Письма на чердаке

Повесть о человеке, который выживает в боли, одиночестве и отчаянии — и всё же выбирает быть рядом: с ребёнком, которого не может полюбить в общепринятом понимании этого слова, но не бросает; с женой, с которой они давно не говорят, но которая всё ещё дышит рядом; с Богом, который молчит, но тоже рядом; и с самим собой.

Это не роман о чудесном исцелении. Это — молитва из шрамов: о силе в немощи, о вере в неверии, о мужчине, который поднимается на чердак, потому что боится упустить последнее, и находит тетрадь женщины с её молитвами и признаниями, которая говорит: "Я почти ненавижу его… но люблю больше всего на свете".

Это книга о том, что даже в самом глубоком аду можно сказать: "Сегодня — да!"


Глава 1. Овца.
-Интересно, как же еще нужно устать, чтобы Бог сказал – достаточно?   
-Ты что-то сказала, Жень? – не отвлекаясь от дороги, спрашивает Никита.
Она повторяет. Он продолжает ехать, изредка бросая взгляд на навигатор. Скоро будут на месте.
-Это был риторический вопрос? Кто ж на него ответит? Да и ты вроде никогда особой верой не отличалась. Что вдруг?
-Да потому, что я уже не знаю, что спросить и что сказать. Я устала. От всего. От того, что ничего не получается, сколько бы не вкладывались. От того, что я не понимаю Сашу, от его поведения, от того, что я бьюсь, а результаты крупицы, от этих косых взглядов прохожих и соседей. От этих бесконечных вопросов “А как ваш мальчик?”, “А что говорят врачи?”, “О, молодцы, что занимаетесь! А прогресс то есть?” Да нет никакого прогресса, и что дальше нам теперь?
-Женя, мы сейчас за городом, и связь здесь не такая хорошая, навигатор постоянно ерунду выдает, я с трудом по карте пытаюсь вспомнить, где будет нужный поворот. Прости, но не до философии сейчас. Мы кажется, мы и сняли на лето этот дом, чтобы отдохнуть с Сашей от всего этого, чтобы никого не видеть. Я сам уже ничего не понимаю. Меня сейчас больше волнует вопрос, насколько там стабилен Интернет, чтобы я мог работать. Хозяева обещали, что да, но кто их знает.
- Никит, а тебя, кроме работы, что-то еще волнует в этой жизни?
Никита напрягся. “По ходу она опять поругаться хочет. Что ей опять не хватает? Деньги, видимо, не я зарабатываю, а они сами  волшебным образом на картах появляются.”
-Например? – спрашивает он.
-То, как я устала с Сашей, то как я занимаюсь с ним, а он почти не говорит, как меня достали подруги своими детьми, какие они у них молодцы и уже по слогам читают, а Саша только в 6 лет еле фразу из трех слов сказать может и до двух считает с трудом, его бесконечные истерики, как я вся хожу покусанная и поцарапанная, потому что он не понимает слова “Нет”. Как в дальнейшем его обучать, в какую его школу возьмут?
-Жень, а для чего я работаю? А откуда мы берем деньги, чтобы оплачивать все его развивашки? А ты не думала, что, если я молчу и не плачу тут с тобой, это не значит, что меня не беспокоит Саша и его будущее.
Он не кричит, но тон уже повышен. “А что от него еще можно было ожидать?” - с комом в горле думает она.
-Зачем ты так сразу?- все, что она может сказать.
-Я тебя понимаю, но ты и меня пойми. Мы работаем над одной проблемой, только каждый как может.
-Я вообще не знаю, была ли эта идея снимать этот дом хорошей. А вдруг мы не справимся на новом месте, где для Саши все незнакомое, вдруг мы нарушим всю его стереотипность. Ему же тяжело, когда что-то не по плану.
-Ну попробовать же можно. Ну в крайнем случае, бросим все и вернемся в город.
-Наверное... Я уже ничего не знаю…
-А между прочим, кажется, мы уже на месте. Да, это тот дом как раз. Теперь наш на два месяца. Ключи от ворот, кажется, у тебя. Открой, пожалуйста, Жень, я заеду.
И, помолчав пару секунд, добавил.
-И да, кстати, возвращаясь к вышесказанному. Секса…нормального давно не видел.
Она замерла от неожиданности.
-Что?
