Дитя русалочки. Глава 1

ГЛАВА 1

Он пришёл в себя, когда уже сидел на холодных мраморных ступенях. Всё, что он знал о себе, было страшной правдой: он умер. Его смерть не была случайной — его убили. Появился проводник душ, но к нему нельзя было приблизиться. Душа не найдёт покоя, пока не узнает всю историю убийцы, с которым она была неразрывно связана. Хранитель дал ему билеты в прошлое. Шаг за шагом он погружался в воспоминания, собирая пазл своей гибели. Он представлял многое, но правда оказалась ужаснее всего.

Ступеньки из серого мрамора. Заползающие внутрь больницы августовские лучи отражались в прожилках камня, отбрасывая на стены серый перламутровый отсвет. День стоял тёплый. В длинном городе на Волге было спокойно. За последние несколько лет не произошло ни одной природной катастрофы, не намечалось войн, и, несмотря на последствия кризиса, никто не умер от голода.
Я сидел на холодных ступеньках больницы цвета серебристого жемчуга. Никто мне ничего не говорил, ничего не объяснял. Я просто сам знал, что мёртв. Да, вам не послышалось. В то тёплое, мирное летнее утро я умер. И это было убийством. Хотите знать, каково это — умирать не своей смертью? Я попробую объяснить так, чтобы вам, живым, было понятно. Представьте себе, что вы идёте по крутому горному склону. Вы смотрите себе под ноги, осторожно прощупываете почву. Прежде чем полностью перенести вес на ступню, ещё раз проверяете, устойчива ли земля под вами. Круглые камушки катятся вниз, как горох, и вы стараетесь обходить места, где их скопилось особенно много, чтобы не поскользнуться и не полететь следом за ними. Вы ведь именно так себя ведёте, когда идёте по уязвимой тропе? Вы знаете, что там может поджидать опасность, и потому предельно осторожны. Разве нет? А теперь представьте, что накануне большого праздника вы вошли в здание вокзала, чтобы, к примеру, поменять билеты. Неважно, по какой причине. Главное, что вы пришли на вокзал. Вы пришли туда, где есть охрана, где вокруг мирные люди, где под ногами твёрдая земля. Туда, где меньше всего ожидаешь внезапной смерти, боли или даже намёка на жестокость. И вдруг что-то взрывается — и душа даже не успевает заметить, как в одну секунду лишается своей оболочки.
Такая внезапная, нежданная и потому ещё более коварная смерть. Там, где её не должно быть по самой своей сути, где её никто не ждёт. Разве это не жестоко?
Вы скажете, что убийство, каким бы оно ни было, жестоко само по себе? И будете совершенно правы. Но ужаснее всего умереть вот так: не ожидая, не зная, до конца не веря и совершенно ничего не подозревая.
Вы уж меня простите. Наверное, я так рассуждаю потому, что моя смерть была именно такой — неожиданной и безумно мучительной. Хотя убили меня не на вокзале, но было это не менее страшно. Всегда ведь кажется, что своя боль — самая больная, своя обида — самая обидная, своя смерть — самая смертельная.
Кстати, я не представился. Сейчас ещё не время. Да и, если сказать честно, я сам ещё не знаю, кто я. Представьте себе: я не знаю, как выгляжу, сколько мне лет. Даже не знаю, как меня зовут. И вообще не знаю, было ли у меня когда-нибудь имя.
Иногда мне кажется, что я что-то вспоминаю. Но это не воспоминания в привычном смысле. Скорее обрывки, которые всплывают из темноты и тут же снова в неё проваливаются. Чей-то голос. Свет. Запах. Чьи-то руки. Незнакомое мне помещение. Тёмное пятно перед глазами. Иногда — лицо, но стоит мне попытаться рассмотреть его, как оно расплывается, будто отражение в воде. Я не знаю, кому принадлежит этот голос. Не знаю, чьи руки я помню. Не знаю, почему мне знаком запах, который я не могу назвать. Иногда мне кажется, что за одним из этих обрывков вот-вот появится целая картина, что я сейчас вспомню всё — своё имя, свой дом, людей, которых любил, людей, которые любили меня. Но ничего не происходит. Память словно захлопывает дверь перед самым моим лицом.
И всё же один момент я помню. Его невозможно забыть. Сам момент смерти. Я помню не всё, а только то, что было внутри неё: резкий звук, от которого будто лопнуло само пространство; вспышку; движение, которое я не успел понять. Потом — боль. Такая сильная, что на какое-то мгновение я перестал различать, где заканчивается тело и начинается она. Мне кажется, я пытался вдохнуть, но воздух уже не имел ко мне никакого отношения. Я ещё слышал какие-то голоса, но они быстро отдалялись, словно я падал куда-то вниз и уже не мог их догнать. А потом — тишина. Именно поэтому всё остальное кажется мне таким странным. Я могу не помнить собственного имени, но помню, как умирал. Разве не странно? Наверное, память устроена жестоко. Она оставляет нам самое страшное и отнимает всё, ради чего, возможно, стоило помнить. И всё же сразу хочу сказать: эта история будет не обо мне. По крайней мере, так сказал появившийся рядом со мной проводник душ.
Случилось это так: я ещё ощущал вкус смерти во рту, а тело моё всё ещё разрывалось от мучительных страданий, как вдруг ко мне подошёл проводник. Не нужно было ничего объяснять — я сразу понял, что он пришёл за мной. В то же мгновение перед нами возник хранитель и в резкой форме приказал проводнику прекратить перемещение. Потом они о чём-то тихо пошептались, и проводник покорно удалился. Я остался один, гадая, почему отвергнут и тем и другим миром. Я не знал причины своей смерти, не знал людей, которые, возможно, меня оплакивали. Мне никто не торопился ничего объяснять. Мне лишь сказали, что я здесь не ради собственной истории, а ради истории своего убийцы. Но я, как порядочный призрак, хочу знать историю с самого начала. Духи могут проходить сквозь стены — это знают все. Но есть ещё одна вещь, которой живые не знают: для нас, лишённых плоти, не существует такого понятия, как время. Его просто нет. У нас нет прошедшего или грядущего. Нет вчера и завтра. Всё существует одновременно, если только вообще можно говорить о существовании в привычном для живых смысле. Но мне всё-таки позволили прожить время заново. Именно так это назвал ангел, не объяснивший до конца, что происходит. Мне было дано пройти события своей жизни в хронологическом порядке — от самого начала и до того момента, когда моя жизнь оборвалась. Не для того, чтобы вернуть мне память. И даже не для того, чтобы я смог проститься с тем, что потерял. Я должен понять, кто меня убил. И главное — почему. Ангел сказал, что узнать имя убийцы недостаточно. Мне необходимо понять причину, которая заставила его сделать это со мной. Что произошло между нами? Что было сказано? Что он знал, а я, возможно, никогда не знал? Какая мысль, какая обида, какая тайна или чужая воля привели его к тому, что он решил лишить меня жизни? Я должен пройти свой путь ещё раз, только теперь — уже после смерти и зная, чем всё закончится. Звучит несправедливо, правда? Я тоже так подумал.
