуская робкое, голубоватое сияние. Его хватало ровно на то, чтобы видеть путь на два шага вперед, выхватывая из мрака мокрые, поблескивающие стены. Теперь Дима мог разглядеть, куда они несутся. Это был не широкий коридор, а скорее естественная трещина в скале, кое-где грубо обработанная древним инструментом. Стены были влажными, покрытыми скользким налетом, со свода с монотонным стуком капала вода. Они спускались все ниже, в самую утробу горы, и с каждым шагом воздух становился холоднее и тяжелее.

— Я думал, мы идем наверх, на поверхность, — задыхаясь, проговорил Дима, чувствуя, как начинают гореть легкие.

— Прямой путь — самый короткий, но и самый охраняемый, — объяснила Лана на бегу, перепрыгивая через провал в полу. — Там сейчас каждый камень под надзором, все выходы на верхние ярусы перекрыты. Мы должны спуститься к старым, заброшенным шахтам. Путем ржавчины и забвения. Через них мы обойдем главный пост у Западных Врат. Это дольше, но безопаснее. Если, конечно, потолок не обвалится нам на голову.

Эта последняя фраза, брошенная как бы между прочим, не добавила Диме оптимизма.
Звуки погони то затихали в глубине лабиринта, то приближались, когда их путь пересекался с основными туннелями. Несколько раз им приходилось замирать в темных, пахнущих плесенью нишах, прижавшись друг к другу так тесно, что Дима чувствовал, как бешено колотится сердце Ланы о его плечо. Они, затаив дыхание, ждали, пока мимо, чеканя шаг, пробегал патруль стражников. Яркие лучи их световых жезлов полосовали темноту в нескольких метрах от их укрытия, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени.

«…исчезла! Вместе с чужаком!» — донесся до них обрывок гортанной фразы.

«…отец в ярости. Велел перекрыть все выходы! Живыми или мертвыми!»

В такие моменты Дима понимал весь масштаб ее жертвы. Она рисковала абсолютно всем. Не ради него, чужака, которого знала всего несколько дней. А ради своих представлений о справедливости, ради своего тайного, отчаянного стремления к миру за пределами каменной тюрьмы.

Наконец, они достигли заброшенных шахт. Смена атмосферы была разительной. Здесь царило полное запустение. Воздух стал еще тяжелее, пропитанный едким запахом рудной сырости, гниющего дерева и безнадежности. Под ногами валялись ржавые кирки, сгнившие, покрытые седой бахромой плесени скелеты крепежных балок. Ход, наконец, пошел вверх. Долгий, изнурительный, монотонный подъем по осыпающимся каменным ступеням. Легкие горели, мышцы ног превратились в ноющие комки боли.
И тут Дима почувствовал это. Едва уловимое движение воздуха. Сквозняк.

Слабый, почти неощутимый, но он был совершенно другим. Он не пах камнем, пылью и гнилью. Он пах… чем-то живым. Чем-то острым и горьковатым, как полынь. Он пах свободой.

— Почти пришли, — выдохнула Лана, тоже почувствовав это. В ее голосе впервые за все время погони прозвучала надежда.

Последний участок пути оказался узким лазом, заваленным старым обвалом. Им пришлось ползти на четвереньках по острой, режущей каменной крошке. Дима ободрал колени и ладони до крови, но почти не чувствовал боли. Все его внимание было приковано к тому, что виднелось впереди, в конце этого лисьего лаза — к дрожащему, неправдоподобно яркому пятну света. Не холодному, мертвому, голубому, а теплому, живому, золотистому.

Лана выбралась первой. Одним привычным, отточенным движением она уперлась плечом и сдвинула в сторону тяжелый плоский камень, маскировавший выход. Затем протянула руку и помогла выбраться Диме.

Он выпрямился, сделал шаг и замер, ослепленный, оглушенный, ошеломленный.

После дней, проведенных в тусклом свете подземелья, после часов в кромешной тьме, мир обрушился на него всей своей первозданной, неистовой мощью. Первым было ощущение пространства. Оно было бесконечным, головокружительным. Не было потолка, не было стен. Лишь небо, огромное, пронзительно-голубое, такое глубокое, что казалось, в нем можно утонуть. И ветер. Настоящий, живой ветер тут же рванул его одежду, вцепился в волосы, ударил в лицо, принося с собой тысячи незнакомых запахов: высохшей на солнце земли, горьких степных трав, пыли и чего-то еще, пряного и дикого.

А потом он поднял глаза и обомлел. Его мозг отказывался обрабатывать то, что видели глаза.

Солнц действительно было два.

Одно, огромное, жемчужно-белое, почти слепящее, висело высоко, почти в зените, заливая мир резким, белым, беспощадным светом. От него исходил сухой, ощутимый кожей жар. Второе, поменьше, цвета раскаленного угля, кроваво-оранжевое, уже клонилось к далекому горизонту, окрашивая все вокруг в нереальные тона и отбрасывая от каждого камня двойные, причудливо вытянутые тени.

Они стояли на каменистом склоне огромной горы, у подножия которой расстилалась бескрайняя, выжженная до рыжего цвета степь, уходящая к самому краю мира. Кое-где из нее торчали причудливые скалы-останцы, похожие на застывших доисторических чудовищ. Ни одного дерева. Лишь редкие, колючие кустики жесткой, седой травы, отчаянно цепляющейся за каменистую почву.

Дима, ошеломленный, медленно, как во сне, опустился на колени. Он коснулся рукой теплой, шершавой, нагретой двумя солнцами земли. Настоящей земли. Он зачерпнул горсть мелких камушков и пыли, позволил им просыпаться сквозь пальцы. Он дышал. Глубоко, полной грудью, и голова кружилась от избытка кислорода и впечатлений. Он был свободен. И он был дальше от дома, чем когда-либо мог себе представить.

Рядом с ним на колени рухнула Лана. Но она не смотрела по сторонам. Запрокинув голову, оцепенев, она смотрела вверх, в бездонную синеву. Ее разум, привыкший к давящей тяжести сводов, отказывался верить в эту пустоту, в это безграничное ничто над головой. И это ничто было самым прекрасным и самым ужасным из всего, что она когда-либо видела. В ее темных глазах, распахнутых от изумления, смешались детский восторг и святотатственный ужас. Она сделала то, что было запрещено поколениям ее предков. Она увидела небо. Она предала свой народ, свой дом, своего отца. И в то же время она впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему живой. Слеза медленно скатилась по ее щеке, оставляя на запыленной коже чистую дорожку.

— Красиво… — прошептал Дима, поднимаясь на ноги. — Невероятно.

— Страшно, — так же шепотом ответила она, не отрывая взгляда от небес. — До дрожи в костях страшно. Нас проклянут за один этот взгляд.

Она медленно поднялась, и ее взгляд, оторвавшись от неба, упал на бескрайнюю степь, а потом обернулся назад, на темный провал в скале, из которого они только что выбрались.

— Теперь нам некуда возвращаться, Дима, — сказала она тихо, но в ее голосе не было сожаления, только констатация горького факта. — Совсем некуда.

Они стояли на границе двух миров. Позади, в темном зеве тайного хода, осталась Твердыня — мир порядка, страха и вечного камня.

Впереди был только ветер. И голодная, бескрайняя степь.

Свобода оказалась жестокой. Первые часы эйфории, когда они, хохоча, скатились по осыпи и жадно вдыхали незнакомый, пахнущий травами воздух, быстро сменились суровой реальностью. Белое солнце в зените было не просто ярким — оно было безжалостным, физически давящим на плечи, высасывающим влагу из каждой клетки. А оранжевый карлик, висевший ниже, казалось, не давал тепла, а лишь усиливал жар, отражаясь от раскаленных добела камней и превращая воздух в дрожащее марево.

У них не было ни воды, ни еды, кроме того маленького, уже зачерствевшего узелка, что Лана в спешке успела сунуть за пояс. Они съели его в первый же час, сидя в скудной тени одинокого валуна. Ломоть темного, плотного хлеба и полоска вяленого мяса — их последняя связь с миром Твердыни. Они ели молча, понимая, что это не просто трапеза, а ритуал прощания. Силы понадобятся, и этот скудный паек был их единственным капиталом.

— Мой отец отдал бы половину казны за флягу воды сейчас, — пробормотала Лана, глядя на свои руки. Ее бледная, привыкшая к прохладе и сумраку кожа уже покрылась красными пятнами.

— В моем мире говорят: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей», — ответил Дима, пытаясь выдавить улыбку. — Хотя сейчас я бы тоже предпочел флягу.

Они встали и пошли. Куда? Вопрос был риторическим.

— Куда нам идти? — все же спросил Дима, прикрывая глаза ладонью и всматриваясь в бесконечную степь. Она была похожа на застывшее море охряного цвета, волнами уходящее к самому горизонту, где небо сливалось с землей в вибрирующей дымке.

— Я не знаю, — честно ответила Лана, и ее голос был непривычно тихим. Ее уверенность, та несокрушимая твердость, что так ярко горела в подземельях, здесь, на открытом, враждебном пространстве, заметно потускнела. Она была искусным резчиком по камню и знатоком тайных ходов, но в навигации по открытой местности она разбиралась не лучше Димы. Ее внутренний компас, настроенный на эхо и вибрацию породы, здесь молчал. — Предания говорят, что они кочуют. У них нет городов. Их дом там, где дует ветер. Они следуют за ним, как мы — за светоносной жилой.

— Отлично, — пробормотал Дима себе под нос, чувствуя, как во рту пересохло. — Ветер дует везде. Это не очень сужает область поисков.

Инстинктивно они пошли на запад, подальше от гигантской тени горы, ставшей для них враждебной. Они шли молча, экономя силы, погрузившись в тягучий, монотонный ритм шагов. Время тянулось бесконечно, отмеченное лишь движением двух солнц. Лана, дитя камня, страдала от жары больше. Она то и дело спотыкалась, ее дыхание стало прерывистым, на лбу выступила крупная испарина. Дима, закаленный походами, переносил тяготы пути легче, но и его мучила невыносимая жажда. Горло превратилось в сухой комок, язык казался чужим и распухшим. Каждый глоток раскаленного воздуха обжигал легкие.

К вечеру, когда оранжевое солнце почти коснулось горизонта, а белое начало свой медленный спуск вслед за ним, окрашивая небо в невероятные, неземные оттенки фиолетового, багрового и розового, силы их оставили. Мир вокруг казался прекрасным и абсолютно безжизненным.

Дима, ослабевший и обезвоженный, споткнулся о камень, которого даже не заметил, и рухнул на колени, едва успев выставить руки. Лана опустилась рядом, тяжело дыша, и закрыла лицо руками.

— Мы не выживем здесь, — прохрипела она, и в ее голосе звенело отчаяние. — Мы должны были остаться. Лучше быстрая смерть от меча отца, чем эта медленная… от солнца и жажды.

— Не говори так, — ответил Дима, хотя и сам начинал терять надежду. — Мы должны…

Он не договорил. Его навостренный походами слух уловил что-то в монотонном свисте ветра. Тонкий, поющий звук. Он не был похож на вой стихии в скалах или шорох песка. Он был… мелодичным. Искусственным.

— Слышишь? — он схватил Лану за руку, заставив ее поднять голову.
Она прислушалась, ее лицо напряглось. И она тоже услышала.

— Что это? — прошептала она, и в ее глазах блеснул испуг. Для нее любой звук в этом мире был предвестием опасности.

Они подняли головы. И увидели их.

Высоко в небе, на фоне пылающего заката, скользили три силуэта. Они были похожи на огромных птиц или доисторических скатов, но двигались слишком плавно, слишком стремительно. Они не махали крыльями, а ловили невидимые потоки ветра, без усилий взмывая вверх, а затем пикируя вниз с невероятной, захватывающей дух скоростью. Это были глайдеры. Легкие каркасы из гибкого, светлого дерева, обтянутые прочной, похожей на пергамент полупрозрачной тканью. Под каждым из них, в сложной системе ремней, висела человеческая фигура.

Дети Ветра.

Один из них, самый дерзкий, отделившись от группы, начал снижаться по широкой, затяжной спирали, направляясь прямо к ним. Поющий звук становился все громче и отчетливее. Дима понял, что его издают туго натянутые стропы, вибрирующие на ветру, словно струны небесной арфы.

Глайдер приземлился в десятке метров от них, с мягким шорохом проехав по земле и взметнув легкое облако рыжей пыли. Он был невесомым и изящным, настоящим произведением инженерного искусства, рожденным из ветра и для ветра. Человек, одним плавным движением отцепившийся от него, был полной противоположностью коренастым, тяжеловесным жителям Твердыни.

Он был высоким и стройным, почти хрупким на вид, но в каждом его движении чувствовалась упругая, кошачья сила. Кожа была смуглой, обветренной до цвета обожженной глины, волосы — выгоревшими на двух солнцах до цвета сухой соломы и растрепанными вечным ветром. На нем были лишь свободные штаны из грубой светлой ткани и кожаный жилет на голое, покрытое сетью напряженных мышц тело. Он был бос, его ступни казались такими же твердыми и мозолистыми, как земля, по которой он шел. Его лицо, молодое и дерзкое, с острыми, как у ястреба, чертами, выражало смесь живого любопытства и застарелого, глубокого презрения. Это был Искро.