-Ну не знаю. Просто факт. Я ни к тому, что мне надо прямо сейчас. Но вообще. Подумай просто.
Женя не знает, что ответить, на такое и выходит из машины. Саша в детском кресле на заднем сидении начал беспокоиться. Он мало говорил к своим шести годам. Только начинает повторять, постепенно переходя на крик “Мама…Мама”.
-Сынок, мама не ушла никуда, вон, видишь, она, - попытался успокоить сына Никита. Сейчас нам ворота откроет, и каааак заедем!
Никита старается максимально эмоционально и весело говорить с сыном, но тщетно…Истерика уже в процессе. Да что ж делать теперь?
-Саша, не плачь, вот она, вот же.
Да что ж она все ковыряется с этим замком, что там так долго открывать можно?
Никита опустил водительское стекло.
-Жень, ну чего?
-Никит, не получается у меня ничего. Ключ вставляю, и не крутится, ни туда и ни сюда.
-Да, ёлки зеленые…Что же мне с вами делать? Саша, замолчи! – отчаянно рявкнул Никита. Саша тем временем уже колотил ногами в кресло отца.
-Что ты на него кричишь? Он же болен, не понимает.
-Ага, а ты на него никогда не орешь, можно подумать, самая терпеливая?
-И что, мы теперь половыми органами меряться будем?
-Да ну тебя. Иди сядь за руль, заезжай сама. И ребенка успокой.
-Ага, ты его довел, а мне теперь успокаивать. Да и не умею я на твоей машине ездить, габаритов не чувствую.
- Все, как везде. Давай садись быстрее уже.
Женя подбегает к машине и первое, что пытается сделать, это обнять Сашу, но тот отталкивает её руками.
-Саша, Саша, малыш, успокойся. Я здесь! Смотри, куда мы приехали…Сейчас гулять пойдем. Малыш, успокойся! Каких ты домашних животных знаешь? – спрашивает она, чтобы хоть как-то отвлечь ребенка.
-Овца!!! – отчаянно сквозь слезы кричит Саша,
Удивительно, что не кошка или собака… Неужели так маму обругал?
Раздражение Никиты сменилось смехом.
-А парень, оказывается, с юмором растет. Между прочим – показатель интеллекта.
-Ты тоже меня овцой считаешь, что ли?
-Да никто никем не считает тебя, Жень. Но это было забавно. Надо запомнить, - подмигнул Никита. – Давай подождем, пока он успокоится. Я сам открою, сам заеду. Так, проще, видимо.
Женя отстегнула Сашу от кресла, он вылез. Слезы уже не были бурными, но все еще шли. Ну ладно, могло быть хуже и с дракой. Все-таки “овца” помогла. И на том её спасибо. Она присела на корточки и попыталась посмотреть сыну в глаза. Саша отвел взгляд. Он все еще избегает зрительного контакта, как и избегал на втором году жизни. Именно тогда Женя и заподозрила, что что-то не то, а не просто “он позже заговорит”. Но никто не хотел слушать. От врачей было не добиться ничего, а на то, что ребенок не говорит, ей только отвечали “Ну вы, видимо, с ним мало занимаетесь. Надо больше разговаривать с ребенком самой”. Ага, если бы все так было просто. Да и родственники с друзьями тоже включались со своими разговорами про соседку тетю Дусю, у которой сын до пяти лет молчал, а потом Шекспира в подлиннике читать начал, да сто пятьдесят раз рассказывали анекдот про еврейскую мамашу, которая вначале сокрушалась, что сын не ходит, потом из-за того, что он не говорит, а потом она постоянно кричала “Сядь и помолчи”.
-Ну все, пять минут – полет нормальный, кажется успокоился. Я пошел открывать. Саша, я никуда не ушел, смотри, я здесь, вот ключ, его надо вставить в замок и дверь откроется. Вот почему не сделали автоматические ворота здесь?
-Ну что ты хочешь, дом старый. Что-то более новое и продвинутое мы вряд ли потянули бы. Сашины занятия большую часть бюджета съедают.
-Это да. Что-то замок и вправду не открывается. Только этого еще не хватало сейчас… Погоди, кажется, получилось. Просто старый и ржавый. Ага, ну слава Богу.
Никита распахивает ворота и возвращается в машину. Женя и Саша входят во двор пешком.

Глава 2. Минус одна головная боль.