Но, судя по всему, у мёртвых не принято задавать слишком много вопросов. В словах ангела было что-то недоговорённое, словно за всем этим существовало ещё одно условие, о котором мне пока не хотели рассказывать. Он лишь сказал, что после того, как я узнаю правду, должно произойти ещё кое-что. Только тогда моя душа сможет быть забрана в мир мёртвых. Что именно должно произойти, он не объяснил. Я вообще заметил странную особенность у здешних ангелов: они любят говорить ровно столько, сколько нужно, чтобы ты понял первые два шага, а потом ещё один — но только наполовину. Наверное, они делают это нарочно. Чтобы мы за ними бегали и выпрашивали информацию, как подаяние. А они бы время от времени, нехотя, бросали нам по маленькому кусочку — ровно столько, чтобы мы не отстали, но и не поняли слишком многого. Видимо, им нравится казаться загадочными. И придавать важность каждому своему слову. Скажут две фразы — и смотрят так, будто только что открыли тебе тайну мироздания. А попробуй задать ещё один вопрос — всё, лицо становится непроницаемым, крылья расправляются, и ты снова стоишь перед ними, как последний дурак. Впрочем, возможно, это тоже часть их работы. Или им просто нравится смотреть, как мы мучаемся от любопытства. Потому что если тебе кажется, что ты наконец начинаешь что-то понимать, обязательно выясняется, что понял только половину. А иногда и вовсе не ту половину. Я уже успел это почувствовать на себе. От одного хранителя, который ненадолго задержался рядом со мной на этой мраморной лестнице, я узнал, что могу перемещаться в прошлое. Не просто вспоминать — именно перемещаться. Оказаться внутри давно прошедшего события и снова увидеть его таким, каким оно было тогда. Зачем? Чтобы восстановить хронологию собственной жизни. Чтобы пройти её от начала до конца и постепенно вернуть себе то, что смерть у меня отняла. Мне предстояло вспомнить, кем я был, кем были люди рядом со мной и, главное, что произошло в тот день, когда моя жизнь оборвалась. А потом я должен был найти своего убийцу. Не просто узнать его имя или увидеть его лицо. Мне нужно было понять, почему он это сделал. Что заставило человека поднять на меня руку? Что произошло между нами такого, что моя смерть стала для него единственным выходом?
Только после этого, как мне объяснили, должно было произойти ещё кое-что.
Что именно — мне не сказали. Конечно. Потому что хранители вообще очень важные ангелы и оттого порой такие борзые. Они могут вмешиваться даже в события будущего — правда, не слишком отдалённого. Я всего несколько часов как умер, но уже успел столкнуться с их важными лицами. Всё-то они знают, всё умеют. Прямо не подступиться. Хотя, если честно, меня больше всего раздражало даже не их высокомерие, а то, что я сам ничего не понимал.
Почему меня вообще отказались перемещать обычным путём? Почему проводник, пришедший за мной, вдруг получил приказ остановиться? Почему моя душа до сих пор находится здесь? Где тоннель? Где свет? И откуда я вообще знаю, что после смерти должны быть тоннель и свет? Я ведь никогда раньше не умирал. По крайней мере, насколько мне известно. Чем больше я думал об этом, тем сильнее запутывался. В моей голове не было ни ответов, ни даже правильных вопросов. Только обрывки памяти, чужие слова и странное ощущение, что всё происходящее со мной кем-то давно предусмотрено. Но выбирать мне всё равно не приходилось. Если я хотел узнать, кто меня убил, мне нужно было вернуться туда, где я ещё был живым.
Пройти свою жизнь заново. Шаг за шагом. Событие за событием. До самого последнего дня. А затем понять то, чего я не смог понять при жизни.
Хранитель сам определил дату, место и людей, к которым я должен был вернуться. Я даже не успел толком возмутиться, как он объяснил, что именно отсюда всё начнётся. По его словам, выбранное им начало должно было постепенно привести меня к концу — к тому самому дню, когда я умер. Как именно связаны между собой эти люди и моя смерть, он, конечно, не объяснил. Видимо, я и так получил слишком много информации за один раз. Я посмотрел на то, что держал в руках. Билет. Самый первый билет в прошлое. Я ещё раз взглянул на дату и невольно подумал, что, похоже, ангелы любят заходить издалека. Вместо того чтобы показать мне последние несколько дней моей жизни и ткнуть пальцем в убийцу, они отправляют меня почти на четырнадцать лет назад.
Сейчас на дворе август 2013 года. Стало быть, это и есть дата моей смерти. А я сначала отправлюсь в май 1999-го. С этого момента мы и поведём наш рассказ.
Всё было очень просто. На этих же ступеньках стоял высокий, красивый молодой ливанец. Звали его Васим. Глаза у него были большие, глубокие, с зелёно-жёлтыми зрачками. Короткие волосы, ещё влажные после душа, мелкими кудряшками выстроились ото лба к затылку и напоминали частые борозды на вспаханном поле.
Васиму двадцать восемь лет. Он молодой офтальмолог, живёт в России уже одиннадцатый год. В тот день он стоял на ступеньках больницы и ждал свою жену.
Она только что родила ему дочь. Васим ещё не видел ребёнка. Не знал, на кого она похожа, какого цвета у неё глаза и унаследовала ли она от него тот самый ливанский нос. Он ужасно волновался, хотя старался этого не показывать, и каждые несколько минут поглядывал на двери, за которыми находились жена и его новорождённая дочь. Казалось бы, самое счастливое утро в его жизни. Но прежде чем мы увидим это радостное событие, мне придётся сделать ещё один шаг назад.
Потому что у каждой семьи есть своё начало. И у Васима с его женой оно тоже было. Мне нужно было узнать, где они встретились, как познакомились, что заставило их однажды выбрать друг друга и каким был тот путь, который привёл их к этой больнице — к этому августовскому утру, к рождению дочери, к той жизни, которая ещё казалась им долгой и почти бесконечной. Поэтому хранитель отвёл меня ещё дальше в прошлое. И я увидел Васима таким, каким он был задолго до того, как стал мужем и отцом. Задолго до того утра, которое для него должно было стать одним из самых счастливых в жизни.
Васим после школы переехал в Волгоград из Ливана, чтобы выучиться на врача. Родители у него люди состоятельные. Он у них любимый и неповторимый сын, для которого они ничего не жалели. На протяжении всей учёбы Васим находился на содержании родителей и потому никогда ни в чём не испытывал недостатка или нужды. Разбалованный вниманием и любовью, Васим беспечно и легко жил на этом свете, хулиганя и проказничая с друзьями и подругами. Статный и красивый чистокровный ливанец с жарким темпераментом и крепким телом. Ещё бы! Он почти через день посещал бассейн. Любому делу отдавался полностью, с горячностью, без остатка. Даже если собирался что-нибудь рассказать, прежде тщательно настраивался на это эмоционально.
Он мало слушал, зато с наслаждением говорил сам. Иногда это выглядело так, словно он упивался собственным голосом. Знаете, как он делал, прежде чем начать что-нибудь рассказывать? Это выглядело примерно так: «Я буквально вчера был на обходе. И вот что я тебе скажу. Ты меня сначала послушай, ты просто ахнешь. Ты даже, может, не поверишь. Я был просто в шоке. Нет, я тебе клянусь. Это настоящий убой. Нет, я тебе точно клянусь. Ты будешь в шоке. Ты меня только послушай, я тебе сейчас всё расскажу. Но сразу говорю тебе: это сначала будет непонятно…» И так могло продолжаться минут десять, если не больше. Короче, нагнетая важность, он в итоге выдавал сущий пустяк. Что-нибудь вроде: «Пациент на обходе без разрешения снял повязку с глаз. Я просто охренел, когда увидел. Как они меня порой бесят». И в этот момент его собеседнику, издергавшемуся от ожидания чего-то грандиозного, хотелось вдарить Васиму по красивому ровному носу, о котором тот сам говорил:
— Нос мой — башня ливанская.
Выросший в любви и понимании, Васим был человеком со здоровой самооценкой и хорошим чувством юмора. В каких-то случаях даже чуточку наивным. Несмотря на родительское состояние, он никогда не позволял себе задирать свою «башню ливанскую» перед обычными людьми. Со всеми общался на равных. В университете учился прилежно, старательно. Преподаватели его любили за то, что он всегда и во всём проявлял инициативу, не боялся преодолевать страхи. Одногруппники тянулись к нему как к интересному собеседнику и просто хорошему человеку, лишённому всякой подлости.
На третьем курсе родители подарили Васиму дорогой немецкий автомобиль, и тут его окружение расширилось в несколько раз. Васим понимал, почему так происходит, и потому был крайне осторожен при выборе друзей и тем более подруг. Со вторыми ему пришлось особенно непросто. Горячая, страстная натура рвала его на части. Как он сам не раз делился с друзьями, ему было просто непонятно, как можно всю жизнь любить только одну девушку. У всех ведь свои достоинства. Невозможно просто взять и ради одной отказаться от всей красоты, которую создал сам Всевышний для наслаждения. Это ведь даже грех.