Он неторопливо подошел к ним, остановившись в нескольких шагах. Его взгляд сначала скользнул по Диме — странному, неуклюжему созданию в диковинной, нелепой одежде, а затем остановился на Лане, на ее бледной коже и серых, как камень, одеждах. И тут его лицо изменилось. Любопытство исчезло, сменившись явным, неприкрытым отвращением.

— Каменный червь, — выплюнул он, и слово прозвучало как оскорбление, как удар хлыста. — Выползла из своей норы погреться на солнышке? Или заблудилась в трех камнях, копательница?

Лана вскочила на ноги, усталость и отчаяние мгновенно сменились вспышкой ярости. В ее глазах вспыхнула вековая, впитанная с молоком матери вражда ее народа.

— Не смей так меня называть, ветреный дикарь!
Искро рассмеялся. Смех у него был легким и порывистым, как сам ветер, но в нем не было веселья — лишь колкая насмешка.

— О, она еще и разговаривает! Шипит, как змея под камнем. Я думал, вы только камни грызть умеете да молотками стучать. Что вы здесь делаете? Украли что-то и пытаетесь унести? Хотя что вы можете унести из своей дыры, кроме пыли и страха?

— Мы… — начал было Дима, пытаясь встать, но Искро оборвал его, даже не удостоив взглядом.

— А это еще что за чудо? — он наконец обратил свое внимание на Диму. Небрежно обошел его кругом, разглядывая, как диковинного и, возможно, ядовитого зверя. Пнул носком босой ноги его походный ботинок. — Странно пахнет. Не камнем и не ветром. И одет, как пугало для пустынных ящеров. Ты откуда такой взялся? Тоже из-под земли выполз, как ее питомец?

— Он не оттуда! — вмешалась Лана, инстинктивно вставая между ними, заслоняя Диму. — Он из другого мира.

Искро на мгновение замер, его брови удивленно поползли вверх. А потом он снова расхохотался, запрокинув голову к небу.

— Из другого мира! Ха! Каменные совсем с ума сошли от своей пыли. Придумывают сказки, чтобы оправдать свое воровство! «Это не мы украли слезы неба, это пришелец из другого мира их взял!» Отличная история для ваших старейшин!

Тем временем два других глайдера бесшумно приземлились неподалеку. К ним подошли еще двое Детей Ветра — молодая девушка с замысловатой татуировкой в виде спирали на щеке и пожилой мужчина с длинной седой бородой, заплетенной в несколько косичек, в которые были вплетены крошечные, мелодично звеневшие на ветру колокольчики.

— Что здесь, Искро? — спросил старик. Голос у него был спокойным и глубоким, как гул ветра в ущелье.

— Пленники, старейшина Аэйр, — с ухмылкой ответил Искро, небрежно махнув рукой в сторону Димы и Ланы. — Каменный червь и ее… диковинка. Говорит, что он из другого мира. Наверное, из мира глупых сказок.

Старейшина Аэйр не смеялся. Он подошел ближе, и его взгляд был совсем другим — не насмешливым, а мудрым, внимательным и пронзительным. Он долго смотрел на Диму, на его странную одежду из синтетики, на его бледное, нетронутое загаром лицо, на его растерянный, но прямой взгляд. Затем перевел взгляд на Лану, на ее сжатые кулаки и вызывающе вздернутый подбородок.

— Ты из Твердыни, дитя? — спросил он мягко, без той враждебности, что сквозила в голосе Искро.

Лана вызывающе вскинула подбородок. — Я Лана.

— Почему ты здесь, Лана из Твердыни? И почему с ним?

— Мы бежали, — ответил за нее Дима, чувствуя, что молчать больше нельзя. Он с трудом поднялся на ноги, стараясь стоять прямо. — Меня хотели убить. Она спасла меня. Мы не ищем вражды. Нам нужна помощь.

Старейшина Аэйр долго молчал, глядя то на Диму, то на Лану. Ветер трепал его седую бороду, и колокольчики в ней издавали тихий, задумчивый перезвон.

— В небесах не бывает случайностей, — наконец произнес он, глядя куда-то вдаль, на затухающий закат. — А появление того, кто не от Камня и не от Ветра, когда ветры слабеют и небо болеет, — это знак. Не знаю пока, добрый или дурной.

Он повернулся к Искро, чей смех давно угас под тяжелым взглядом старейшины. — Они пойдут с нами.

Искро недовольно скривился, и его обветренное лицо стало еще более резким. — Старейшина, они же… каменные! Она враг! Посмотрите на нее! От нее пахнет пылью и темнотой. А этот… он просто странный. От них будут одни неприятности. Они принесут беду.

— Решать буду я, Искро, а не твоя горячая голова, — твердо сказал Аэйр, и его спокойный голос мгновенно остудил пыл юноши. — Они наши гости. Пока что. Мы не оставляем даже врага умирать от жажды в открытой степи. Это не наш путь. Дайте им воды. И ведите в лагерь. Великий Штиль близко. Нам нужно торопиться.

Девушка с татуировкой, чье имя, как позже узнал Дима, было Лира, подошла и без лишних слов протянула Диме тяжелую кожаную флягу. Он отвинтил деревянную пробку и сделал несколько жадных, судорожных глотков. Вода была прохладной и имела странный травяной привкус, горьковатый и освежающий одновременно. Она смыла пыль с его горла, и на мгновение мир снова обрел четкость. Он передал флягу Лане. Та колебалась, ее взгляд метнулся от фляги к враждебному лицу Искро. Принять воду от врага было унизительно, но жажда была сильнее вековой гордости. Она взяла флягу и тоже выпила, стараясь не показать, какое облегчение испытала.

Для Детей Ветра они тоже были «чужими». Но чужими иного рода. Не явными врагами, как для Ратибора, а скорее диковинкой, непонятным явлением, нарушившим привычный порядок вещей. Искро смотрел на них с презрительной насмешкой, как на неуклюжих, медлительных созданий, неспособных выжить в его свободном мире. Но в глазах старейшины Аэйра Дима увидел нечто большее — не просто любопытство, а глубокую, почти болезненную задумчивость. Словно он видел в появлении чужака не угрозу, а ответ на какой-то давно мучивший его незаданный вопрос.

Их повели через степь. Впереди шел старейшина Аэйр, его длинная седая борода развевалась, а колокольчики в ней тихо звенели, словно ведя свой собственный разговор с затихающим ветром. За ним, легко и бесшумно неся на плечах свои глайдеры, словно невесомые крылья, шагали Искро и Лира. Дима и Лана замыкали шествие, два пленника, сменивших одну тюрьму на другую. Каменная клетка с ее давящими сводами и гнетущей тишиной сменилась клеткой из ветра и бескрайнего, пугающего пространства.

Лагерь Детей Ветра оказался не похож ни на что, виденное Димой прежде. Это не был город или даже деревня. Это было живое, дышащее, постоянно меняющееся поселение. Десятки шатров, сделанных из той же светлой ткани, что и глайдеры, были разбросаны по широкой долине, укрытой от ветров кольцом причудливых скал-останцев, похожих на гигантские, выветренные кости. Шатры не были вкопаны в землю, а крепились к большим валунам с помощью сложной системы веревок и противовесов, что позволяло быстро свернуть их и перенести на новое место.

Вся жизнь этого народа была построена вокруг ветра. На вершинах скал вращались разноцветные флюгеры и ветряки, приводившие в движение простые механизмы: жернова для перемалывания сушеных кореньев, насосы, качавшие воду из глубокого колодца. Воздух был наполнен мелодичным перезвоном сотен колокольчиков, развешанных повсюду. Дети Ветра верили, что так они «говорят» с ветром, задабривают его, слушают его настроение.

Их встретили настороженно. Дети, игравшие среди камней, замерли и с любопытством уставились на них. Взрослые, занимавшиеся своими делами, выпрямились, и их смуглые, обветренные лица стали суровыми. Особенно враждебно смотрели на Лану. В ней безошибочно узнавали представительницу «каменных червей». Шипение и презрительные взгляды следовали за ней по пятам. Дима, идущий рядом, чувствовал себя не лучше. Он был просто непонятным довеском к врагу, чучелом в нелепой одежде.

Их поселили в отдельном маленьком шатре на отшибе, и Искро недвусмысленно дал понять, что это не гостевой дом, а место заключения.

— Не вздумайте разбежаться, — бросил он, туго завязывая полог снаружи. — Здесь вам не ваши темные норы. В степи вас сожрут ночные хищники раньше, чем вы пройдете тысячу шагов.

На третий день их странного плена, когда Дима и Лана уже начали привыкать к монотонности своего существования, состоящего из ожидания и скудной еды, полог их шатра резко откинулся. На пороге, словно вырезанный из резкого утреннего света, стоял Искро. Его лицо было, как всегда, насмешливым, но в глазах плясали нетерпеливые огоньки.

— Хватит просиживать штаны, — бросил он, не здороваясь. — Старейшина Аэйр велел показать вам, как мы живем, а не просто грызем коренья в пыли. Идете со мной. Если не отстанете.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел прочь. Переглянувшись, Дима и Лана поспешили за ним. Он привел их не к своему глайдеру, а на вершину одной из скал-останцев, откуда вся долина и прилегающая к ней степь были видны как на ладони. Ветер здесь был сильнее, он трепал волосы и наполнял легкие запахами трав и пыли.

В небе уже кружили четыре глайдера. Их полупрозрачные крылья, расписанные спиральными узорами, ловили свет двух солнц, и они казались живыми существами, гигантскими стрекозами, парящими в синеве.

— Что происходит? — спросила Лана, инстинктивно прищурившись от непривычного простора.

— Охота, — коротко ответил Искро, указывая подбородком на степь.
Далеко внизу по рыжей земле двигалось стадо быстроногов — изящных, похожих на антилоп животных, чьи шкуры почти сливались с цветом выжженной травы. Они двигались единой массой, стремительно и грациозно.

И тут началось.

Один из глайдеров, издав высокий, пронзительный свист, резко спикировал вниз, проносясь над самым стадом. Животные шарахнулись в сторону, меняя направление. Тут же другой глайдер, зайдя с фланга, повторил маневр.

Лана ожидала увидеть хаотичную бойню, дикую и жестокую, какой она представляла себе жизнь «ветреных». Но это была не бойня. Это был... танец. Сложный, выверенный, смертельно красивый. Глайдеры не просто летали, они взаимодействовали друг с другом и с ветром, словно единый организм. Их свистки и крики были не бессмысленным шумом, а командами, языком, который понимали и люди, и ветер, и даже стадо. Они не просто гнались за добычей — они направляли ее, плетя в воздухе невидимую сеть из потоков и звуков.

Для Димы это было откровением. Он видел не магию, а безупречную физику. Охотники использовали восходящие термальные потоки от нагретых камней, чтобы набрать высоту без усилий, а затем обрушивались вниз, превращая потенциальную энергию в скорость. Каждый наклон крыла, каждый поворот корпуса, каждый свист строп — все было выверенным уравнением, цель которого — максимальная эффективность при минимальных затратах сил.
Искро, заметив их ошеломленные взгляды, не удержался от хвастливого комментария:

— Это вам не киркой по камню стучать. Тут чувствовать надо. Думать, как ветер.

Внезапно он издал громкий, ястребиный крик. Это был сигнал. Он сорвался с места, разбежался по краю скалы и прыгнул в бездну. В последнее мгновение он выдернул из-за спины сложенные крылья своего глайдера, которые с сухим щелчком раскрылись, поймав поток воздуха. Дима и Лана ахнули. Искро не взлетел — он упал, но его падение было управляемым, стремительным. Он летел к самому сердцу охоты.

Его маневр был верхом дерзости. Он пронесся ниже всех, почти касаясь земли, и прошел прямо перед вожаком стада, заставив его резко свернуть в сторону узкого ущелья, которого Дима и Лана до этого даже не заметили. Остальные глайдеры тут же сомкнули кольцо, отрезая стаду путь к отступлению.

Вся операция заняла не больше десяти минут. В глубине ущелья, как оказалось, были натянуты прочные сети из растительных волокон, в которые и угодила часть стада. Остальных животных охотники не тронули, позволив им уйти в степь. Они взяли ровно столько, сколько было нужно племени. Ни больше, ни меньше.

Лана молчала. В ее мире, мире прямых углов, монолитных стен и незыблемого порядка, все было предсказуемо и понятно. Здесь же, в плавных дугах полета, в невидимых потоках и свисте ветра, она внезапно увидела иной порядок — гибкий, изменчивый, но не менее сложный и мудрый. Она увидела не дикарей, а мастеров своей стихии. Эта мысль была настолько чуждой и тревожной, что она поспешила спрятать ее поглубже.

Искро приземлился неподалеку, его лицо раскраснелось от азарта и ветра, а в глазах горел огонь триумфа. Он подошел к ним, небрежно складывая свой глайдер. Он ничего не сказал, лишь бросил на Лану короткий, вызывающий взгляд. В нем читался немой вопрос: «Ну что, каменный червь? Разве это не лучше, чем сидеть в своей темной норе и ждать, пока тебе принесут миску каши?»

Лана отвела глаза, но впервые в его насмешке она услышала не только презрение, но и гордость за свой мир. И это вызывало не только злость, но и крупицу неохотного уважения.