Двор был небольшой и казался немного диким. Стояли высокие деревья, несколько ёлок, сосна и пара берёз. Кто-то когда-то давно их посадил. Когда-то кто-то здесь жил, строил планы, любил, о чем-то переживал. В углу двора стояли старые, но добротные детские качели и песочница. Как раз удачно для Саши. Была небольшая деревянная беседка. Дом тоже был небольшим, но вполне достаточным для них.
Женя решила показать Саше двор.
-Саша, смотри, как здесь хорошо, мы теперь тут жить будем. Смотри, качели, хочешь покачаться?
-Хочешь покачаться, – эхом повторил Саша, испуганно озираясь по сторонам.
“Опять эта эхолалия” – подумала Женя. “Сколько же еще предстоит с ней бороться. Ну хорошо, что хотя бы “нет” говорить научился. Как теперь “да” научить?”
- Саша, нужно говорить “Я хочу покачаться”.
-Я хочу покачаться, - опять эхом отразил Саша.
Ну ладно, хоть так…
-Пойдем.
Женя начала качать Сашу на качелях. Ему всегда это нравилось, он не боялся, когда качели взлетали высоко вверх. Он вообще мало чего боялся. Он не боялся боли. Его не надо было подготавливать к прививкам, уколам, взятию крови. В лабораториях медсестры больше начинали с ума сходить перед процедурами, ему же все всегда безразлично. “Вот повезло” - сказал бы какой-нибудь неискушенный родитель. Ах, если бы…
-Саша, пойдем, деревья посмотрим.
-Нет.
Ага, все-таки “нет” он знает, когда сказать.
-Пойдем, посмотрим, там здорово.
Саша нехотя слезает с качелей.
-Это что?
-Ёлка.
-Правильно, умничка. А это?
-Сосна.
-Здорово! Какой ты молодец!
Вот, все-таки что-то знает, не зря мучаемся. Хотя… Толку с этих деревьев. Где он это в жизни применит?
-А это?
Молчание.
-Что это, Саша? Ты знаешь.
-Рябина.
-Ну как же? Здесь и листочки не такие, и ягодок нет. Думай, думай. Бе…
-Береза.
-Ну вот видишь, молодец.
К ним подходит Никита. Он уже успел перенести из машины все вещи во дом.
-Жень, я, конечно, все понимаю, но может быть не стоит превращать первый день в ABA-терапию? Успеете еще позаниматься. Дел еще невпроворот. Все это разложить расставить. Да и есть хочется в конце концов. Ты же собрала что-то пожевать?
-Ох да, проза жизни. Да, конечно, собрала. В рюкзаке ланч бокс для Сашки и нам бутерброды.
-Ну вот и отлично, давайте поедим уже. Пойдемте в дом.
В гостиной стоял небольшой стол, как раз на семью из трех-четырех человек. В кухне было все необходимое, чайник, микроволновка, посуда, холодильник, плита, и о чудо, даже посудомойка. Минус одна головная боль. Женя погрела еду для Саши. Вроде все, как он любит, картошка с курицей. Но он сидит над тарелкой и не ест. Что это? Не хочет? Стресс из-за новой обстановки? Да, Господи, мы все сейчас в стрессе. А сколько еще предстоит сегодня? Зачем мы во все это ввязались?
Она берет своей рукой руку Саши с ложкой и спокойно, не торопясь, кладет ему первый кусок в рот.
-Пробуй. Вкусно.
Саша не сопротивляется. Уже хорошо. Но и не стремится сам есть. Второй кусок, третий. Начинает есть сам. Минус еще одна головная боль.
А впереди еще столько дел сегодня…

Глава 3. А если?
-Женя, ну чего, он уснул?
-Да, удивительно, легко удалось уложить. Я боялась, на рогах будет от новых впечатлений. Но, видимо, устал. А как я устала за сегодня…
-А как я…
-Ну что, опять меряться будем, сам знаешь, чем?
-Да нет. Просто, пойми, я же тоже и за рулем был, и на нервах. Мы оба устали, День был, мягко говоря, непростой. Давай по пивку что-ли? Пойду возьму в холодильнике.
-Ага, я бы тоже не отказалась.
Они разлили холодное пиво по кружкам. Наконец в первый раз за этот день можно спокойно просто вздохнуть. В доме все необходимое есть, вещи разложены, Саша спит вроде бы крепко.