Васим дружил с девушками, но всегда держал любую из них на расстоянии.
— Послушай меня, — бойко говорил он своей лучшей подруге Юми, размахивая руками. — Ты мне даже не говори. Они все смотрят на кошельки. Я же вижу. Что? Что ты мне хочешь сказать? Но ты сначала послушай. Нет, ты меня послушай. Я клянусь тебе, они хотят денег, а не меня.
Юми — такая же иностранка в этом большом длинном городе на Волге. Она родилась в Сеуле, когда над рекой Ханган бурно цвели вишни. И в тот же день была брошена родной матерью в больнице. О своей матери Юми ничего не знала, а об отце — тем более. Выросла, как все сироты, в детском доме. Училась хорошо, но больше всего мечтала увидеть мир, простирающийся за пределами Кореи. Обстоятельства сложились так, что она случайно оказалась в России. Здесь она старательно учила русский язык. Юми поступила в педагогический университет. А это всего несколько остановок от медицинского учебного заведения.
Впервые Васим увидел Юми в городской библиотеке. Он тогда учился на втором курсе. Его напрочь сразило соотношение между её тонкой, хрупкой талией и плавными, округлыми линиями бёдер. Юми не была похожа на всех азиаток, которых он встречал. Она была высокая, длинноногая, хотя последнее, как считал Васим, было скорее недостатком, чем достоинством. Ноги у неё, как он выразился, прямо от ушей.
— Да, от самых ушей. Кривые-прекривые.
Но зато он, как будущий офтальмолог, сразу оценил её прекрасные глаза. Чуть раскосые, чёрные как уголь, с блестящей роговицей и тонкими розовыми сосудиками, похожими на искусно сплетённую паутинку. Когда он впервые заговорил с Юми, то был приятно удивлён тому, как хорошо и грамотно она изъяснялась по-русски. Мягкий южнокорейский акцент и такая трогательная вежливость с самого первого дня пленили его восточную душу. Васиму всегда импонировали девушки умные и с характером.
Перед тем как встретить Юми, он силой утащил ноги от одной бесхребетной особы, которая во всём с ним соглашалась. Та пресытила его настолько, что он готов был лечь под поезд, лишь бы больше не терпеть её общество. Юми же была очень мягкой снаружи, но жёсткой внутри. Васим как-то сказал, что Юми — девушка-абрикос. Он всех девушек делил на два типа. Орешки — это те, кто твёрдый снаружи и мягкий внутри. Таких он не любил. А есть абрикосы, как Юми, — мягкие и нежные снаружи, а внутри — с твёрдой, шершавой косточкой. Именно с этой вежливой и мягкой улыбкой Юми в первый же день его отшила. Отступать Васим, конечно, не собирался. Наоборот, теперь он решил, что эта особа непременно станет его женщиной. Вопрос был только в том, сколько времени ему на это понадобится. Но Юми была непреклонна. Никакие подарки, цветы, конфеты, слова, записки, ухаживания и клятвы не сломили её сердца. Она оставалась любезной, весёлой, но холодной ко всем его ухаживаниям. Нет, вы только не подумайте, что она вообще воротила от него нос. Это отнюдь не так. Юми приятно проводила с ним время после библиотеки. Позволяла проводить её до остановки и даже разрешала ему угостить себя кофе. Но как только речь заходила о чём-то личном, она тут же твёрдо давала понять, что этот разговор ей не по душе. Васим просто извёлся. В течение года он перепробовал всё, но Юми не хотела ничего, кроме дружбы. Даже его новая машина ни на йоту не смягчила отношение этой девушки. Наверное, потому он и решил, что непременно женится на ней, когда она наконец сломается. А пока был согласен хотя бы на дружбу.
Ещё через год Васим настолько привык к Юми, что уже без всякого зазрения совести мог рассказывать ей о своих похождениях с девушками. Он делился подробностями, жаловался на очередную неудачу, хвастался новыми знакомствами и даже совершенно серьёзно просил у неё совета. Юми советов не жалела. Она спокойно выслушивала его бесконечные истории, иногда задавала пару вопросов, а потом совершенно невозмутимо объясняла, где, по её мнению, он снова поступил глупо. Никакой ревности. Ни раздражения, ни обиды, ни хотя бы малейшей тени недовольства на лице. И именно это порой сводило Васима с ума. Ему хотелось, чтобы она хоть однажды спросила, кто эта девушка. Хотелось заметить в её глазах тревогу, услышать в голосе досаду, поймать хотя бы крошечную ревность. Но Юми оставалась спокойной, словно речь шла не о нём, а о каком-то знакомом ей человеке, чья личная жизнь не имела к ней никакого отношения.
Иногда Васим специально рассказывал ей о какой-нибудь девушке чуть подробнее, чем было необходимо. Он даже мог приукрасить свои похождения, а потом украдкой наблюдал за Юми, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Но она лишь улыбалась.
— А что ты думаешь? — спрашивал он, стараясь говорить непринуждённо.
— Думаю, ты опять всё испортил.
И всё. Ни тени ревности.
«Неужели ей действительно всё равно? — мучился Васим. — Нет, она меня точно не любит. Клянусь, она меня не любит».
И от этой мысли ему становилось так досадно, что он сам не понимал, на кого больше злится — на неё или на себя. Порой ему хотелось встряхнуть её за плечи и спросить: «Ну хоть что-нибудь ты ко мне чувствуешь?»
Но вместо этого он продолжал изображать беззаботного друга, рассказывать ей о новых девушках и делать вид, будто его совершенно не волнует её равнодушие.
«Она у меня допрыгается, — думал он, глядя на её спокойное лицо. — Нет, клянусь, я женюсь на этой кривоножке». И, кажется, впервые в жизни Васим совершенно искренне не понимал, как добиться того, чтобы женщина сама захотела быть рядом с ним.
Целых шесть лет Юми протягивала ему свою тонкую белую ручку, слегка кланялась и уходила. И все эти шесть лет Васим мог любоваться ею только издали. Ближе вытянутой руки она его не подпускала ни за что. Ни улыбкой, ни взглядом, ни случайным прикосновением не давала ему даже маленькой надежды. А он ждал. Ждал, терпел и с каждым годом все сильнее увязал в этой своей невозможной любви. За это время Васим напрочь перестал интересоваться другими девушками. Они просто перестали для него существовать. Могли быть красивыми, нарядными, кокетливыми, могли строить ему глазки, смеяться рядом и всячески привлекать внимание — Васим этого будто не замечал. Все его внимание, все мысли и вся эта его несчастная влюбленная душа были заняты одной-единственной женщиной. Этой самой кривоножкой. Так он ласково называл ее про себя. Ему нравилось это странное прозвище. Наверное, потому, что оно было только его. Никто другой не знал, что за этой смешной «кривоножкой» скрывается женщина, из-за которой он способен был часами торчать в городской библиотеке, лишь бы увидеть, как она пройдет между огромными стелажами.
Когда же настало время Юми возвращаться на родину, Васим вдруг понял, что терять ему уже нечего. Шесть лет надежды, ожидания и несказанных слов подходили к концу. Еще немного — и она уедет. И тогда все его терпение, все эти годы, когда он довольствовался протянутой белой рукой и коротким поклоном, окажутся совершенно напрасными. Он сделал еще одну попытку. Но на этот раз сразу заговорил с ней о женитьбе. И тут произошло такое, чего бедный Васим никак не ожидал. Юми вдруг резко шагнула к нему, схватила за ворот рубахи и так встряхнула, что у него душа едва не выскочила из тела. Она смотрела на него совершенно серьезно и даже немного зло.
— Если ты только попробуешь мне изменить, — процедила она. — Я тебя сама придушу.
Вот так просто. Никаких нежных признаний. Никаких слез. Никаких красивых слов.
Васим едва не рухнул там же, где стоял. Бедный Васим. Он и сам себе никак не мог объяснить, как дошел до того, что решил жениться. Еще совсем недавно он вообще не понимал, зачем люди добровольно связывают себя браком. Зачем нужны эти обещания, совместный быт, бесконечные хлопоты и ответственность за другого человека? Разве нельзя просто любить? Зачем для этого обязательно жениться?