Вечера в лагере были тихими. Затихающий ветер лениво колыхал полог их шатра, а двойной закат заливал долину мягким светом. В один из таких вечеров Искро принес им еду — несколько лепешек и кусок вяленого мяса. Но, вопреки обыкновению, не бросил узелок у входа, а присел на корточки, глядя на свой глайдер, припаркованный неподалеку.

— У вас, каменных, все просто, — неожиданно сказал он, нарушив молчание. — Упал — встал. Камень под ногами всегда твердый. А у нас… у нас нет права на ошибку.

— Ты говоришь так, будто мы не знаем, что такое опасность, — возразила Лана, ее задевал его высокомерный тон. — Каждый спуск в шахту может стать последним. Но мы не делаем из этого спектакля. А вы, ветреные, носитесь по небу, словно бессмертные, легкомысленные, как…

— Легкомысленные? — он резко обернулся, и его обычная насмешливая ухмылка исчезла. Лицо стало жестким, а в глазах полыхнул холодный, темный огонь. — Ты ничего не знаешь о цене полета, девочка-камень. Ничего.

Он замолчал, глядя на свои руки, словно видел на них что-то, чего не видели другие. Тишина стала напряженной. Дима почувствовал, что Лана задела какой-то глубоко спрятанный нерв.

— У меня был брат, — наконец глухо произнес Искро, глядя не на них, а куда-то вдаль, в затухающее небо. — Вейан. Он был младше, но ветер любил его так же, как меня. Он был… легким. Он смеялся, когда ловил восходящий поток, и его смех был похож на звон колокольчиков.

Он сглотнул, и его голос стал еще тише.

— Мы летели вместе. Просто так, для радости. Я хотел показать ему новый маневр — крутой спуск в ущелье с резким выходом против ветра. Я был уверен в себе. Слишком уверен. Я всегда был лучшим… — он горько усмехнулся. — Я показал ему. А потом пришел порыв. Не просто сильный ветер, а сдвиг. Коварный, невидимый, он ударил сбоку, из-за скалы. Я справился. Я был готов. А Вейан… нет.

Искро зажмурился, и его лицо на мгновение исказилось от боли.

— Я слышал этот звук. Сухой, резкий треск. Как ломается кость. Это было его крыло. Дерево не выдержало. Я обернулся и увидел… как он падает. Не летит, не планирует, а просто падает. Беззвучно. Глайдер кувыркался в воздухе, как сломанная игрушка. А он… просто падал.

Он умолк. Лана застыла, ее лицо побледнело. Она хотела что-то сказать, извиниться, но слова застряли в горле.

— С тех пор я должен быть лучшим, — закончил Искро, и его голос снова стал твердым, почти металлическим. — Не ради славы. Я должен быть быстрее любого ветра, умнее любой бури, сильнее любого сдвига. Чтобы никогда больше… никогда не слышать этот треск. Чтобы никто больше не падал, пока я в небе. Вот она, цена нашего полета, Лана. И она совсем не легкая.

Он поднялся, так и не прикоснувшись к еде, и, не глядя на них, ушел в сгущающиеся сумерки, оставив Диму и Лану в оглушительной, полной нового смысла тишине. Лана смотрела ему вслед, и впервые видела в «ветреном дикаре» не врага, а того, кто, как и она, несет в сердце свой собственный, тяжелый, как камень, груз.

Живя в этом странном плену, Дима и Лана начали узнавать другую правду. Их не морили голодом и не пытали. Им приносили еду — печеные на раскаленных камнях лепешки, вяленое мясо каких-то быстрых степных животных и горьковатые, но питательные коренья. И с ними говорил старейшина Аэйр.

Он приходил каждый вечер, когда двойной закат заливал долину мягким светом. Садился на циновку напротив них и задавал вопросы. Его интересовало все: мир Димы, жизнь Ланы в Твердыне. Он слушал внимательно, не перебивая, его мудрые глаза, казалось, видели больше, чем они говорили.

— Вы считаете нас ворами, — сказал он однажды, глядя на Лану, которая сидела, сжав кулаки. — Вы думаете, мы крадем ваши камни. Но вы не понимаете. Для вас это руда, материал, мертвая порода. А для нас… — он поднял руку, на которой был браслет с небольшим, ярко-синим кристаллом, — …это слезы неба, застывший свет звезд.

— Но они в горе! Гора — наша! — возразила Лана, в ее голосе звенела въевшаяся с детства убежденность.

— Ничто не ваше, дитя, и ничто не наше, — мягко ответил Аэйр. — Гора принадлежит сама себе. Ветер принадлежит сам себе. Мы лишь берем то, что небо оставляет для нас на вершинах. Мы не спускаемся в ваши норы, не оскверняем сердце горы своими кирками. Мы берем лишь то, что лежит на поверхности, как дар. Эти кристаллы помогают нам находить дорогу в ночи, они указывают на водные жилы под землей. Без них мы бы погибли.

Постепенно Дима начал видеть мир их глазами. Дети Ветра не были дикарями. Они были художниками, поэтами и инженерами стихии. Он видел, как они создавали свои глайдеры, с невероятной точностью подгоняя каждую планку из упругого дерева, как расписывали ткани шатров сложными узорами, изображающими потоки ветра. Их жизнь была постоянным танцем с природой. Они были свободны и легки, но их свобода была хрупкой.

И сейчас эта хрупкость стала очевидной.

— Великий Штиль, — сказал Аэйр однажды вечером, глядя на неподвижные ветряки на скалах. — Он приходит все чаще. Ветра слабеют.

Он повел их на край долины и показал на то, что раньше было пастбищем. Теперь это была потрескавшаяся, сухая земля. Небольшие, похожие на антилоп животные, которых разводили Дети Ветра, выглядели худыми и слабыми.

— Без сильного ветра не приходят дождевые тучи. Пересыхают ручьи, не растет трава. Нашим стадам нечего есть. Нам скоро будет нечего есть, — в голосе старейшины не было паники, лишь глубокая, вселенская печаль. — Мы кочевники. Если на одном месте становится плохо, мы уходим на другое. Но теперь плохо везде. Великий Штиль накрыл всю степь.

— И в этом вы вините нас, — тихо сказала Лана. Это был не вопрос, а утверждение.
Аэйр посмотрел на нее. — Когда ваши отцы начали рыть гору так глубоко, как никогда раньше? Десять, двадцать циклов назад? Примерно тогда и начались первые штили. Вы раните землю. Вы вгрызаетесь в ее плоть, нарушаете ее дыхание. Гора стонет от боли, и ветры замирают, слушая ее стоны. Вы запираете их в своих шахтах.

Это была вторая половина картины. Две враждующие цивилизации. Обе на грани гибели. И каждая винит в своих бедах другую. Дети Камня страдают от загадочной болезни и уверены, что это проклятие «ветреных». Дети Ветра умирают от голода из-за безветрия и верят, что это вина «каменных». Две разные правды, рожденные из страха и непонимания.

После того, как старейшина Аэйр закончил свой рассказ о слабеющих ветрах и умирающих стадах, он долго молчал, глядя на гору, которая казалась спящим, но больным гигантом. Затем он повернулся к Диме и Лане. В его глазах не было обвинения, лишь глубокая, вселенская печаль.

— Идемте, — сказал он тихо. — Я хочу вам кое-что показать. Чтобы вы поняли.

Он повел их не к мастерам, чинившим глайдеры, и не к воинам, точившим свои костяные копья, а к одному из самых маленьких, скромных шатров на краю лагеря. Оттуда доносился не смех и не говор, а едва слышный, тихий плач. Не громкий, надрывный плач здорового ребенка, а слабое, жалобное хныканье, в котором было больше усталости, чем горя.

Старейшина осторожно откинул полог. Внутри, в тусклом свете, пробивающемся сквозь ткань шатра, сидела молодая женщина. Она баюкала на руках маленького ребенка. Дима и Лана замерли на пороге. Ребенок был худ, его кожа, туго обтягивавшая крошечные косточки, была сухой и потрескавшейся. Он дышал мелко, с трудом, и его тихий плач был почти беззвучен.

— Он родился уже во время Великого Штиля, — сказал Аэйр, и его голос был тихим, как шелест сухой травы. — Он никогда не чувствовал на своем лице сильного ветра. Его легкие не знают, что такое полный вдох. Наши целители поят его отварами из последних кореньев, но без дождя коренья теряют свою силу, а без ветра у него не хватает сил, чтобы жить.

Лана смотрела на изможденное дитя, на его запавшие глазки и сухие, потрескавшиеся губки. И в этот момент она увидела не ребенка врага, не «ветреного дикаря». Она увидела точное, зеркальное отражение «Каменной Хвори». Та же медленная, неумолимая смерть, высасывающая жизнь. Та же бессильная скорбь в глазах матери. Та же беда, только с другим лицом.

Вся вековая ненависть, вся гордая убежденность в правоте своего народа, все рассказы о злобных «ветродуях» — все это рассыпалось в прах перед лицом этого тихого, умирающего плача. Их страдания были одинаковыми.

Она невольно шагнула вперед и протянула руку, словно хотела коснуться ребенка, но тут же отдернула ее, испугавшись собственного порыва. В ее глазах стояли слезы. Слезы не за себя и не за свой народ, а за них всех.

Аэйр молча опустил полог.

— Ветер — это дыхание мира, — сказал он, когда они отошли. — Когда мир не дышит, дети не могут набрать полную грудь жизни.

— Это не так, — внезапно сказал Дима. Он долго молчал, слушая и анализируя. И теперь кусочки головоломки начали складываться в его голове. — Это все… связано.

Аэйр и Лана посмотрели на него.

— Ваша «Каменная Хворь» и их «Великий Штиль» — это не проклятия и не месть. Это две стороны одной медали, — заговорил он, чувствуя, как мысль обретает форму. — Лана, ты говорила, что болезнь появилась, когда вы начали рыть очень глубоко. Вы вскрыли пласт каких-то ядовитых минералов. Они попали в вашу воду, отравили ее. Вот причина хрупкости костей.

Он повернулся к Аэйру. — А ваши штили… Вы говорите, что гора «дышит». С точки зрения геологии, это не так уж далеко от истины. Глубоко под землей есть термальные источники, магматические карманы. Они нагревают скальные породы, создавая восходящие потоки теплого воздуха. Эти потоки, вырываясь на поверхность через расщелины, и порождают ваши сильные ветры. Но если шахтеры вскрыли эти каналы глубоко под землей, если они нарушили циркуляцию, перенаправили подземные воды, которые охлаждают или, наоборот, нагревают породу… они могли просто «выключить» ваш ветер.

Он смотрел то на одного, то на другого, на два мира, столкнувшихся в этих двух фигурах. В глазах Ланы, привыкших к монохромной палитре камня, отражалось потрясение. Ее вселенная, построенная на незыблемых законах, на вечной вражде и правоте ее народа, трещала по швам, рассыпаясь, как хрупкая порода под ударом молота. В глазах старейшины Аэйра была глубокая, вековая задумчивость, словно семена, брошенные Димой, упали на давно подготовленную, но нерешительную почву. Его логика, лишенная мистики, проклятий и древних обид, была обезоруживающей в своей простоте. Она не требовала веры, она требовала лишь мужества взглянуть на факты.

— Вы не враги, которые насылают друг на друга беды, — закончил Дима, и его голос в наступившей тишине звучал непривычно твердо. — Вы соседи, живущие в одном большом доме, который начал рушиться. И вы погибнете вместе, под его обломками, если не поймете, что причина ваших бед — общая. И она находится не в небе и не в ваших сердцах, а глубоко в сердце той горы, которую одни считают своей несокрушимой крепостью, а другие — священным, живым созданием.

Слова Димы, сказанные в тишине наступающих сумерек, не были приняты сразу. Они были слишком чуждыми, слишком простыми и одновременно слишком сложными для миров, построенных на преданиях и вражде. Старейшина Аэйр медленно поднялся. Он не смотрел на Диму. Его взгляд был устремлен на гору, которая в свете двух заходящих солнц казалась раненым гигантом.

— Истина, сказанная чужаком, — самая тяжелая ноша, — произнес он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, и, не сказав больше ни слова, ушел, погруженный в свои мысли. Его седая борода развевалась в последнем, слабом порыве ветра, и звон колокольчиков казался прощальным.

Лана же, наоборот, была потрясена до глубины души. Она сидела, глядя на свои руки — руки резчика, руки, привыкшие создавать красоту из камня. Но теперь ей казалось, что это руки ее народа, которые, сами того не ведая, копали себе могилу. Вся вековая ненависть, все рассказы о злобных «ветродуях», вся праведная ярость ее отца — все это внезапно показалось чудовищной, трагической ошибкой. Основанной на простом незнании. И эта мысль была страшнее любого врага.

Но именно эта общая, пусть и гипотетическая, беда начала рушить стены между тремя подростками.

Искро по-прежнему относился к ним свысока, но в его насмешках появилось что-то новое. Он больше не видел в Лане просто «каменного червя». Он видел в ней… странность. Непонятную, упрямую, но уже не столь отталкивающую.