-Ну что, давай за нас?
-Давай.
Они чокнулись кружками. Наконец наступила тишина…
…
-Никит, ты ничего не слышишь? Какой-то странный звук?
-Нет. Откуда?
-Откуда-то сверху...
-Хм…И правда. А что это может быть? Не пойму откуда, но точно сверху. Как трещит что-то.
-Да. Или…о Боже, это жужжание. Неужели осиное гнездо где-то… Я боюсь их... И у Саши аллергия сильная. Я, конечно, взяла все лекарства на экстренный случай, но только этого не хватало…
-Да уж... Пойду посмотрю.
-Может специалиста вызвать?
-Я пока просто посмотрю.
Он идет на второй этаж, звук становится громче и отчетливее. Да, это правда, жужжание. Ощущение, что с чердака. Правда только этого еще не хватало. Он ненавидел ос. С детства. С тех пор, как однажды, упал в куст и его укусили в лицо. Но тут без вариантов. Еще и фонарик не взял, и телефон, чтоб подсветить. Да что ж такое… А нет, фонарик лежит, кто-то заботливо оставил. Ну что… Надо идти на чердак.
Глубокий вдох. Открывает фонарик. В глаза бросается сундук в углу. А выше… Не пара ос. И не случайные знакомые…
Гнездо. Большое. Серое. И в нем движение. И если б осы…Шершни…
Он замер. Рука с фонариком дрогнула. Свет задрожал на гнезде, на этих ползающих телах. В голове пронеслись воспоминания. Куст. Боль от падения. Страх. Боль от укуса. Крик матери. Он молча стоит. Потом аккуратно закрывает люк. А дальше вопрос, достойный Чернышевского.
Он спускается вниз. Она напряжена.
-Ну?
-Все гораздо хуже, чем я думал. Гнездо. С шершнями.
Лучше б со змеями, подумал он про себя…
-Господи… что делать теперь? Вечер…Кого мы вызовем? А если выползет кто, а там Саша.
Она нервничает, голос срывается. Почти до слез. Он возмущается.
-Женя, ты можешь обстановку не нагнетать хотя бы? Ты своими истериками хуже Саши иногда. Дай погуглю, посмотрю.
В другой ситуации, Женя тоже бы возмутилась, если б он ей так сказал, но сейчас, её психика отказалась воспринять его грубость.
Он достает телефон и начинает нервно искать. Да понять бы, что делать, а еще где бы все это взять. Ага, собственно средство против, средства защиты: маска, перчатки.
-Черт, сколько я пива успел выпить? – вспоминает он, понимая, что не может сесть за руль.- Вроде не больше 200 грамм. Да нет, рискованно. Только если литр воды залпом выпить, и то не факт, ну его в топку.
Господи, как все не вовремя, как всегда.
-Если я подожду, я не успею. Магазин в двух километрах. Закроется через час. Короче, я иду туда. Люк я закрыл, они не выйдут. Сама туда не лезь, поняла? И да, прямо сейчас проверь, все ли у нас из лекарств.
-Никита, у тебя же тоже может быть реакция сильная.
-Я в курсе. У тебя тоже. Поэтому и надо проверить.
Она берет аптечку. Пальцы нервно перебирают упаковки.
-Смотрю. Шприцы, ампулы со всем, чем надо, салфетки, антигистаминные, обезболивающие, охлаждающие пакеты. Все, как врач говорила. Да и вот тут инструкция от неё. Вот детские дозировки, вот взрослые.
-Ну умничка…Я пошел. Если вдруг, что-то поймешь или вспомнишь, не тяни, быстро набирай мне. И да, срок годности проверь все же.
Давно он меня так не называл. Даже странно. Неожиданно.
Он вышел, запер за собой дверь. Она осталась одна. В одной из комнат спал Саша.
“А если он не успеет? А если купит, но не то? А если шершни выйдут, а мне самой только от их жужжания и внешнего вида дурно становится? А если Саша проснется и пойдет туда, куда не надо? А если его ужалят? Я если я растеряюсь и не смогу ничего сделать? А если скорая сюда медленно ехать будет? А если тоже самое случится с Никитой? А если мы с Сашей останемся без него? Блин, какая я эгоистка, думаю о себе, как мне в быту тяжело будет и не думаю о том, что он живой и должен жить, что он просто так мне нужен. А если еще что-нибудь? Как же меня достало это “А если?””.