А теперь… Теперь он вдруг понял. Нет ничего лучше, чем связать свою жизнь с единственной женщиной, которая за шесть лет так и не позволила ему приблизиться к себе. С этой упрямой, странной, красивой кривоножкой, от которой он потерял голову еще Бог знает когда. И самое главное — он был этому безмерно счастлив. Настолько счастлив, что сам себе казался немного ненормальным. Ему хотелось жениться на ней немедленно. Вот прямо сейчас. Не откладывая ни на день. А лучше вообще ни на минуту. Потому что кто ее знает? Вдруг передумает? Вдруг утром проснется и решит, что погорячилась? Вдруг уедет обратно в свою Корею — и все, ищи ее потом, свищи. Нет уж. Такую женщину надо было брать в жены как можно скорее. Пока не сбежала.
В тот день Васим чуть не умер от счастья. Чуть было не лишился чувств прямо у нее на глазах. Весь побледнел, будто из него разом выпустили всю кровь. Перестал дышать и только смотрел на Юми широко раскрытыми глазами, никак не в силах поверить, что эта женщина действительно согласилась стать его женой. Губы у него стали белыми как полотно, руки — холодными как лед, а сердце колотилось так, будто он только что пробежал несколько километров. Юми все еще держала его за ворот. А он смотрел на нее и, впервые за шесть лет совершенно не понимал, что нужно говорить. Только одна мысль билась там, перекрывая все остальные: "Она согласилась." Юми согласилась выйти за него. И теперь оставалось только одно — каким-нибудь чудом не дать ей передумать.
— Поклянись мне! — требовательно сказала Юми.
— Юми… — наконец выдохнул он. — Я… Я клянусь тебе…
— Чем?
— Всем, чем хочешь! — выпалил Васим, а потом, словно только сейчас до него по-настоящему дошел смысл ее слов, уставился на нее еще шире раскрытыми глазами. — Но подожди… Ты действительно согласилась? То есть… вот прямо так? Ты правда пойдешь за меня? Прямо вот так и выйдешь за меня? Нет-нет, я не это хотел сказать! Конечно, пойдешь! Конечно! Я просто… я просто хочу убедиться, что мне это не снится.
В тот момент он действительно был самым счастливым человеком на свете. Он еще несколько раз пытался что-то сказать, но слова путались, перескакивали одно через другое и никак не хотели складываться в нормальные предложения. Юми отпустила его ворот, поправила смятую рубаху и чуть заметно улынулась. А Васим еще долго стоял перед ней совершенно ошалевший от радости, с бешено колотящимся сердцем и таким выражением лица, будто ему только что сообщили, что он выиграл целую жизнь.
К слову, родители Васима этот брак не одобрили. Но к тому времени он уже работал молодым специалистом в глазной клинике, а Юми преподавала в университете корейский язык. Так что больше зависеть от родительских денег им не приходилось. Они поженились и зажили счастливо. А через девять месяцев Васим стоял на этих самых больничных ступеньках — правда, тогда, в 1999 году, они были из обычного серого бетона, — нарядный, взволнованный и с огромным букетом в руках. Юми вышла на свет Божий бледная, тонкая, сжимая в руках теплый сверток. У них родилась девочка. Всего два килограмма восемьсот граммов. Крошечная, розовенькая, с опухшими веками, носиком-пуговкой и пушистыми колечками на макушке. Васим взял ее на руки — и с этого дня напрочь потерял себя. Теперь он был не доктор Васим, не тот красавчик, которым когда-то сводил с ума девушек, и даже не влюбленный муж. Теперь он был только отцом этой малышки.
— Эй, мелкотня, — ворковал он с ней дни напролет. — Ты папу до инфаркта доведешь. Как можно быть такой милашкой?
Если бы ему не нужно было ходить на работу или хотя бы изредка отлучаться по нужде, он, наверное, целыми днями не выпускал бы ее из рук. Он назвал ее Ясминой. И с этим именем вставал, с ним же ложился. На это имя готов был молиться и этим именем божиться. Всей своей горячей ливанской натурой он проникся любовью к своей кровиночке. Даже дежурств на работе стал брать меньше, лишь бы проводить больше времени со своей маленькой принцессой. Он любил в ней все. Но особенно — ее темные, густые ливанские кудри. Эти волосы она унаследовала от него. И Васим буквально расплывался, как блин на сковороде, когда она взмахивала головой, а пружинки ее волос задорно подпрыгивали, играли и рассыпались по плечам.
Сразу скажу, родственники Васима даже близко не хотели признавать полукровку. А у Юми родственников и вовсе не осталось. Но молодых и амбициозных супругов это мало волновало. Они сами растили малышку, окружая ее любовью и заботой. Васим бесконечно баловал дочь, а Юми, хоть и была строга, тоже не отказывала себе в удовольствии иногда потворствовать своей кудрявой малышке. Я бы и сам не отказал себе в удовольствии понаблюдать за шалостями Ясмины, порадоваться ее первым шагам, первому выпавшему молочному зубику. И хотя собственного характера я пока еще совсем не знаю, все же без лишней скромности могу сказать: манеры у меня, кажется, имеются. Поэтому не стану задерживать вас на подобных мелочах даже ради собственного любопытства. В конце концов, прошлое важно мне лишь для одного — чтобы понять, почему в то теплое августовское утро я оказался на ступеньках городской больницы совершенно невидимый и неосязаемый. Почему за мной никто не пришел. И что мне теперь делать на этой земле? Чтобы разобраться в этом, мы с вами уже успели поприсутствовать при выписке Ясмины и Юми из роддома. Немного побывали в 1992 году — в городской библиотеке, где произошла первая трогательная встреча Юми и Васима. Бегло пролистали шесть лет их учебы. Побывали на их скромной свадьбе в 1998 году, на которой присутствовали общие друзья, а из родственников приехал лишь родной брат Васима — Вазир. Он жил и работал в Москве уже шестнадцатый год. Имел жену, двух сыновей и порядочную кучу любовниц. Вазир был человеком либеральных взглядов и потому, в отличие от религиозных родителей, к женитьбе брата на азиатке отнесся вполне спокойно.
После свадьбы Юми почти сразу забеременела и в мае следующего года родила здоровую девочку. Хранитель Ясмины посоветовал мне заглянуть еще в несколько отрезков ее жизни, где, по его мнению, произошли самые важные события. С хранителями спорить нет смысла. Народ они умный, хоть и слегка высокомерный. А у Ясмины хранитель оказался какой-то измученный, уставший, раздражительный, дерганый. Мы познакомились с ним на тех же мраморных ступеньках. Он сам подсел ко мне сразу после того, как удалился проводник.
— Кого теперь ждешь? — спросил он меня.
— Никого. Не знаю.
— Не жди. Не придут, — ответил он тут же. — За такими, как ты, сразу не приходят.
Я хотел было спросить, что же нужно сделать, чтобы за мной пришли, и почему именно за такими, как я, не приходят сразу, но хранитель лишь усмехнулся и бегло ответил;
— Это от тебя не зависит.
Потом мы оказались в светлой одиночной палате. Там я впервые увидел Ясмину. Она сидела бледная, кусая сухие, потрескавшиеся губы землистого цвета. Ей было около четырнадцати лет, но я сразу узнал ее по длинным, роскошным кудрявым волосам — тем самым, от которых Васим был без ума с самого ее рождения. Рядом сидел Васим и смотрел на нее сухими глазами, наполненными одновременно печалью и гневом. Затем в палату внесли какой-то синий сверток и положили рядом с Ясминой. Мне почему-то показалось, что я уже где-то его видел. Любопытство и тревога начали распирать меня в тот самый момент, когда хранитель вытолкнул меня из палаты, бросив, что об этом я узнаю чуть позже. Думаю, это правильно. Надо все-таки как-то по порядку вести повествование, хотя у меня с этим, как вы уже сами видите, получается не особенно хорошо.
Так вот, хранитель дал мне три путевки в прошлое Ясмины и одну короткую экскурсию по жизни ее родителей. Итак, экскурсию мы уже прошли, так что этот пункт можно вычеркнуть. Дальше мы бегло побывали в ее раннем детстве. Там я не заметил ничего особенного. Просто любящие родители и шумная, озорная Ясмина, привыкшая получать все по первому надуванию губ.
Дальше у нас по списку 2004 год.