— Так ты, значит, копалась под землей всю свою жизнь? — спросил он однажды, когда принес им еду. Он не ушел сразу, как обычно, а с вызывающей небрежностью присел на корточки у входа в шатер, уронив кожаный мешочек с лепешками на землю. — И ни разу не видела, как просыпаются солнца?

— Мы видим свет кристаллов, — с достоинством ответила Лана, поднимая мешочек и отряхивая с него пыль. Его тон ее задевал, но она научилась отвечать. — Он вечен и постоянен. Он не предает тебя, убегая за горизонт и оставляя в темноте и холоде.

— Зато они возвращаются, — усмехнулся Искро. — И каждый раз по-новому. Небо никогда не бывает одинаковым. А твой кристалл всегда светит одним и тем же мертвым светом. Скука. Наверное, поэтому вы, каменные, такие скучные и упрямые, как валуны. Ваш мир — это гробница.

— А вы, ветреные, такие легкомысленные и ненадежные, потому что ваш ветер дует то туда, то сюда, без всякого порядка и цели! — парировала она, и ее глаза сверкнули. — У ветра нет памяти. Он ничего не помнит и ничего не хранит. Вы живете одним днем, как мотыльки.

Дима слушал их перепалку и улыбался. Это был уже не разговор врагов. Это был спор. А в споре рождается не только истина, но и понимание. Они пытались уколоть друг друга, но при этом невольно рассказывали о своих мирах, о своих ценностях, пытаясь доказать не столько правоту, сколько значимость своей жизни.

Лана, оказавшись в мире без стен, менялась на глазах. Поначалу она жалась к скалам, инстинктивно ища укрытия. Но постепенно она начала поднимать голову. Дима видел, как она часами смотрела на облака, плывущие в бездонном небе. Для него это были просто облака. А она, искусный резчик, видела в них формы.

— Смотри, — сказала она однажды тихо, — то похоже на базальтовую колонну, а вон те, легкие, как прожилки кварца в граните.

Она вырезала небо своим взглядом, находя в его хаотичной красоте знакомые ей образы. Она, привыкшая к мертвой, застывшей красоте камня, была поражена живой, изменчивой красотой мира Ветра.

Однажды Искро притащил к их шатру свой глайдер для мелкого ремонта — подтянуть стропы и проверить крепления. Лана наблюдала за его работой с профессиональным интересом.

— Эта планка скоро треснет, — сказала она, указав на одну из реек каркаса. — На ней напряжение распределяется неправильно. Волокна древесины идут против нагрузки.
Искро недоверчиво хмыкнул. — Что ты можешь понимать в искусстве полета, пещерная жительница? Это тебе не камни обтесывать.

— Я ничего не понимаю в полете, — спокойно ответила Лана. — Но я понимаю в материалах и нагрузках. Камень, дерево, кость — принципы одни и те же. Дай-ка сюда.
Не дожидаясь разрешения, она взяла у него из рук нож и кусок дерева. Ее пальцы, привыкшие к резцам и молоткам, двигались уверенно и точно. Они словно чувствовали жизнь в дереве, его структуру, его слабые и сильные стороны. За несколько минут она выточила новую деталь — чуть иной формы, с плавными изгибами и тонким желобком в местах крепления строп.

— Вот, — она протянула деталь Искро. — Теперь нагрузка будет уходить вдоль волокон, а не ломать их. Он прослужит дольше.

Искро с сомнением повертел планку в руках, сравнил со старой. Он был лучшим летуном, но его знания были интуитивными, основанными на опыте и тысячах часов в небе. А в ее работе была видна… наука. Точный расчет. Скрипнув зубами от уязвленной гордости, он молча заменил деталь.

На следующий день, пролетая над лагерем, Искро сделал несколько особенно крутых виражей. И почувствовал, что крыло стало более отзывчивым, более стабильным, словно оно стало продолжением его воли. Он никому не сказал об этом, но его отношение к Лане снова изменилось.

Вечером, когда двойной закат заливал долину мягким, пурпурным светом, он без предупреждения подошел к их шатру.

— Иди за мной, — бросил он Лане, не глядя на Диму. В его голосе не было обычной насмешки, скорее — неловкая, почти приказная просьба.

Лана с сомнением посмотрела на Диму, но любопытство взяло верх. Она пошла за Искро. Он привел ее не к глайдерам, а на самую вершину той скалы, откуда они наблюдали за охотой. Ветер здесь был мягким и теплым, он ласково перебирал волосы. Они сели на краю, свесив ноги над пропастью.

— Вы, каменные, только смотрите, — начал он, нарушив молчание. — Вы видите камень, тропу, стену. Но вы не умеете слушать тишину.

— А вы, ветреные, только слушаете шум, — парировала Лана. — Вы слышите вой ветра, но не чувствуете то, что не двигается.

— Тогда закрой глаза, — неожиданно сказал Искро.
Лана недоверчиво посмотрела на него, но подчинилась. Мир звуков тут же обострился.

— А теперь не слушай, — его голос стал тише, серьезнее. — Чувствуй. Вот это, — он говорил почти шепотом, — теплый вздох. Это дыхание камней, они отдают жар, накопленный за день. А вот этот, прохладный, тянется из ущелья. Это ночь поднимается. Они разные. Они не просто дуют, они текут, как реки в небе. Видишь? То есть, чувствуешь?

И Лана почувствовала. Воздух перестал быть однородной массой. Он был соткан из десятков невидимых нитей — теплых и холодных, быстрых и медленных. Это было похоже на сложную структуру породы, где жилы кварца пересекаются с пластами слюды, создавая уникальный узор.

— Они... как вены в камне, — прошептала она.

— Вот, — с ноткой удовлетворения в голосе сказал Искро. — А теперь ты.
Лана открыла глаза. Она не стала ничего говорить. Просто положила свою ладонь на теплый, шершавый камень рядом с собой.

— Теперь ты, — тихо повторила она его слова. — Приложи руку. И не смотри. Просто чувствуй.

Искро фыркнул, но подчинился. Его ладонь легла рядом с ее.

— Это просто теплый камень, — сказал он.

— Тише. Слушай руками, — ее голос был спокойным и уверенным. — Чувствуешь слабую, глубокую дрожь? Это не землетрясение. Это гора живет. Под нами текут подземные реки, остывает порода. Это ее сердце бьется. Медленно, раз в тысячу лет, но бьется. А теперь почувствуй тепло. Оно неровное. Вот здесь, под твоими пальцами, жила железа, она дольше хранит жар. А здесь — песчаник, он уже почти остыл. Камень помнит каждое солнце, которое его грело. Он помнит каждый дождь, который его омывал. У него своя, медленная жизнь. Ты просто никогда не останавливался, чтобы ее услышать.

Искро молчал. Он, привыкший к вечному движению, впервые в жизни ощутил эту невероятную, глубокую, основательную неподвижность. Это была не пустота, не смерть. Это была другая форма жизни, другая форма времени. Он чувствовал вековую память камня под своей ладонью.

Они долго сидели в тишине, не говоря ни слова. Сын Ветра и Дева Камня. Один слушал руками вечность, другая — чувствовала кожей мимолетность. И в этой тишине они впервые по-настоящему поняли друг друга, не нуждаясь в словах. Они говорили на разных языках, но их миры оказались не врагами, а двумя разными строфами одной великой поэмы.

Дмитрий стал для них мостом. Он не принадлежал ни к одному из миров, и это давало ему уникальную возможность говорить с обоими на равных. Он объяснял Лане, почему Дети Ветра не могут жить на одном месте, почему для них свобода передвижения важнее безопасности каменных стен. Он объяснял Искро, почему Дети Камня так ценят традиции и порядок, почему страх перед хаосом внешнего мира заставил их запереться под землей.

— Представь, что твой глайдер — это вся твоя жизнь, — говорил он Искро. — И вот однажды он ломается посреди бури. Ты слышишь треск дерева, вой ветра, и падаешь, падаешь в бездну, теряя контроль. Ты чудом выживаешь, но ужас от падения, от потери опоры, остается с тобой навсегда. Что ты сделаешь? Ты найдешь самую надежную пещеру и больше никогда из нее не выйдешь. Вот что случилось с народом Ланы много веков назад.

— А ты, Лана, представь, что твоя пещера — это тюрьма, — говорил он ей. — Да, в ней безопасно. Но ты никогда не увидишь рассвет, не почувствуешь запаха дождя после засухи, не узнаешь, что за соседней горой есть что-то еще. Ради безопасности ты жертвуешь самой жизнью, проживая один и тот же день снова и снова. Вот так живет народ Искро.

Постепенно, через его слова и через собственные наблюдения, они начинали видеть друг в друге не стереотипы, а живых людей. Искро увидел в Лане не «каменного червя», а умелого мастера и смелую девушку, рискнувшую всем ради своих убеждений. Лана увидела в Искро не «ветреного дикаря», а отважного летуна, который за своей бравадой прятал искренний страх за будущее своего племени.

А Дима… для них обоих он перестал быть просто «странным чужаком». Он был тем, кто видел общую картину. Тем, чей незамутненный взгляд позволил им посмотреть на собственный мир по-новому.

Сближение достигло своей кульминации в один из вечеров, когда ветер стих окончательно. Наступил тот самый Великий Штиль. Воздух стал неподвижным и тяжелым. Звон тысяч колокольчиков прекратился, и в долине повисла гнетущая, неестественная тишина. Лица Детей Ветра стали серыми и тревожными, они передвигались медленнее, говорили шепотом, словно боялись разбудить спящее зло.
Троица сидела у своего шатра, глядя на безжизненно обвисшие флюгеры.

— Мой отец сейчас, наверное, готовит войско, — тихо сказала Лана, обхватив колени руками. — Он решит, что это наша месть. Что мы украли их ветер. Он поведет воинов в Великую Расщелину, чтобы наказать виновных.

— А наши старейшины говорят, что это Камень окончательно задохнулся и умер, — с горечью ответил Искро, бросив камешек в пыль. — И что скоро мы умрем вслед за ним от голода и жажды. Небо нас покинуло.

— Никто не умрет, если вы начнете действовать вместе, — твердо сказал Дима. Его догадка, его теория больше не казалась ему просто гипотезой. Он был в ней уверен. — Искро, ты можешь долететь до вершины главной горы?

— До Пика Бурь? Могу. Я лучший. Но зачем? Там сейчас нет ветра. Как я полечу, чудак? На своих двоих? Мы не ползаем по скалам, как… — он запнулся, бросив взгляд на Лану.

— Лана, ты знаешь, где в горе находятся самые глубокие шахты, где могли вскрыть… ну, те каналы, о которых я говорил?

Лана на мгновение замолчала, ее взгляд ушел в себя. — Я… я видела старые карты. Запретные. Мой прадед тайно хранил их. Там отмечены Древние Ходы, которые ведут в самое сердце горы. Туда запрещено ходить. Говорят, там спит дух Горы. Мое преступление… может стать нашим спасением.

— Отлично, — Дима посмотрел на них. На одного, потом на другую. Они больше не были врагами. Они были последней надеждой. — Значит, у нас есть план. Нужно добраться до сердца горы и все исправить. И сделать это сможем только мы втроем. Трехчастный ключ. Твои знания, Лана. Твои умения, Искро. И… — он усмехнулся, — моя полная неосведомленность, мой взгляд чужака.

В этот момент земля под их ногами дрогнула. Сначала слабо, как дрожь усталого животного, потом сильнее. Послышался низкий гул, который шел не по воздуху, а проникал в тело через подошвы ног. Со скал посыпались мелкие камни. Откуда-то из недр горы донесся глухой, протяжный, стонущий рокот. Гул боли.

ГЛАВА 3: МЕЖДУ КАМНЕМ И ВЕТРОМ

Гул нарастал. Он не был похож на рев бури или раскаты грома, к которым привыкли Дети Ветра. Этот звук рождался не в небесах. Он исходил из самой земли, глубокий, утробный, словно где-то в недрах планеты с натугой ворочался разбуженный титан. Вибрация проникала сквозь мозолистые подошвы босых ног, поднималась по костям, заставляя дрожать воздух и плясать мелкие камешки на выжженной земле.

Земля под ногами качнулась снова, на этот раз не как дрожь, а как мощный, болезненный спазм. Это был не толчок, а скорее медленный, тошнотворный сдвиг, будто ковер реальности потянули из-под ног. Дима, потеряв равновесие, едва успел ухватиться за шершавую поверхность ближайшего валуна, вцепившись в него пальцами. Лана, дитя камня, для которой незыблемость земли была основой мироздания, издала тихий, сдавленный стон. Она рухнула на колени и распласталась на земле, прижимаясь к ней щекой, словно пытаясь успокоить и умолить то, что всегда было ее опорой и защитой, а теперь стало источником первобытного ужаса.

— Гора… она гневается, — прошептала Лана, и в ее голосе звенели отголоски древних суеверий, вековой страх ее народа перед нарушенным порядком. — Мы разбудили ее…
— Это не гнев! — крикнул Дима, пытаясь перекричать нарастающий рокот, который уже переходил в оглушительный скрежет. — Это физика! Это землетрясение!