Она села на корточки и прикрыла глаза руками. В голове были его слова “Ты своими истериками хуже Саши”, “Мне сейчас не до твоей философии”, “Можно подумать ты на него никогда не орешь, самая терпеливая”. Нет, он, конечно, не прав, я не заслуживаю таких слов. Как он портит все своим хамством.
А если это не хамство, а защита? Способ справиться? Не сойти с ума? Она посмотрела в окно на дорогу, по которой он ушел. Больше всего ей сейчас хотелось позвонить ему, расплакаться, попросить поскорее вернуться, извиниться за свои капризы, за то, что не замечала его, ни как человека, ни как мужчину, что пусть по-другому, нежели раньше, но все равно его любит. Но как же это трудно. Он просто взяла телефон. Открыла чат с ним. И просто набрала “Проверила. Сроки в порядке. Жду.”
Отправила. Положила телефон на стол экраном вниз. Через минуту вибрация. Она не смотрит. Ждет. Еще вибрация. Он ответил “Спасибо. Скоро вернусь. Не переживай. Все будет.”
Она читает. Перечитывает. Что-то рвется внутри, где-то в груди, где-то между сердцем и горлом. Больше эмоций сдерживать не получается. Она плачет. В первый раз за долгое время. Не тихо. Но и негромко, чтобы Сашу не разбудить. С каждой слезой и дыханием уходит тяжесть, граничащая уже с физической болью. Она вспоминает, не дословно, но сюжет когда-то любимого “Вечного шаха” Ицхокаса Мераса, момент, когда Лиза, кормила грудью чужую девочку, которая напоминала её о её собственной трагедии и боли. “Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слез.” И впервые за долгое время, она чувствует – он не зверь и не враг, он рядом, как может, он делает, что может, даже если не может она.

Глава 4. Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слез.
Шаги. Ключ в замке. Он вернулся. В руках большой пакет. В нем аэрозоль, маска, плотные перчатки.
-Ты уже здесь? Удалось все достать?
-Да, мне нужно внимательно почитать инструкцию. Не отвлекай меня сейчас, пожалуйста. И там где-то была куртка поплотнее на плохую погоду, найди её.
-Ты сейчас собрался? Никит, темно уже. Как ты будешь? Я боюсь.
-Жень, ты дура или как? Я для чего туда бегал сейчас по твоему? А мне не страшно, как думаешь? Конечно, сейчас иду, тебе хочется, чтобы они ночью вылезли? А если в стенах щели есть, не думала? Даже если я сию секунду обработаю это гнездо, они что там сразу все сдохнут? Ага, размечталась.
“Ну вот, он все-таки хам… А я плакала, думала, что он не враг. Хорошо, что я не стала еще перед ним унижаться со звонком.”
-Ну вот, ты опять.
-Жень, давай сейчас с этим разберемся, а потом поговорим. Ну правда, не до лирики. Все, все потом, потом даже извинюсь перед тобой, если ты так этого хочешь.
Он читает инструкцию. Действие с расстояния шести метров, ага, ну уже лучше.
Она идет искать куртку. Молча возвращается с ней. Кладет на стол.
-Вот.
Он смотрит на неё. Не гневно. Без злобы. Просто смотрит. Она стоит у стола. Не плачет, но видно, что плакала недавно. Она молчит. Он начинает.
-Жень. Я не…Я не хотел. Но если я сейчас начну с этим всем “Ты права”, “Извини”, “Мне страшно тоже”, я не пойду на чердак. Я не смогу просто.
Она молчит. Он продолжает.
-Я не герой. Я не сильный. Меня не надо хвалить. Я должен. И без вариантов. И если я сейчас начну жевать эти розовые сопли, я сломаюсь. Вам это надо?
Она молчит. Ей все еще обидно, но она начинает его понимать. Да, так и есть. Он тоже на пределе. Как и она. Как и все, кто в схожей ситуации.
Его руки дрожат, но перчатки уже на них. Осталось маску надеть. И куртку. И аэрозоль взять, как оружие. Ну вот и все.
-Я иду.
-Нет.
-Ну что опять?
-Не надо. Не надо, чтобы ты был сильным.
-А каким мне надо быть, чтобы тебя это устроило?
-Просто будь.