Светлый спортивный зал с высокими потолками был разделён на две части крупной сеткой. С правой стороны тренировались баскетболисты, а по другую сторону проходили занятия по художественной гимнастике. Младшую группу стабильно посещали девять девочек. Вид спорта был дорогостоящим, и далеко не каждые родители могли позволить своему ребёнку подобное увлечение. Тренировки у младшей группы проходили после обеда и длились без малого четыре часа. Главного тренера звали Нина Степановна — женщина средних лет, советской закалки. Невысокая, пухлая, с редкими серыми прядями на макушке, уложенными в короткую мальчишескую стрижку. Её фигура уже давно утратила девичью лёгкость, но в движениях всё ещё сохранялась привычная собранность человека, который когда-то каждый день проводил в спортивном зале. Она ходила быстро, не делая лишних движений, и даже простое замечание умела произнести так, что девочки мгновенно выпрямляли спины и переставали перешёптываться. Лицо, лишённое чёткого контура, выглядело приветливым, и даже чуть добродушным, если смотреть на него мельком. Но стоило задержать взгляд чуть дольше, как это первое впечатление исчезало. Чуть напряжённые линии бровей, складки у переносицы и короткие морщинки, расходившиеся от уголков губ, словно лучи, выдавали характер твёрдый и непреклонный. Нина Степановна могла улыбнуться, похвалить девочку, поправить ей выбившуюся прядь или поправить положение руки — но даже в этих простых жестах чувствовалась требовательность.
Нина Степановна сама в молодости была мастером спорта по спортивной гимнастике. Когда-то она была совсем другой — лёгкой, гибкой, выносливой и до фанатизма влюблённой в спорт. Только незапланированная беременность не позволила ей дойти до главной цели и стать чемпионкой России. Эту несбывшуюся мечту она никогда не выставляла напоказ, но и забыть её, кажется, так и не смогла. Теперь же она была заслуженным тренером. В этом году ей исполнилось пятьдесят шесть лет. И хотя фигура её со временем слегка округлилась, а спина будто ещё больше приосанилась, но даже издали в ней угадывалась спортивная выправка. Расправленные плечи, вздёрнутый подбородок, жёсткая, уверенная поступь — всё это резко отличало её от обычных женщин её возраста. Нина Степановна могла долго стоять у края ковра, сложив руки на груди, и молча наблюдать за девочками. Она внимательно следила за выполнением упражнений, замечая малейшие ошибки в технике и сразу отмечая, кому нужно поправить положение корпуса, вытянуть носок или точнее выполнить элемент. Она хорошо знала возможности каждой воспитанницы и потому всегда смотрела не только на результат упражнения, но и на то, как девочка к нему приходит. Для Нины Степановны было важно, чтобы гимнастка не просто запоминала движения, а постепенно училась чувствовать своё тело и понимать, что именно от неё требуется.
К Нине Степановне-то и попала наша Ясмина. Увидев рядом с девочкой высокую, худощавую Юми, тренер сразу отметила для себя, что у Ясмины есть все внешние данные, необходимые для этого вида спорта. Многие тренеры обращают внимание и на телосложение родителей, ведь по маленькому, ещё не сформировавшемуся ребёнку бывает трудно понять, каким станет его тело с возрастом и какими физическими возможностями он будет обладать.
Уже в первый месяц Ясмина успела показать, что пришла сюда не просто заниматься. Она оказалась упорной, старательной и удивительно терпеливой для своего возраста. В ней, как и во многих детях, жило вполне здоровое желание быть лучше других, а значит, и не уступать, если рядом появлялся достойный соперник. И такой соперник в группе уже был. Ещё до прихода Ясмины здесь сложилась своя маленькая иерархия, а на её вершине находилась Диана. Так звали самую гибкую, артистичную, и прыгучую девочку. Светловолосая, румяная гимнастка, привыкшая к всеобщей похвале и вниманию, с первого дня не собиралась уступать свою позицию и старалась быть лучшей во всём. Но пришла Ясмина — и расстановка сил тут же изменилась. Васим с детства вбил дочери в голову, что она в этом мире настоящая королева и куда бы ни пришла, все должны это увидеть и с этим считаться. Ясмина быстро дала понять остальным девочкам, кто здесь главный: кто самый красивый, гибкий, прыгучий, харизматичный — и вообще кто настоящая королева ковра. Бедная Диана билась из последних сил, пытаясь удержаться на своём шатком престоле. Но не тут-то было. Ясмина уже на второй неделе тренировок оставила соперницу далеко позади.
Пока девочки были ещё маленькими, основное внимание уделяли гибкости и общей физической подготовке. Чуть позже к ним на занятия стал приходить хореограф. А ещё через пару лет Ясмина впервые взяла в руки свой первый предмет. Это был упругий, лёгкий мяч, напоминавший отполированный жемчуг. Васим не жалел денег, поэтому у Ясмины были самые красивые предметы и самые яркие костюмы. На первом выступлении в Доме офицеров она сияла, словно тщательно огранённый самородок. После этого ни у кого уже не осталось сомнений: у девочки был настоящий, неоспоримый талант. Тренер, приехавший из Северной столицы, тоже не стал скрывать своего мнения. Он бесспорно отметил: если с девочкой заниматься упорно и грамотно, то вполне возможно, что со временем она выйдет на уровень больших соревнований.
— Может быть, из неё даже вырастет настоящая чемпионка. Кто знает, — развела руками Нина Степановна, обращаясь к Васиму после её первого выступления.
Васим отнёсся к этим словам чрезвычайно серьёзно. Они с Юми жили хоть и не богато, но острой нужды не испытывали. Однако стоило Васиму узнать о перспективах своей любимицы, как он без зазрения совести принялся обзванивать родственников в Ливане. Его богатые, но обиженные родители сначала даже слышать ничего не хотели. Однако Васим не привык сдаваться. Он собрал небольшую дорожную сумку и отправился на родину. О чём они там говорили, что пришлось пережить его родителям, а может, и самому Васиму, — одному Богу известно. Но домой он вернулся с деньгами и твёрдым зароком больше никогда не появляться на глазах у родного отца.