Искро, как и все Дети Ветра, в панике смотрел на огромный горный массив, из которого они бежали. Его лицо, обычно дерзкое и насмешливое, исказилось от непонимания и страха. Он, сын неба, привыкший доверять лишь ветру и своим крыльям, с ужасом наблюдал, как единственная константа в его мире — гора на горизонте — ожила и начала разрушаться. Со стороны Пика Бурь, с самой высокой, увенчанной острыми утесами точки, посыпалась каменная крошка, похожая издали на песок, и в неподвижный воздух поднялось огромное, рыжее облако пыли. По склону горы, словно шрамы от удара гигантского хлыста, побежали новые, уродливые черные трещины.

Из шатров, раскачивающихся на своих креплениях, высыпали испуганные люди, словно муравьи из потревоженного муравейника. Женщины прижимали к себе плачущих детей, мужчины сжимали в руках бесполезные копья. Они с ужасом смотрели то на дрожащую землю, то на гору, то на своих незваных гостей. В их глазах, до этого наполненных лишь настороженностью, теперь открыто читался страх и прямое обвинение. Появление чужаков, Великий Штиль, а теперь еще и дрожь земли — для них все это были звенья одной проклятой цепи.

— Это они! — раздался чей-то истеричный крик из толпы. — Каменные черви принесли свою хворь и на нашу землю! Они отравили гору, и теперь она умирает!

Старейшина Аэйр, сохраняя внешнее спокойствие, подошел к ним. Его длинная седая борода не колыхалась — ветра не было — и от этого его фигура казалась неестественно застывшей. Лицо его было словно высечено из древнего дерева, но в глубине мудрых глаз, видевших десятки циклов, плескалась тревога, какой он не испытывал никогда.

— Такого не было на памяти трех поколений, — сказал он, глядя не на людей, а на гору, словно разговаривая с ней. — Земля содрогается. Духи стихий в смятении.

— Это не духи! Это то, о чем я говорил! — воскликнул Дима, чувствуя, как адреналин проясняет мысли и разгоняет страх. Он отпустил валун и шагнул вперед. — Это не просто землетрясение! Это обрушение! Ваши шахты, Лана! Ваш народ! Вы рыли слишком глубоко, создали гигантские пустоты под тысячами тонн породы, нарушили геологический баланс. И теперь гора проседает под собственным весом, как старый, прогнивший дом!

Лана в ужасе подняла на него глаза, ее лицо было белым как мел. — Но это значит… Твердыня…

Она не договорила. Картина, мгновенно возникшая в ее воображении, была слишком чудовищной. Циклопические залы, мосты над бездонными пропастями, ярусы жилищ, вырезанные в толще скалы… Тысячи людей, ее народ, ее упрямый, гордый отец… Все они сейчас находились внутри этой гигантской, трещащей по швам гробницы. Их каменная крепость, их вечное убежище, их гордость — вот-вот могла стать их братской могилой.

Но беда, обрушившаяся на этот мир, решила не делить своих жертв на «каменных» и «ветреных». Новый, самый сильный толчок сотряс долину так, что земля, казалось, встала на дыбы. Со скалы, у подножия которой располагался лагерь Детей Ветра, с оглушительным, рвущим уши треском откололся огромный кусок породы, размером с несколько шатров. На мгновение он завис в воздухе, заслонив оранжевое солнце, а затем с грохотом, подобным удару молота титана, рухнул вниз, подняв в небо тучу пыли и каменной крошки. Он упал прямо на то место, где из земли бил их единственный источник жизни. Их колодец.

Когда едкая пыль, забившаяся в горло и легкие, начала рассеиваться, открылась страшная картина. Место, где еще минуту назад была прохладная, выложенная камнями горловина колодца, теперь представляло собой хаотичное нагромождение расколотых валунов. Источник воды был погребен под тоннами камня. Наступила мертвая тишина. А потом одна из женщин издала протяжный, полный отчаяния вой.

— Вода! — закричал кто-то в толпе. — Колодец обрушен! Наша вода!

Паника, до этого сдерживаемая авторитетом старейшины и вековой привычкой к самообладанию, начала вырываться наружу, как пар из пробитого котла. Для Детей Ветра, живущих в выжженной степи, потеря единственного источника воды в разгар Великого Штиля была равносильна смертному приговору.

Теперь все стало предельно, ужасающе ясно. Угроза была общей, неминуемой и абсолютной. Если Твердыня рухнет, погибнут Дети Камня. Если Дети Ветра останутся без воды в мертвой от безветрия степи, погибнут они. Две цивилизации, веками ненавидевшие и презиравшие друг друга, оказались перед лицом полного истребления. И у них остались считанные дни, если не часы.

— Что нам делать? — Искро, обычно такой дерзкий и самоуверенный, выглядел растерянным ребенком. Его свобода, его ветер, его безграничное небо — все это было бессильно против дрожащей, умирающей земли. — Мы не можем приказать земле остановиться!

В этот момент все взгляды — и старейшины Аэйра, и сломленного Искро, и даже оцепеневшей от ужаса Ланы — обратились к Диме. К чужаку. К единственному, кто не был скован ни традициями Камня, ни верованиями Ветра. К единственному, кто видел в этом не гнев богов или месть врагов, а лишь безжалостную цепь причин и следствий.

— Мы не можем остановить землетрясение, — медленно сказал Дима, собираясь с мыслями, его мозг работал с лихорадочной скоростью. — Оно уже началось. Но, возможно, мы можем убрать причину, которая его вызвала. Или, по крайней мере, ослабить давление, дать горе "выдохнуть".

Он наклонился, схватил обугленную от костра палку и, расчистив ногой участок пыльной земли, начал чертить схему. Его движения были уверенными, логичными — островок порядка посреди нарастающего хаоса.

— Смотрите. Вот гора, — он начертил большой треугольник. — Вот ваша Твердыня, где-то здесь, в верхних слоях, — он набросал несколько квадратов. — А вот здесь, внизу, — он ткнул палкой в основание треугольника, — самые глубокие шахты. Вы вскрыли какой-то подземный резервуар с горячей водой. Вода под огромным давлением хлынула в пустоты, размывая породу, ослабляя опорные колонны, которые держали на себе всю гору. Отсюда — «Каменная Хворь». Ваша вода отравлена минеральными солями из этих глубин. И отсюда же — обрушения. Давление воды и пара буквально разрывает гору изнутри.

Он провел еще одну линию, соединяющую глубины с поверхностью.

— И где-то здесь, в этих же глубинах, находятся термальные каналы, которые, как горячие источники, нагревали воздух и создавали ваши ветры. Теперь они либо заблокированы обвалами, либо залиты холодной водой из других пластов. Поэтому у вас — «Великий Штиль».

Он обвел всю схему неровным кругом. — Все это — не два разных проклятия. Это одна сломанная система. И она вышла из строя.

— Но что мы можем сделать? — спросила Лана, ее голос дрожал, но в нем уже слышалась не только паника, но и отчаянная надежда. — Мы не можем вернуться и заделать дыру в сердце горы! Это невозможно!

— Нет. Заделать не можем. Но мы можем дать воде другой выход, — Дима ткнул палкой в другую точку на своей импровизированной карте, где-то в центре горы. — Если верить вашим легендам и моим догадкам о геологии, в горе должна быть центральная, самая древняя пещера. Нечто вроде гигантского дренажного канала, созданного самой природой за миллионы лет до прихода ваших предков. Если мы сможем пробиться к ней и соединить ее с затопленными шахтами, мы сможем перенаправить поток. Давление внутри горы спадет. Обрушения могут прекратиться. А если нам повезет, и эта пещера выходит наружу где-то высоко на склоне… горячая вода и пар, вырываясь на свободу, создадут мощный, постоянный термальный поток. Ваши ветры могут вернуться. И вода, перенаправленная из отравленных шахт, может освободить ваш колодец здесь. Или создать новый источник в другом месте.

Он поднял глаза и посмотрел на них. На Деву Камня. На Сына Ветра. На мудрого Старейшину. План был безумным, дерзким, основанным на догадках и обрывках знаний из двух враждующих культур. Но это был единственный план, кроме как сидеть и ждать неминуемой гибели.

В наступившей тишине всем стало ясно: если ничего не предпринять, погибнут все. Стена между «своими» и «чужими», которую они строили веками, рухнула в тот самый момент, когда задрожала земля. Теперь были только они — горстка существ, пытающихся выжить перед лицом слепой, безразличной стихии. И спасение могло прийти лишь тогда, когда знания Камня, умения Ветра и логика «чужого» соединятся воедино.

— Я знаю, где может быть вход в эту пещеру, — тихо сказала Лана, поднимаясь с колен. Ее глаза горели новым огнем. — В Древних Ходах. На запретных картах моего прадеда был отмечен путь. Туда никто не ходил сотни лет.

— А я, кажется, знаю, где этот ход выходит на поверхность, — хрипло добавил Искро, глядя на самый опасный и отвесный утес Пика Бурь. — Там есть грот, куда не решаются залетать даже самые смелые из нас. Мы называем его «Пасть Ветра». Говорят, оттуда иногда доносится гул, будто гора дышит.

Они посмотрели друг на друга. Выход был найден. И он был так же опасен, как и сама угроза.

Когда Дима закончил излагать свой отчаянный план, на несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь далеким, больным стоном из недр горы. Идея была настолько смелой, что казалась невыполнимой. Но в глазах Ланы уже не было страха. Его место заняла холодная, сосредоточенная решимость. Она, как никто другой, понимала, что именно ее мир, ее народ, в своем гордом упрямстве стал невольной причиной надвигающейся катастрофы. И теперь именно ее запретные знания должны были стать ключом к спасению.

— Я поведу, — сказала она твердо. В ее голосе появились новые, стальные нотки, которых Дима раньше не слышал — нотки непривычной властности, которые он прежде улавливал лишь в приказах ее отца, Ратибора. Лана поднялась на ноги, не как испуганная беглянка, а как мастер в своей мастерской, принимающий самое важное решение в жизни. Одним резким движением она отряхнула рыжую пыль с грубой ткани штанов. — Но вам нужно понять: это не будет прогулка по освещенным коридорам Твердыни. Это будет путь сквозь тьму и страх.

Она огляделась, нашла плоский, гладкий, как плита, камень и, взяв у Димы острый обломок кремня, опустилась на колени. Она начала чертить свою карту, дополняя и уточняя хаотичные линии Димы. Ее движения были точными, уверенными, почти гипнотизирующими. Это была не просто схема — это была биография горы. Линии, которые она проводила, были не абстрактными, а наполненными вековым знанием, передававшимся из поколения в поколение среди мастеров-резчиков. Она не просто рисовала, она читала камень, вспоминая его структуру, его вены, его шрамы.

— Твердыня, которую вы видели, — это лишь верхние уровни, «Парадные Залы», — объясняла она, не отрываясь от работы и указывая на свою схему. — Наша гордость, наша витрина. Под ними — лабиринт промышленных шахт, холодных складов и старых, давно заброшенных выработок. Но еще глубже, под всем этим, — ее рука начертила запутанную сеть линий в самом основании горы, — лежат Древние Ходы. Это не наши творения. Мы нашли их, когда пришли в эту гору. Они… другие.

— Другие — это как? — спросил Искро. Он с явным недоверием и отвращением глядел на ее чертеж, на эти тесные, переплетающиеся линии. Для него, привыкшего к безграничному небу и свободе, сама мысль о добровольном спуске в эти запутанные норы была противоестественной. Он непроизвольно поежился, словно холод подземелий уже коснулся его кожи.

— Они не вырезаны инструментом, — Лана подняла на него серьезный взгляд. — Их стены гладкие, оплавленные, будто их прожгла в камне гигантская огненная змея. Наши предки боялись их и запечатали большинство входов. Они верили, что это вены и артерии живой Горы, и тревожить ее спящий дух — значит навлечь гнев. — Лана горько усмехнулась, и в ее усмешке была вся трагедия ее народа. — Кажется, они были правы, хоть и не понимали, в чем именно.

Она указала кончиком кремня на определенную точку на карте, на пересечение нескольких древних линий.

— Мой прадед был Хранителем Карт. Он не просто хранил, он тайно копировал самые древние, ветхие свитки, которые Совет Старейшин приказал забыть. Я видела их. Он верил, что мы не должны отрекаться от своего прошлого, каким бы оно ни было. И на одной из карт был отмечен путь. Путь в «Немолчащую Пещеру». Так ее называли. Пещеру, где всегда, даже в самые тихие времена, слышен гул подземной реки. Это и есть то место, куда нам нужно.

Ее знания были поразительно детальны. Она говорила о породах, как о живых существах со своими характерами. «Здесь сланец, он слоится под давлением, от малейшей дрожи может осыпаться. А тут – жила базальта, твердая, как кость предков, она выдержит любой толчок. Мы пойдем вдоль нее». Она знала, где искать вентиляционные шахты, чтобы не задохнуться от рудничных газов, и расположение старых, полузатопленных тоннелей, которые могли бы стать смертельной ловушкой.

— Путь будет сложным, — предупредила она, обводя взглядом их троицу. — Нам нужно вернуться к горе и найти вход в заброшенную медную шахту на восточном склоне. Она не используется уже много циклов. Стража там не ходит. Оттуда мы сможем спуститься в Древние Ходы, минуя патрули Твердыни. Но там темно. Абсолютно темно. Ни одной светоносной жилы. И опасно. После этих толчков там могли случиться новые обвалы.

Она подняла глаза на Диму и Искро, и в ее взгляде не было ни тени сомнения.

— Я могу провести вас. Я помню карту. Но важнее то, что я чувствую камень. Я пойму, где стена нестабильна, а где можно пройти. Я смогу отличить звук осыпающейся породы от гула подземной воды. Это — мои знания. Это — сила моего народа. Мы всегда умели находить путь в темноте.

В этот момент она больше не была испуганной девушкой, бежавшей из дома. Она была Девой Камня, наследницей вековых знаний своих предков. Ее силой была не грубая мощь воина, а глубокое, чувственное понимание мира, в котором она выросла. Она знала его слабости, его секреты, его потаенные тропы. Без нее их миссия была бы обречена с самого начала. Они бы просто заблудились и погибли в бесконечном лабиринте, даже не приблизившись к цели.

Старейшина Аэйр, слушавший ее с неослабевающим вниманием, медленно кивнул, поглаживая свою седую бороду.

— Мудрость не всегда приходит с седой бородой, — сказал он. — Иногда она скрыта в молодой памяти, как самый чистый кристалл в невзрачной породе.
Но тут же возникла другая проблема, которую озвучил практичный Искро, спустив всех с высот мистики на жесткую землю.

— Хорошо, ты, червь… то есть, Лана… ты знаешь путь внутри горы. Но как мы туда попадем? Восточный склон — это отвесная скала. И вход в твою шахту, я уверен, не находится на уровне земли. И даже если мы спустимся, как мы доберемся до «Пасти Ветра», о которой я говорил? Она на высоте в тысячу шагов, на отвесном утесе, где нет ни единого уступа. Туда можно только долететь.

Он с вызовом посмотрел на Лану и Диму. Ее знания были бесценны, но они были бесполезны, если они не могли даже начать свой путь. Он указал рукой на небо, где в неподвижном, тяжелом воздухе застыли бесполезные глайдеры, как скелеты огромных мертвых птиц.

— А ветра-то нет.

Ветра не было. Неподвижный, тяжелый воздух делал идею полета на глайдере абсурдной.

— Мы полезем, — сказал Искро, и в его голосе не было ни капли привычной бравады, только сухая, горькая констатация факта. Он окинул взглядом отвесный восточный склон, который в свете двух солнц казался стеной из раскаленного железа. — Это займет больше времени, но другого пути нет.

Начался самый отчаянный подъем в их жизни. Искро, привыкший к высоте и ловкий, как ящерица, шел первым. Без ветра он был не летуном, а скалолазом, и в этом новом качестве он был так же хорош. Его пальцы, казалось, находили невидимые трещины, его тело двигалось плавно и экономно. Он находил уступы и закреплял веревку, которую они наспех сплели из прочных строп его глайдера. Дима, используя свой скромный альпинистский опыт, страховал его и помогал Лане. Для девушки, всю жизнь ходившей по ровным каменным полам, подъем по отвесной, почти горячей скале был настоящим испытанием. Но она стиснула зубы и лезла, цепляясь за острые выступы с упрямством, присущим всему ее народу. Она не жаловалась, лишь тяжело дышала, ее бледные руки быстро покрывались ссадинами.

Они нашли вход в старую шахту — темный провал, прикрытый полусгнившими досками, — когда двойное солнце уже клонилось к закату, окрашивая мир в кровавые и фиолетовые тона. Внутри их встретила абсолютная тьма и холодное, затхлое дыхание подземелий.

Здесь хозяйкой стала Лана. С небольшим свето-кристаллом в руке, который отбрасывал вокруг них дрожащий круг голубоватого света, она уверенно повела их вниз, в лабиринт, который давно не видел живых существ.

— Сюда, — шептала она, прислушиваясь к стонам горы, которые здесь, в замкнутом пространстве, были слышны гораздо отчетливее. — Эта стена «поет», слышите? Тонкий звук, как струна. Она под напряжением, может обрушиться. Держитесь левее.

Лана подняла руку, и ее тусклый свето-кристалл замер, выхватив из мрака небольшой, относительно ровный участок тоннеля. Стены здесь не были грубо отесаны, как в шахтах ее народа. Они были гладкими, почти оплавленными.

— Нужно передохнуть, — прошептала она. — Хоть немного.

Искро шумно выдохнул и прислонился к стене, тут же отдернув руку, словно обжегся холодом. Он, привыкший к безграничному простору, здесь задыхался.

— Здесь... нечем дышать, — пробормотал он, глядя вверх, на низкий, давящий свод. — Как небо может быть таким низким и твердым?

Лана, наоборот, казалась спокойной. Эта давящая тишина и близость камня были ей знакомы. Она подошла к стене и провела по ней ладонью почти с нежностью. Свет кристалла скользнул по поверхности, и Дима заметил то, чего не видел раньше. В гладкую, словно оплавленную породу были вплавлены едва заметные символы. Они не были похожи ни на грубую вязь ее народа, ни на спиральные узоры Детей Ветра. Это были тонкие, элегантные линии, сложные геометрические фракталы, напоминающие одновременно и снежинку, и срез кристалла.

— Смотри, — прошептала Лана, и в ее голосе слышался благоговейный трепет. — Это не мы. Кто-то был здесь до нас. Кто-то, кто понимал и камень, и ветер.

Она указала на один из символов, похожий одновременно на спираль урагана и на застывшую раковину аммонита.

Дима, забыв про усталость, подошел ближе. Его разум геолога-любителя был потрясен. Он прикоснулся к оплавленной стене.

— Это не огонь и не лава, — сказал он, его голос эхом разнесся по тоннелю. — Температура была невероятной, но воздействие было точечным, почти хирургическим. Словно кто-то рисовал по камню лучом света...

Его палец скользнул по символу и на мгновение чуть утонул в поверхности. Раздался тихий, мелодичный щелчок, похожий на звук лопнувшей струны. Часть гладкой стены перед ними абсолютно бесшумно, без малейшего скрежета, ушла в сторону, открывая проход в небольшую, идеально кубическую комнату. Воздух в ней был неподвижным и, казалось, нетронутым в течение тысячелетий.

В центре комнаты на тонком базальтовом постаменте лежал кристалл, не похожий ни на один из тех, что они видели. Он был идеально прозрачным и имел невероятно сложную, многогранную структуру.

Когда Лана, затаив дыхание, шагнула внутрь, ее тусклый свето-кристалл в руке внезапно вспыхнул ярче, и кристалл на постаменте ответил ему ровным, мягким свечением. Пространство над ним задрожало. Из кристалла поднялись мириады светящихся пылинок, которые начали сплетаться в дрожащие, полупрозрачные фигуры.

Это были не люди. Высокие, тонкие, их очертания постоянно менялись, словно они были сотканы из света и тени. Они совершали некий беззвучный ритуал. Одна фигура держала в руках пульсирующий камень, другая — маленький, укрощенный вихрь света. Они медленно соединяли их.

Воздух в комнате наполнился шепотом, который звучал не в ушах, а прямо в сознании. Это были обрывки фраз, эхо чужой, древней речи.

«…равновесие нарушено…»
«…Камень без Ветра — вечная тюрьма…»
«…Ветер без Камня — слепое безумие…»
Фигуры начали таять, их движения стали отчаянными.
«…ошибка должна быть исправлена… мы уходим… но оставляем ключ… для тех, кто придет после… кто сможет услышать и Камень, и Ветер…»

Голограмма вспыхнула и погасла. Кристалл на постаменте снова стал просто прозрачным камнем. В комнате воцарилась абсолютная тишина, еще более глубокая, чем прежде.

— Они... они знали, — потрясенно прошептала Лана, глядя на пустой постамент. — Все наши предания, вся наша вражда... это лишь эхо их ошибки.

Искро молчал, прислонившись к дверному проему. Его обычная дерзость исчезла без следа. Он, сын Ветра, только что увидел доказательство того, что его мир — лишь половина чего-то большего.

— Это не было проклятием, — тихо сказал Дима, глядя на кристалл. — Это было предупреждение. Техническое сообщение, оставленное на случай аварии.

Их миссия обрела новый, невероятный смысл. Они не просто спасали свои народы. Они исправляли древнюю ошибку, выполняя волю тех, кто построил этот мир и не смог удержать его в равновесии.

Где-то вдали, в глубине лабиринта, глухо ухнул обвалившийся камень, и звук, многократно отраженный, докатился до них тревожным эхом, возвращая к суровой реальности.

— Нам пора, — твердо сказала Лана, первой выходя из оцепенения.

Голограмма вспыхнула и погасла. Кристалл на постаменте снова стал просто прозрачным камнем. В комнате воцарилась абсолютная тишина, еще более глубокая, чем прежде.

Они стояли, ошеломленные, пытаясь осознать увиденное. Но им не дали времени. С глухим, финальным щелчком каменная панель, через которую они вошли, бесшумно встала на место, отрезая путь назад. Они оказались в ловушке.

— Что это?.. — испуганно прошептал Искро, разворачиваясь к запечатанной стене.

Но прежде чем паника успела овладеть ими, стена напротив входа пошла легкой рябью. Ее гладкая поверхность словно растворилась, и панель так же беззвучно ушла вглубь, открывая новый, еще более темный коридор.

И оттуда, из непроглядной тьмы, донесся звук.

Это был не стон больной горы и не треск обвалов. Это был мощный, утробный, но ровный и непрерывный гул. Рев огромной массы воды, запертой в недрах.
Лана замерла, прислушиваясь. Ее глаза расширились от узнавания и трепета.

— Это она… — прошептала она, и ее голос дрожал от волнения. — Немолчащая Пещера. Мы нашли ее.

Они переглянулись. В их глазах больше не было страха беглецов. Откровение, подаренное Предтечами, наполнило их путь новым, невероятным смыслом. Они больше не спасали свои шкуры. Они исполняли древнюю волю.

Они шагнули во тьму, но это был уже не побег. Они шли не как пленники, отчаявшиеся выжить, а как наследники, принявшие на себя бремя целого мира.

Ратибор патрулировал верхние уровни горы в поисках пропавшей дочери. Он был уже почти у самой поверхности, когда услышал звук движущегося камня. Это был не естественный обвал, а отчётливый механический скрежет. Решив проверить источник шума, Ратибор с отрядом вошел в пещеру, которая вела наверх. Именно там он и нашел следы, обрывавшиеся у глухой стены.

Он опустился на колени, и свет его жезла вычертил на пыльном полу тревожную картину. Чужеродный, глубоко вдавленный след с рифленым узором, которого не могло быть в этом мире. А рядом с ним — легкий, едва заметный отпечаток знакомого сапога. Лана. Следы не разворачивались. Они шли вперед и обрывались у самого основания стены, словно их обладатели растворились в камне.

Ратибор поднял голову, и его взгляд, острый, как обсидиановый осколок, просканировал стену. Он прикоснулся к ней, и камень под его пальцами был другим — слишком гладким, слишком «тихим». Он не отвечал глухим эхом на легкое постукивание. Это была фальшивка. Дверь. Древняя, идеальная, но все же дверь. Ярость и страх боролись в его душе. Она не просто сбежала. Она воспользовалась запретными знаниями, о которых не должен был помнить никто, и повела чужака в самое сердце забытых тайн. Это было не просто предательство отца. Это было предательство всего их мира.

Его пальцы нашли то, что искали — почти невидимый символ, утопленный в поверхность. Он надавил. Стена беззвучно ушла в сторону, открыв проход. Ратибор шагнул первым, и его воины, сглотнув страх, последовали за ним. Воздух здесь был другим. Стены были гладкими, словно оплавленными, и слабо светились собственным, едва уловимым светом, отличным от голубого сияния их кристаллов. Это место было старше Твердыни. Старше самого их народа.

В центре, на базальтовом постаменте, покоился кристалл невероятной чистоты. Свет жезла Ратибора коснулся его, и кристалл ответил, вспыхнув мягким, внутренним светом. Из его граней поднялось дрожащее облако светящихся пылинок, сплетаясь в те же призрачные, полупрозрачные фигуры, что видели до них Дима и Лана.

Стражники отшатнулись, бормоча проклятия и молитвы духу Горы. Они видели колдовство, ересь, запретную магию Ветра.

Но Ратибор видел не колдовство. Он видел подтверждение своего самого страшного, еще не оформившегося подозрения.

Шепот, звучавший не в ушах, а прямо в сознании, наполнил комнату.

«…равновесие нарушено…»
«…Камень без Ветра — вечная тюрьма…»
«…Ветер без Камня — слепое безумие…»
Фигуры начали таять, их движения стали отчаянными.
«…ошибка должна быть исправлена… мы уходим… но оставляем ключ… для тех, кто придет после… кто сможет услышать и Камень, и Ветер…»

Слова, от которых у любого жителя Твердыни застыла бы кровь в жилах. Слова, которые переворачивали все устои их мира, всю их историю, построенную на страхе перед хаосом и гордости за несокрушимость Камня. Ратибор стоял как вкопанный, глядя, как призрачные фигуры Предтеч пытаются соединить камень и вихрь, и как их попытка терпит крах.

Он вспомнил ее. Свою дочь. Вспомнил ее тайные увлечения, ее «неправильные» вопросы о древних свитках, ее вечную, непонятную ему тоску по тому, чего она никогда не видела. Он всегда считал это блажью, опасным инакомыслием, которое нужно искоренять. А теперь понял: она искала не способ предать. Она искала эту комнату. Эту правду.