Ясмина, помимо художественной гимнастики, как и все дети, посещала школу. И здесь она тоже сумела проявить себя — стала первой и лучшей ученицей года. Казалось, ей было мало одного только успеха в спорте. Она стремилась быть первой во всем, за что бы ни бралась. Вы, наверное, подумали, что Юми и Васим целыми днями стоят над ней и вбивают ей в голову, что нужно усердно учиться и тренироваться? Нет, отнюдь. Никто не заставлял Ясмину. Она сама была готова пойти на все, лишь бы выделиться, отличиться, оказаться впереди остальных. Она должна быть самой умной, самой красивой, самой гибкой и самой сильной. На меньшее она просто не соглашалась. За этой детской целеустремленностью и ранней амбициозностью уже начинали проступать другие черты — явный эгоцентризм, строптивость, самовольство, болезненное самолюбование. Ясмина не уступала никому и ни в чем. Она привыкла побеждать и постепенно привыкала к тому, что ее желания должны исполняться. Дома ее слово все чаще оказывалось последним. Юми это видела и частенько бранила дочь, всеми силами стараясь привить ей уважение к другим людям, научить считаться с чужими чувствами и хотя бы иногда уступать. Но Васим неизменно вставал на сторону дочери. Он брал все в свои руки и делал так, как считал правильным.
— Не надо ей указывать, что делать. Она у нас умная, сама решит! — повышая голос, говорил Васим своей кроткой жене.
Разговоры эти нередко происходили в присутствии Ясмины, и девочка тут же наматывала каждое слово себе на ус. Она давно поняла главное: папа всегда на ее стороне, что бы она ни сделала. Если Юми что-то запрещала, Ясмина больше не спорила с матерью. Она просто шла к Васиму и жаловалась.
— Пусть поест сладкое. Тебе что, жалко? — парировал Васим. — Она и так у нас худышка.
— Нет. Пусть сначала суп поест, — безуспешно пыталась отстоять свою позицию Юми.
— Дай ей, я тебе сказал. Ясмина, где мама прячет конфеты?
Надув хорошенькие губки, Ясмина указывала пальцем на верхний комод, и Васим тут же доставал оттуда заветное лакомство.
В другой раз она могла увидеть в магазине игрушку, которая ей понравилась.
— Купи ты ей этого медведя! — требовательно говорил Васим жене.
— Мы не можем сейчас этого себе позволить, — возмущалась Юми.
— Сколько стоит?
А потом Васим шел к своим коллегам и занимал деньги до следующей зарплаты. Для него это было проявлением любви. Он хотел, чтобы у дочери было все самое лучшее, чтобы она ни в чем не нуждалась и никогда не чувствовала себя хуже других. Но сам того не замечая, он постепенно приучал ее к другому: если чего-то хочется, нужно просто добиться своего. А если кто-то встает на пути — найти того, кто поможет обойти препятствие. Порой ночью Ясмина пробиралась в коридор и, затаившись за дверью, слышала, как мама с папой ссорятся.
— Ты ее испортишь, — всхлипывала Юми. — Она уже сейчас ни о ком не думает. Только о себе. Ты только посмотри, как она обращается с другими ребятами в школе.
— Ты меня послушай. Сначала послушай, — твердо звучал голос Васима. — Ты что, будешь слушать этих неудачников-учителей? Они все просто ограниченные и глупые. Им кажется, что все дети в школе должны быть одинаковыми. Делают из детей инкубаторы, чтобы потом ими было легко управлять и манипулировать.
Он говорил убежденно, не сомневаясь в собственной правоте.
— У нас Ясмина умная. Она такого не позволит.
— Ты слышал, что сказала Нина Степановна? — не унималась Юми. — Ясмина на прошлой тренировке оскорбила Диану. И знаешь почему? У Дианы, видите ли, обруч оказался красивее. Ясмина при всех высмеяла девочку в раздевалке, сказала, что у нее ноги как копыта...
— А что там за обруч такой? Разве у Ясмины плохой обруч? Мы ведь ей из Москвы его заказывали.
— Ты меня слышишь? При чем тут обруч? Я говорю тебе, что она ни за что обидела девочку. Диана — не менее талантливая гимнастка. Ясмина не умеет дружить. Она дерзкая и грубая. Если так дальше пойдет, то она...
— Ты успокойся сначала, — не снижая тона, протянул Васим в своей ливанской манере. — Видел я эту Диану. Ноги у нее действительно как у лошади. И наша дочь в этом не виновата. Все претензии к родителям той девочки.
Юми на мгновение замолчала, будто не поверила собственным ушам.
— А то, что Ясмина так сказала, — продолжил Васим, — еще раз доказывает, что она не такая лицемерка, как все эти девчата. Она честная. Говорит то, что думает.
За дверью стояла Ясмина и слушала, затаив дыхание. Она не понимала тогда, что отец не просто защищает ее. Он объясняет ей, почему она имеет право быть такой. И каждое его слово ложилось в нее глубже, чем любые наставления матери.
— Нина Степановна этим очень недовольна, — Юми попробовала зайти с другой стороны. — Она сказала, что спортсменке мало иметь талант. Нужно иметь еще и хорошие манеры. А так это никуда не годится. Она так и сказала: «Я расту спортсменов, а не клуш в птичнике». Через два месяца будет отбор на региональные соревнования. Перед этим только пять девочек поедут в Москву на восемь недель, чтобы пройти обучение у лучших тренеров России. Нина Степановна, хоть и понимает, что Ясмина сильная гимнастка, все равно сомневается. Потому что наша дочь всем дерзит. Даже тренеру умудряется перечить. Так что потом не разводи руками, когда наша дочь останется за бортом из-за своего противного языка.
— Только пусть попробует не взять Ясмину, — остервенело взревел Васим. — Я ей потом устрою.
— Еще хуже сделаешь.
— Ты не переживай. Все в этом мире покупается.