Голограмма погасла. Воцарилась гнетущая тишина. Его гнев не угас, но под ним, как магма под остывающей коркой, зашевелилось страшное, обжигающее сомнение. Что если вся их сила, вся их безопасность, вся их цивилизация — лишь ошибка, рожденная из страха тех, кто был до них? Что если их Закон Камня — это не мудрость, а лишь стены тюрьмы, которую они сами для себя построили? А Лана… она нашла ключ.

— Командир, это… это темная магия, — прошептал один из воинов. — Они осквернили это место!

Ратибор медленно повернулся. В его глазах все еще горел холодный огонь, но теперь это был огонь не только ярости, но и отчаянной, лихорадочной работы мысли. Она не предавала. Она искала. И, кажется, нашла. Но что она собирается делать с этим знанием? Разрушить все до основания?

И тут он услышал это. Новый звук, пробившийся сквозь толщу камня. Он шел не от стен, а откуда-то издалека, из глубины Древних Ходов. Глухой, нарастающий гул. Мощный, утробный, но при этом ровный и ритмичный. Это был не стон больной горы. Это был рев воды.

— Туда, — прорычал он, указывая в темноту коридора.

Сомнения не остановили его. Наоборот, они придали погоне новое, пугающее ускорение. Теперь он должен был найти ее не только для того, чтобы свершить правосудие. Он должен был найти ее, чтобы понять. И чтобы, возможно, остановить, пока ее «правда» не уничтожила их всех.

Новый обвал преградил им путь — нагромождение свежих, остро пахнущих пылью валунов. Пока его воины с лязгом и глухими ударами начали расчищать проход, Ратибор отошел в сторону, вглядываясь во тьму туннеля, поглотившего беглецов. Его заместитель, старый и верный воин по имени Гром, подошел к нему, готовый подбодрить командира, но осекся, увидев выражение его лица.

Его гнал вперед уже не только долг и гнев, но и смутный, леденящий душу страх, что он мчится не для того, чтобы свершить правосудие, а для того, чтобы стать свидетелем трагедии, которую он сам же и запустил.

— Мы почти настигли их, командир, — пророкотал он. — Они заплатят за свое святотатство. Девочка... она одурманена чужаком. Ее разум отравлен, она не ведала, что творит.

Ратибор долго молчал. Его лицо под шлемом было непроницаемой маской, но в руке он сжимал рукоять своего обсидианового меча так, что костяшки пальцев побелели.

— Ее разум всегда был ее собственным, Гром, — наконец тихо произнес он, и в голосе слышалась застарелая горечь. — В этом и была проблема.

Пока воины работали, он, повинуясь внезапному порыву, сунул руку в потайной карман на подкладке своей кирасы. Его пальцы нащупали маленький, отполированный временем и прикосновениями гладкий камешек. Он достал его и посмотрел на него в свете своего жезла. На поверхности была неумело, по-детски выцарапана фигурка — не человек, не животное, а нечто с крыльями, похожее на глайдер Детей Ветра.

Он вспомнил тот день много циклов назад. Маленькая Лана, с горящими от восторга глазами, прибежала к нему и протянула эту свою поделку. «Папа, смотри! Он хочет летать! Как ветер!»

Тогда он, командир стражи и блюститель устоев, сурово отчитал ее. Говорил о том, что камень рожден лежать, а не летать, что это «ветреные фантазии», недостойные Дитя Камня. Он забрал у нее поделку, чтобы выбросить.

Но не выбросил. Он спрятал ее. Этот крошечный осколок инакомыслия, этот символ ее «неправильной» души он хранил все эти годы, сам не зная зачем.

В его сознании с яростной силой столкнулись два образа. Первый — образ предательницы, сбежавшей с врагами и разрушающей священные устои. Второй — образ маленькой девочки, которая просто хотела, чтобы камень летал. Его дочери.

Эта простая мысль не укладывалась в жесткие рамки его гнева и долга. Она была чужеродной, как прожилка мягкого известняка в монолите гранита. И она начала медленно, но верно подтачивать его несокрушимую уверенность.

— Командир! — из мрака выскользнул один из следопытов. — Они были здесь. Я нашел это у входа в старый штрек.

Ратибор спрятал камень и взял находку. Это был обрывок грубой серой ткани, который он узнал мгновенно. Он был пропитан уже засохшей, потемневшей кровью. Сердце Ратибора на миг сжалось от ледяного страха — она ранена? Но он, лучший следопыт Твердыни, тут же сложил картину воедино. Он вспомнил отвесный восточный склон, по которому они, должно быть, карабкались. Так перевязывают стертые в кровь руки после долгого, отчаянного подъема по острым скалам. Он представил ее путь сюда — по отвесным скалам, по острым уступам. Это была ее кровь. Не забота о чужаке, а цена ее собственного упорства. Она не бежала, ведомая кем-то. Она пробивалась наверх сама.

Та самая девочка, что однажды притащила домой щенка со сломанной лапкой и тайком лечила его, пока он не смог снова бегать.

— Быстрее! Расчистить проход! — взревел он на своих воинов, и его голос был громом, не терпящим возражений.

Отряд удвоил усилия. Но теперь Ратибора гнала вперед не только жажда мести. В его душе, подобно ядовитому рудничному газу, начал скапливаться новый, незнакомый ему страх. Ужасная догадка, что он мчится не для того, чтобы свершить правосудие, а для того, чтобы стать свидетелем трагедии, которую он сам же и запустил.

Наконец, когда силы были уже на исходе, они вышли к цели. «Немолчащая Пещера».
Это было место первозданного хаоса. Огромный, неправильной формы грот, в центре которого стояла гигантская, потрескавшаяся колонна из черного базальта — тот самый «запорный камень». С одной стороны пещеры, из широкой трещины в стене, с ревом, от которого закладывало уши, вырывался и бился о колонну поток кипящей воды и пара. Это была та самая подземная река, хлынувшая в шахты. С другой стороны колонны зиял провал — вход в дренажный канал, сухой и безмолвный. Весь зал дрожал, с потолка то и дело срывались камни, а воздух был горячим, влажным и тяжелым, как в бане.

— Вот оно! — крикнул Дима, пытаясь перекричать рев воды. — Нам нужно сломать эту колонну! Освободить проход!

Но как? Колонна была массивной, толщиной в несколько обхватов. Но Дима, чей разум работал в лихорадке, заметил главную, зияющую трещину, пересекавшую ее у самого основания.

— Искро! Веревку! Нужно закрепить ее на вершине! Мы используем рычаг, который найдем здесь! Лана, покажи, где самое слабое место!

Искро, не раздумывая, начал карабкаться по скользкой, горячей поверхности колонны. Лана подбежала к основанию, не обращая внимания на летящие брызги кипятка. Она провела рукой по камню, словно слушая его пульс.

— Бейте сюда! — крикнула она, указывая на точку, где сходились несколько глубоких трещин. — Здесь сердцевина уже мертва! Камень превратился в труху.

И в этот самый момент, когда надежда казалась почти осязаемой, из мрачного зева туннеля, из которого они только что вышли, с грохотом и лязгом металла вырвался отряд стражи. Тени от их световых жезлов, усиленные клубами пара, метались по стенам пещеры, превращая ее в подобие адского котла. Впереди, закованный в черненую броню, с пылающими праведной яростью глазами и обнаженным обсидиановым мечом, похожим на осколок застывшей ночи, стоял Ратибор.

— Предательница! — взревел он, и его голос, полный боли и гнева, на одно страшное мгновение перекрыл шум стихии. Он не видел отчаянной попытки спасения. Он видел лишь то, что хотел видеть, то, что подтверждало его худшие страхи: его дочь, его кровь, в сговоре с «ветреным дикарем» и непонятным чужаком, совершает святотатство в самом сердце Горы. Они разрушают ее! — Взять их! По законам Камня!

Его стражники, как единый механизм, шагнули вперед, выставив копья, их суровые лица были масками непреклонного долга.

Но Гора ответила первой. Новый, самый мощный толчок сотряс пещеру так, что сам воздух, казалось, стал твердым. Пол качнулся, как палуба корабля в девятибалльный шторм, и мир на мгновение накренился.

Лана, стоявшая у самого края бурлящего потока, где кипящая вода с шипением лизала камень, потеряла равновесие. Плита под ее ногой, подточенная и ослабленная, с сухим треском раскрошилась. С коротким, испуганным криком она начала падать прямо в кипящую, ревущую воду.

Вселенная для Ратибора сузилась до этой одной, падающей фигуры. Из его горла вырвался сдавленный, нечеловеческий звук — не приказ, а крик ужаса отца. Вся его ярость, вся его убежденность в правоте испарились, оставив лишь ледяную, парализующую пустоту. Он был слишком далеко. Он ничего не мог сделать.

Но Искро, который только что закрепил веревку на вершине скользкой колонны, не колебался ни единой доли секунды. В его мире, мире ветра и высоты, промедление было равносильно смерти. Он не думал, он действовал. Мощно оттолкнувшись от колонны, он, раскачавшись на веревке, как на гигантском маятнике, пролетел над бурлящим потоком. В нижней точке полета, когда его тело было всего в нескольких дюймах от кипящей воды, он протянул руку и схватил Лану за запястье, выдернув ее из потока за мгновение до того, как ее бы затянуло и сварило заживо.

Сила инерции была огромной. Его тело с глухим ударом врезалось в противоположную стену пещеры. Он застонал от боли, но хватку не разжал. Он удержал ее. Он, «ветреный дикарь», презренный кочевник, не задумываясь, рискнул своей жизнью, чтобы спасти «каменного червя».

Стена вековых предрассудков в душе Ратибора не просто треснула — она рассыпалась в пыль, как больной камень под ударом молота. Он смотрел, как «ветреный дикарь» выдергивает его дочь из ревущего потока, и не видел врага. Он видел лишь отчаянную храбрость. Он видел поступок, который сам, отец и защитник, совершил бы, не раздумывая.

В его сознании, вытесняя гнев и долг, всплыл другой образ: маленькая Лана, лет семи, с гордостью протягивающая ему гладкий камешек, на котором она неумело выцарапала фигурку птицы. «Папа, смотри, он тоже хочет летать!» — сказала она тогда. Он сурово отчитал ее, забрал «неправильную» игрушку, сказав, что камень рожден лежать, а не летать. Но не выбросил. Этот камешек до сих пор лежал в потайном кармане его доспеха.

И теперь он видел, как та самая девочка, мечтавшая о полете, спасает всех, стоя на краю гибели. Ее «неправильность», ее упрямое любопытство, ее тяга к запретному знанию — все то, что он пытался в ней искоренить, оказалось не слабостью, а величайшей силой. В пробитую брешь его души хлынул обжигающий свет правды: он любил ее так сильно, что его любовь превратилась в оковы. А она любила свой мир так сильно, что разорвала их, чтобы его спасти.

Но испытания на этом не закончились. От очередного содрогания горы с потолка сорвался огромный, зазубренный валун. Он летел, вращаясь, прямо на Диму, который, не видя ничего вокруг, отчаянно пытался заклинить найденный ими длинный металлический стержень — рычаг — в главной трещине у основания колонны.

— Дима, влево! — закричала Лана, едва переведя дух в спасительных руках Искро. Ее голос был не криком паники, а четкой, ясной командой. — Два шага влево! Там плита крепкая, она выдержит!

Ее знание камня, ее врожденное чувство породы, ее крик, полный не страха, а точного расчета, спас ему жизнь. Дима, подчиняясь инстинкту, отпрыгнул в указанную сторону за долю секунды до того, как валун с оглушительным, сокрушающим грохотом врезался в пол на том месте, где он только что стоял, разлетевшись на сотни острых осколков.

И они не остановились. Не было времени на благодарности, на вопросы, на передышку. Искро, морщась от боли в ушибленном плече, помог Лане подняться на ноги, и они тут же, как по команде, бросились к Диме. Трое подростков — из разных миров, разных культур, бывшие враги — снова стали единым, слаженным целым. Дима тянул за веревку, направляя усилие, Искро навалился на рычаг, а Лана, положив ладонь на колонну, указывала точное место, куда нужно приложить усилие, где камень был слабее всего. Они работали слаженно, понимая друг друга без слов, в едином отчаянном порыве спасти всех.

Ратибор и его стражники стояли как вкопанные, забыв о своих копьях и приказах. Он пришел сюда, чтобы наказать предателей и врагов. А вместо этого увидел, как его дочь, «дикарь» и «чужак» с невероятным мужеством и самопожертвованием сражаются со слепой стихией, чтобы спасти и его народ, и народ его врагов. Он видел не битву, а отчаянную спасательную операцию, где на кону стояли жизни всех.

И тогда стена в его душе рухнула окончательно, погребая под своими обломками вековую ненависть.

— Они… они не разрушают, — прошептал один из стражников, стоящий рядом с Ратибором, опустив копье. — Они спасают.
Колонна поддалась, содрогнулась, но лишь немного. Сил троих было недостаточно. Рычаг застрял.

— Еще немного! Ну же! — крикнул Дима, его мышцы горели от нечеловеческого напряжения.