— Нина Степановна даже близко не возьмет денег. Она честная и принципиальная женщина. Если ты ей такое предложишь, она сочтет это оскорблением и вообще попросит нас уйти в другую школу. А ты сам понимаешь, что в других школах нет такой подготовки.
— Так, ты сначала успокойся, — уже более холодным тоном произнес Васим. — Нечего тут разводить панику. Все можно уладить. Хватит… Все. Не надо плакать. Я все улажу. Хорошо? Я обещаю. Я поговорю с Ясминой. Клянусь тебе, поговорю.
Скорее всего, именно в тот вечер Ясмина в своей детской головке сделала нехитрое умозаключение: мама защищает Диану — значит, она плохая. Папа всегда на ее стороне — значит, хороший. После этого случая Ясмина стала намеренно игнорировать мать. Если ей что-нибудь было нужно, она больше не просила Юми — прямиком шла к Васиму. Она доверяла только ему. Папа никогда не будет ее ругать. Не откажет, если она захочет очередную новую куклу. И уж точно не станет защищать эту лошадь Диану. Мама же… Мама какая-то злая. Ничего не понимает. Ей бы только побраниться, как старой женщине.
Однажды зимой Ясмина простудилась, и врач назначил ей пять уколов. Услышав об этом, девочка закатила настоящую истерику. Топала ногами, кричала, задерживала дыхание, закатывала глаза и так натурально изображала мучения, будто ее действительно собирались подвергнуть какой-то страшной пытке. Васим даже повелся на этот спектакль.
— Ты что, не видишь, ей плохо?! — кинулся он к задыхающейся дочке. — Если что-нибудь с ней сейчас случится, я тебя лично придушу, — злобно прошипел он жене.
И если бы Васим был внимательнее, он непременно заметил бы, как его маленькая дочь по-змеиному сверкнула глазами. Всего несколько секунд. Но Юми это заметила. Ясмина только что рыдала, задыхалась, билась в истерике, а теперь вдруг замолчала. Лицо ее стало спокойным. Она посмотрела на отца, убедилась, что тот на ее стороне, и медленно перевела взгляд на мать. И Юми увидела глаза дочери. Холодные. Жесткие. Без детского страха. В них не осталось ни слез, ни боли. Только злорадство и молчаливый вызов. По спине Юми пробежал холодок. Она сама не поняла, почему вдруг испугалась. Перед ней стояла ее дочь — маленькая, еще совсем ребенок. Та самая девочка, которую она любила, обнимала, укладывала спать. Но взгляд Ясмины заставил ее отступить на полшага. Юми тут же отвернулась, словно хотела избавиться от этого ощущения. Не получилось. Внутри уже родился страх. Я тогда впервые прочитал чужие мысли. Мысль Юми была короткой: «На меня смотрит само исчадие ада». Она сама испугалась этих слов. Испугалась того, что увидела в глазах дочери, и еще сильнее — собственной мысли.
Но она появилась. А я уже знал: мысли, однажды возникшие в человеческом сознании, не исчезают бесследно. Вы, наверное, удивитесь, но, оказывается, мысли могут иметь форму, цвет и даже запах. Отдельные слова я тоже могу видеть, но для меня они не представляют особого интереса. А вы когда-нибудь задумывались над тем, что слова и мысли — это как раз то, что связывает нас с духовным миром?
Можете мне не верить, но в духовном мире слова и мысли имеют свой вес и направление. Я до сих пор не знаю, как именно это работает. Не знаю, почему одна мысль остается легким, почти невидимым облаком, а другая способна обрести такую плотность, что ее буквально можно потрогать. Но одно я могу сказать точно: духовный и реальный мир пронизывают друг друга и переплетаются, словно тончайшая паутина. И все события начинаются гораздо раньше — там, где человеческий глаз ничего не видит. Так что прежде чем что-то случается в реальном мире, это сначала происходит в духовном. Случай с Юми как раз это и доказывает. Знаете, о чем Юми подумала, когда увидела эти холодные, жестокие глаза Ясмины? Она впервые решила, что должна бежать из этой семьи. Что больше нет ей места рядом с мужем и дочерью. Мысль эта поначалу качалась над ее головой, как пустой перевернутый гамак, — бездомная, бесформенная, еще не ставшая решением. А потом медленно вошла в нее, как семя в мягкую почву. И осталась там.
Юми положила на стол шприцы, ампулы и спокойно сказала:
— Скажи своей дочери…
Вот именно на эти слова я хотел бы обратить ваше внимание. Некоторые слова вылетают из уст, как легкие мячики. Некоторые разлетаются брызгами воды. Другие стелются по воздуху мягким ковром, почти не оставляя после себя следа. Но начальная фраза Юми была совсем другой. Она была подобна шипастым камням. Эти слова выкатились из ее уст, несколько раз ударились об пол и глубоко залегли в сердце Ясмины, которая к тому моменту уже перестала притворяться умирающей. Она ясно и отчетливо услышала: «Своей дочери». И только еще больше утвердилась в том, что мама отказалась от нее уже очень давно. Для взрослого человека это была всего лишь фраза. Для ребенка — приговор.
А Юми тем временем продолжила:
— Скажи своей дочери, что если она не будет получать уколы, то еще целый месяц не сможет ходить на тренировки. Так врач сказал.
Ясмина тут же сообразила своей курчавой головкой: если она будет целый месяц сидеть дома, Диана все это время будет лидером в их группе. Диана будет лучшей гимнасткой целый месяц. Нет. Ясмина не могла позволить этому случиться. Она лучшая. И все — всегда — должны об этом помнить. Поэтому девочка мгновенно стерла с лица страдальческое выражение и, надув губы, пробормотала:
— Тогда пусть папа делает мне укол. Он не больно делает.
Юми только пожала плечами и вышла. Через пять минут на кухню ворвался Васим. Он выглядел так, будто за эти пять минут успел пережить не одну трагедию.
— Ты мне поверь. Я клянусь тебе, — задыхаясь, говорил он. — Я даже представить не могу, что ей будут делать укол. Мне самому на этот шприц смотреть страшно. Я тебя умоляю. Придумай что-нибудь. Давай скажем, что… Или как-нибудь провернем это дело. Ты ведь не бросишь меня в эту минуту?