Ратибор посмотрел на свою дочь, на ее решительное, волевое лицо, перепачканное грязью и сажей. Посмотрел на юношу Ветра, который, не раздумывая, рискнул жизнью ради нее. Посмотрел на чужака, чей странный, но логичный разум придумал этот безумный, но единственно верный план. Он увидел не врагов, а будущее.

С глухим лязгом он опустил свой меч. Клинок из черного обсидиана ударился о камень, и этот звук прозвучал в пещере громче, чем любой приказ.

— Помогите им, — приказал он своим людям глухим, изменившимся, охрипшим голосом.

Не веря своим ушам, стражники переглянулись, но авторитет их командира был непререкаем. Они подчинились. Ратибор сам подошел к рычагу и навалился на него всем своим весом, плечом к плечу с Искро и Димой. Его воины, могучие Дети Камня, ухватились за веревку. Сила и основательность Камня, ловкость и порыв Ветра, объединенные логикой «чужого» и подкрепленные дисциплинированной мощью стражи, сделали свое дело.

С оглушительным, рвущим душу треском, пронзительным скрежетом и стоном, который, казалось, исторгла сама Гора, базальтовая колонна надломилась у основания. На мгновение она замерла, а затем с грохотом рухнула в зияющий провал дренажного канала.

Поток кипящей воды, ревя и шипя, изменил свое русло и устремился в новообретенную свободу. Пещеру мгновенно наполнил густой, непроглядный пар. А главное — вибрация, сотрясавшая гору, начала медленно, но верно затихать.

Пар медленно рассеивался, оседая на камнях крупными каплями. Оглушительный рев воды, рвущейся в дренажный канал, сменился мощным, но ровным и стабильным гулом. Дрожь земли прекратилась. В пещере, наполненной изможденными, мокрыми и перепачканными людьми из двух враждующих народов, повисла оглушительная тишина.

Они сделали это.

Дима, обессиленный, просто сидел на полу, прислонившись к еще теплой стене и пытаясь отдышаться. Искро стоял рядом с Ланой, неловко, но крепко поддерживая ее за плечо. А Ратибор смотрел на свою дочь, и в его суровых глазах, впервые за все время, не было ни гнева, ни подозрения. Только бездонная боль, безграничная гордость и запоздалое, сокрушительное понимание.

Первые изменения стали заметны почти сразу. Из дренажного канала, уходящего куда-то вверх, в темноту, потянуло. Сначала слабо, потом все сильнее. Это был мощный, теплый и влажный поток воздуха. Их безумный план сработал. Они не просто предотвратили катастрофу, они перезапустили сердце горы.

Прошла неделя. Неделя, изменившая все.

В Твердыне больше не было новых случаев «Каменной Хвори». Вода в нижних акведуках постепенно очищалась, и те, кто уже был болен, почувствовали первое облегчение. Симптомы начали ослабевать. Страх отступил, сменившись гулом разговоров и споров. История о том, что произошло в «Немолчащей Пещере», передавалась из уст в уста, обрастая легендами и превращаясь в новый основополагающий миф.

А в степи снова дул ветер.

Сначала он вернулся к «Пасти Ветра» на Пике Бурь — сильный, горячий, напоенный влагой. Он принес с собой первые за долгое время облака. А потом пролился дождь. Недолгий, но обильный, он напоил иссохшую землю и омыл лица Детей Ветра, которые вышли из своих шатров и, смеясь, как дети, подставили ладони под небесные струи. Их колодцы, заваленные камнями, снова наполнились водой, просочившейся через новые трещины в породе. Великий Штиль закончился.

Народы не стали друзьями за один день. Вековая вражда не исчезает по щелчку пальцев. Но что-то надломилось. Первый шаг был сделан.

На нейтральной территории, на плато между подножием горы и началом степи, состоялась встреча. Две делегации, два лидера, которые еще недавно готовы были уничтожить друг друга. Суровый и молчаливый Ратибор, ставший после случившегося самым авторитетным голосом в Совете Старейшин. И мудрый, спокойный старейшина Аэйр.

Они не пожимали рук и не обнимались. Они просто сели друг напротив друга на расстеленной циновке и начали говорить. О границах. О кристаллах. О воде. О будущем. Это был трудный, напряженный разговор, но это был разговор, а не бряцание оружием.

А в стороне, наблюдая за этим историческим моментом, стояли трое. Дмитрий, Лана и Искро. Они больше не были пленниками, врагами или спасителями. Они были символом. Живым доказательством того, что Дети Камня и Дети Ветра могут не только воевать, но и работать вместе. Они стали друзьями, связанными общим приключением, которое сделало их взрослее любого сверстника. Лана больше не боялась открытых пространств, а Искро научился ценить прочность и основательность.

В тот вечер, когда два солнца снова начали свой путь к горизонту, это случилось. В небе, прямо над ними, воздух задрожал и начал мерцать, переливаясь всеми цветами радуги. Точно так же, как в тот день в пещере.

В тот вечер, когда двойное солнце — одно жемчужно-белое, другое кроваво-оранжевое — снова начали свой медленный, величественный путь к горизонту, окрашивая небо в немыслимые оттенки фиолетового, золотого и индиго, это случилось. В небе, прямо над плато, где всего неделю назад два народа были готовы истребить друг друга, воздух задрожал. Сначала слабо, как марево над раскаленными камнями, потом все сильнее. Появилось тихое, едва уловимое гудение, похожее на звон тысяч стеклянных колокольчиков. А затем пространство начало мерцать, переливаясь всеми цветами радуги — и еще сотней цветов, для которых в человеческом языке не было названий.

Портал домой.

Трое друзей замерли, глядя вверх. Разговоры смолкли. На мгновение даже ветер, вернувшийся в этот мир, притих, словно затаив дыхание. Это была не просто аномалия. Это был конец их общей истории.

— Он пришел за тобой, — тихо, почти шепотом, сказала Лана. В ее голосе, который за последние дни обрел силу и уверенность, снова послышалась та первая, ранимая грусть. Она сделала крошечный, почти незаметный шаг назад, словно невидимая сила портала уже начала их разделять.

— Пора, — кивнул Дима, и эти два слога дались ему с трудом. Сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Этот чужой, жестокий, но невероятно настоящий мир… эти странные, упрямые, но ставшие такими родными люди… Он оглянулся на Твердыню, чьи пики теперь казались не угрожающими, а родными, и на бескрайнюю степь, больше не пугавшую своей пустотой. Он был здесь чужаком, пришельцем, аномалией. Но впервые за долгие годы он не чувствовал себя одиноким. Здесь, между камнем и ветром, он был «своим». Он вспомнил школьный коридор, брошенное ему в спину прозвище «Копатель», свое вечное, гнетущее одиночество среди сверстников. И понял, что та, прошлая жизнь, кажется ему теперь более чужой, чем эта.

Искро подошел и с силой, но без былой насмешки, хлопнул его по плечу. Крепко, по-дружески. Его обычная дерзкая ухмылка не смогла скрыть искренней печали в глазах.

— Ну что, чужак. Твой ветер зовет тебя домой, — сказал он, пытаясь говорить своим обычным, чуть насмешливым тоном, но голос его дрогнул. — Не заблудись там, в своем мире без солнца и неба. И это… смотри, чтобы у вас потолок на голову не упал.

Он протянул руку. Дима крепко пожал ее. Ладонь Сына Ветра была мозолистой, сильной и теплой.

— Летай высоко, Искро, — сказал Дима, и улыбнулся. — И не забывай иногда проверять крепления.

Лана подошла последней. Она ничего не сказала. Просто шагнула вперед и крепко, отчаянно обняла его. Дима почувствовал, как ее плечи дрожат. Она была Девой Камня, сильной и несгибаемой, но сейчас она была просто девушкой, прощавшейся с другом.

— Спасибо, Дима, — прошептала она ему в плечо, и ее голос был полон слез, которые она не позволяла себе пролить. — Ты показал нам небо. Не то, что над головой. А то, что может быть между нами.

Когда она отстранилась, ее ладонь осталась в его руке. Она разжала пальцы, и на его ладони остался небольшой, идеально гладкий, темный камень. Он был теплым от ее руки. На его поверхности был искусно вырезан знакомый символ — спираль. Символ ветра.

— Камень, который помнит ветер, — тихо пояснила она. — Чтобы ты не забыл.

Дима сжал в руке ее подарок, и его сердце наполнилось теплой грустью. Он был готов уйти, оставив лишь воспоминания. Но в этот момент он понял, что должен оставить нечто большее. Его взгляд упал на его старый, потрепанный рюкзак, который ему вернули вместе с остальными вещами. Он опустился на одно колено и, порывшись в боковом кармане, извлек небольшой, бережно завернутый в ткань сверток. Тот самый, который он убрал туда, казалось, целую вечность назад.

Он развернул ткань. На его ладони лежала идеально сохранившаяся окаменелость — спираль вечности, отпечаток древнего аммонита.

Он протянул его Лане и Искро, которые с любопытством смотрели на странный, ребристый узор.

— А это… память моего мира, — сказал Дима. — Память океана, застывшая в камне. Спираль, похожая и на ваш ветер, и на ваш камень. Она доказывает, что даже в моем мире когда-то все было единым.

Лана осторожно, двумя руками, взяла окаменелость, словно это была величайшая драгоценность. Она провела пальцем по холодной, ребристой поверхности, и ее глаза расширились от узнавания. Это была та же форма, что и в Древних Ходах, тот же символ Предтеч. Искро наклонился и коснулся камня кончиком пальца, его взгляд был серьезным и задумчивым. Этот маленький кусочек чужого мира был неопровержимым доказательством слов Димы. Они не были исключением. Они были частью чего-то большего.

— Мы сохраним его, — твердо сказала Лана, глядя на Диму. — Как сердце нашего союза.

— Никогда, — ответил он, имея в виду ее просьбу не забывать. — А вы мне показали, что самые прочные стены — не из камня, а из страха. И их можно сломать.

Он сделал первый, самый трудный шаг к мерцающему мареву. Воздух вокруг портала гудел и вибрировал, он был теплым и пах озоном, как после грозы в его родном мире. Он обернулся в последний раз. Лана и Искро стояли рядом, плечом к плечу, под огромным небом двух солнц. Дева Камня и Сын Ветра, два осколка враждующих миров, ставшие единым целым. Они не махали. Они просто смотрели, и в их взглядах было все: горечь прощания, благодарность и твердая решимость строить новый мир. Они были будущим. А он был лишь мостом, который выполнил свою задачу.

Дима глубоко вздохнул, зажмурился и шагнул в портал.

Мир снова взорвался. Его тело, его сознание, каждую клетку и каждую мысль словно просеяли через невидимое сито, разбирая на первоэлементы. Он летел сквозь водоворот невозможных цветов, которые его глаза не могли воспринять, но мозг — знал. Он снова слышал геометрию и видел симфонию тишины. Это было падение сквозь саму ткань реальности. А потом, так же внезапно, как и началось, все закончилось.

Он очнулся, лежа на прохладном, чуть влажном каменном полу пещеры в своих родных горах. Снаружи, в проеме, виднелся клочок обыденно-голубого неба, на котором сияло одно, привычное, тепло-желтое солнце. Гроза давно прошла, оставив после себя лишь свежесть и запах мокрой земли и сосновой хвои.

Несколько мгновений он лежал неподвижно, оглушенный тишиной. Мир казался нереально тихим и блеклым после буйства красок и звуков того, другого. Он сел, лихорадочно ощупывая себя. Все на месте. Он потянулся к карману. Пальцы наткнулись на холодный, гладкий прямоугольник смартфона. Он нажал на кнопку. Экран вспыхнул ярким, почти болезненным светом, показав полный заряд батареи и уверенный сигнал сети. Он посмотрел на время. Прошло всего несколько часов. Несколько часов в его мире и целая, наполненная событиями вечность — в другом.

А потом его пальцы нащупали в другом кармане что-то еще. Что-то маленькое, гладкое и теплое. Он вытащил его. Камень Ланы. Со спиралью ветра на поверхности. Это не был сон.

Он медленно поднялся и вышел из пещеры. Вдохнул полной грудью знакомый, родной воздух. Все было как прежде. Деревья, скалы, тропа. Но он сам был другим.

Он вернулся в свой мир, в свою школу, к своей привычной, размеренной жизни. Но он больше не был одиночкой, который прячется от людей в книгах по минералогии и походах в горы. Он научился видеть за внешней оболочкой, за «чужой» одеждой, за громкими словами или непривычным молчанием — просто другого человека. С его собственной правдой, его собственными страхами и его собственной, пусть и непонятной с первого взгляда, честью. Когда Леха Петров снова бросил ему вслед «Копатель», Дима впервые не сжался, а просто обернулся и спокойно посмотрел на него, и в его взгляде не было ни обиды, ни страха. Лишь тихое понимание.

Границы между «своими» и «чужими» действительно строятся на страхе и непонимании. На ленивых стереотипах и гордом нежелании услышать другого. Но Дмитрий теперь знал наверняка, чувствуя в кармане теплое прикосновение камня со спиралью ветра: нужен лишь один «чужой», который осмелится стать мостом, чтобы эти границы начали рушиться.

И иногда таким мостом может, и должен, стать каждый.