Юми была то ли слишком доброй, то ли слабохарактерной. А может быть, это жизнь с Васимом и Ясминой сделала ее такой. Ведь раньше она была очень сильной и принципиальной. Стоит только вспомнить, как она не уступала Васиму целых шесть лет, когда он пытался за ней ухаживать. Сейчас она уже растеряла былой лоск и достоинство. Выглядела она измученной и подавленной. Сейчас ей будто бы было все равно. Она уже даже не находила в себе сил бороться с обстоятельствами или даже с собой. Скрутив очередное кухонное полотенце в плотный рулетик, она помыла руки и направилась в комнату Ясмины.

— Мама только наберет лекарство в шприц, — сказал Васим бледными, сухими губами. — А то папа не умеет. Ты пока ложись.

Ясмина послушно легла лицом вниз и стянула с себя колготки. Юми взяла двухкубовый шприц, две ампулы, ватный шарик, пузырь со спиртом и присела на край кровати Ясмины.

Девочка тут же обернулась и решительно заявила:

— Нет, я хочу, чтобы папа делал мне укол. Мама больно делает.

— Мама тебе даже ни разу не сделала ни один укол, — произнесла Юми. — Откуда ты знаешь?

— Я знаю, — обиженно ответила Ясмина.

— Не переживай, дочь, — сказал Васим, присаживаясь на колени рядом с кроватью. — Мама сейчас наберет лекарство, а я сделаю тебе укол. Конечно же, папа сделает тебе не больно.

Звучно щелкнули ампулы, и Юми ловко наполнила шприц. Васим смочил ватку спиртом и взял из рук Юми наполненный шприц с обнаженной иглой. У него руки задрожали, и пот на лбу выступил прозрачными бусинами, едва он коснулся поршня.

— Вот, доченька, — сказала он, сжимая в одной руке ватку, в другой наполненный шприц. — Папа сейчас тебе будет делать укол. Ляг ровно и смотри в другую сторону. Тогда будет не так больно.

Ясмина послушно уткнулась лицом в подушку и выпрямилась. В эту секунду Юми расторопно провернула всю эту незаметную процедуру, от которой у Васима перед глазами замелькали мушки. Кажется, ему было больнее, чем Ясмине. После этого Юми обратно всучила Васиму пустой шприц.

— Вот видишь, — сказала Ясмина, довольно отрывая лицо от подушки и натягивая колготки, — папа делает совсем не больно. Я даже не почувствовала.

Васим положил шприц в лоток и дрожащими пальцами провел по кудрям дочери. Еще немного, и он лишился бы сознания.

— Юми, сделай мне, пожалуйста, чай, — сдерживая дрожь, попросил он.

Вы себе можете это представить? Взрослый мужчина, высокий и крепкий, врач к тому же. А чуть было не потерял рассудок из-за того, что увидел, как дочери сделали обычный укол в ягодичную мышцу.

Можно было бы даже над этим позабавиться, если бы не Юми. Она вышла из спальни еще более удрученная, чем вошла в нее. Я видел, как она рассасывает в своей голове одну и ту же мысль: «Я здесь лишняя».

Если бы я мог плакать, то непременно бы проронил несколько слезинок. Так мне стало жаль Юми. Окутанная одиночеством, она прошлась по коридору и заперлась в ванной. В эту же секунду появилась тень хранителя. Это ангел Юми. Он также прошелся по коридору и просочился в запертую дверь.

— Как ты думаешь, что она там делает? — внезапно раздался голос рядом со мной.

От неожиданности я подпрыгнул на месте.

Это был хранитель Ясмины. Он уже не в первый раз вот так появляется: неожиданно и ниоткуда.

— Не знаю, — ответил я.

— Таблеток хочет наглотаться, — спокойно ответил хранитель Ясмины.

— Как?! — встрепенулся я. — Она что, умрет? Как же так?

— Не переживай. В этом мире все рано или поздно умирают. Но Юми сейчас не умрет. Видел, кто за ней последовал? Если сейчас было бы ее время, то за ней бы другой пришел. А так просто хранитель ее прибыл.

— Значит, она сейчас не умрет?

— Сейчас нет. У нее будет другая смерть.

— А какая?

Ангел бросил на меня усмешливый взгляд.

— Много будешь знать — в рай не попадешь.

— Правда?

— Нет, — сипло рассмеялся хранитель Ясмины. — В рай люди попадают не поэтому.

— А кто может попасть в рай? Я когда-нибудь там окажусь? А почему за мной никто не приходит? Или я тоже чей-то ангел? Почему ты показываешь мне жизнь именно этой семьи?..

— Полегче с вопросами, — отрезал ангел. — Ты все узнаешь в свое время.

— Но я уже не хочу смотреть на все это. Меня твоя хранимая Ясмина уже выводит из себя. Ты видишь, как она себя ведет. Наглая, дерзкая, невоспитанная. Она над всеми превозносится. Изводит Юми истериками, настраивает Васима против нее. Обращается с другими, будто бы они собаки. Почему ты ничего не делаешь? Ты ведь приставлен к ней, чтобы охранять.

— Вот именно. Я рядом с Ясминой, чтобы охранять. То есть чтобы она не ушла из этого мира раньше положенного срока. Раньше того, как она выполнит свое предназначение на этой земле. Я хранитель, а не воспитатель. Так что нечего меня этим попрекать. Все претензии к ее родителям.

— Васим — настоящий урод, — выругался я.

— Спокойно, молодой человек. Это вина не только ее отца.

— А чья же еще? — едва сдерживая себя, выпалил я.

— Васим так себя ведет, потому что в его сердце кроется глубокая рана. Ему больно от того, что его родители отказались от него. Более того, они не признали Ясмину своей внучкой. Потому он так себя ведет. Васим хочет компенсировать недостаток любви со стороны бабушки и дедушки. А еще потому, что всякий раз хочет себе доказать, что он не такой, как его родители. Он будет любить и лелеять свою дочь и никогда не откажется от нее, как поступили с ним его мама и папа. Думаешь, из раненого сердца легко выудить здоровые поступки? Так что нечего упрекать Васима в этом.

— Тогда это родители во всем виноваты! — не унимался я.

— Ты бы не брался вообще никого судить, — урезонил меня хранитель. — Чтобы понять действия родителей Васима, тебе придется копнуть и в их прошлое. И так до бесконечности. Так что успокойся. Люди в этом мире больны, и не нам их судить.

В эту секунду дверь в ванной открылась и на пороге появилась Юми. Бледная, измученная, с раскрасневшимися глазами, но живая. Она прошла мимо нас, зашла на кухню и принялась заваривать чай для Васима. Позади Юми все еще стоял ее хранитель.

— Ты в порядке, Зифон? — обратился хранитель Ясмины к ангелу за спиной Юми.

— Как видишь, — ответил Зифон. — Справился с первой попытки.

— С первой? А это как? — удивился я.

— А это тот самый? — спросил Зифон, кивнув в мою сторону.

— Тот самый. Любопытный такой, — последовал ответ.

— Извините, вы обо мне говорите? Я еще как бы тут, — негодующе выпалил я.

— Держись, Раф. Все у тебя получится, — дружески улыбнулся Зифон и куда-то испарился.

— Раф? У тебя есть имя? — спросил я.

Раф протянул глубокий выдох и устало повернулся в мою сторону.

— Вы, люди, — странный народ. Думаете, что только у вас есть имена? Мало того что вы получили великое поручение от Всевышнего, так еще и превозноситесь над нами…

— То есть это как? — перебил его я. — Значит, я из людей? А что за великое поручение?

— Так, все, — скомканно выпалил Раф. — На сегодня у меня больше нет дел.

— Подожди! А меня-то как зовут? — выплеснул я вдогонку.

Ответа не последовало. Итак, я снова остался один. Я так понимаю, здесь мне больше смотреть нечего. Поэтому мы отравимся в следующий отрезок жизни Ясмины.