-Так, все, потом об этом. Если что, кричи. Постараюсь быстро.
Она кивает. Он поднимается и исчезает в темноте.
Она садится, обхватывает голову руками и затыкает уши. Хочется убежать куда-то от этой реальности. Чтобы не слышать это мерзкое жужжание, шум распыления аэрозоли. Хоть бы Никита какой звук подал, но нет…А если какой-нибудь шершень вылетит? Как же хорошо быть страусом, голова в песке и нет меня. Или как в детстве, глаза закрыл, и меня нет.
Если он сейчас не спустится, я пойду сама. А если хуже сделаю этим? Шум распыления прекратился. Жужжание осталось. Понятно, что они не сразу погибают. А если с ним что-то не так?
Шум закрытия люка. Слава Богу, он сейчас спустится. Она его видит. Он не быстро спускается. Тяжело дышит. Снимает куртку, маску, перчатки. Бледный. Что у него с рукой?
Он делает еще шаг. Останавливается. Потирает запястье. Она видит на нем красную точку. И кисть уже отекла.
-Что?
“Господи, пусть он скажет, что все в порядке, даже если это неправда.” - думает она.
-Укусил. Не совсем плотно изолироваться удалось.
-Только один и в руку?
-Да.
-Тебе дышать не тяжело?
-Вроде нет.
-Голова не кружится?
-Немного. Но рука опухает и шевелить труднее становится.
-Я сейчас.
“Черт! Черт! Я не хочу сейчас об этом думать. Я не пойму, что это то ли страх, то ли это аллергия. А если я скажу ей, а она запаникует, что тогда? А если не скажу и сдохну тут сегодня? От своей гордости, от шершня, от вообще этой жизни. И она останется одна. С Сашей. Его “овцами”. С его миром, непонятным никому.”
Её руки дрожат, но деваться некуда. Ломает ампулу, что ж не ломается она. Ага, наконец. Набирает шприц, берет салфетки возвращается к нему.
-Тебе не хуже?
-Вроде нет.
-Сейчас укол сделаю. Потерпи минуту.
-А у меня есть варианты? – он прикрывает глаза. -Только…не оставляй. Пожалуйста.
-Я никуда не уйду.
Он кивает.
-Давай.
Она делает укол.
-Все. Больно было?
-Ну как тебе сказать? Шершень больнее кусается. Да нет, нормально.
-Ты как, как дышишь?
-Да ничего.
-Жало? Достал?
-Ага.
-Сейчас лед принесу. Что ж я туплю, время теряю.
Льда не было, а вот аптечных охлаждающих пакетиков было много. Все-таки не зря собралась.
-Блин, я их разбивать не умею. Точнее сил не хватает. А нет…Разбила. Надо со всей дури только.
-Видишь, можешь же, - улыбнулся он.
-На, держи, прикладывай.
-Ага.
-Дай сама приложу.
Он вздрагивает от внезапного холода и боли.
-Еще таблетку выпей, что боль снять. Держи воду.
-Спасибо.
Она садится рядом. Лицо безучастное. Смотрит на его руку, трогает её. Отек нарастает. Кожа горячая. Но дышит ровно.
-Тебе не хуже? Может, скорую?
-Да нет, норм.
-Просто так воду пей. Я еще принесу.
Она сидит рядом. Держит его руку. Не для проверки, не для контроля. Просто держит.
-Ты молодец!
-Не факт, что еще все получилось. Завтра проверить надо. И гнездо это к черту выбросить. Или они сами о себе дадут знать, но надеюсь, что нет.
-Я с тобой пойду.
-Ты же боишься их, как не знаю чего.
-Ты тоже, и что? Правда, сейчас уже не так должно быть опасно. Малая вероятность, что кто-то остался.
-Ты молодец! Что просто…остался.
Он не отвечает. Просто слегка сжимает ее пальцы. Рука шевелится, отек перестает увеличиваться. Боль пульсирует, но уже чуть тише. Он смотрит на неё.
-Спасибо, - тихо говорит он.
-Да ладно, - говорит она. Её голос тоже тихий. Но уже не безжизненный. Какие-то новые нотки в нем все же есть. Потом продолжает.
-Ты бы в такой ситуации сделал бы то же самое.
-В какой?
-Ну если бы я была укушенная и развивающейся аллергией.
-Ну не знаю,-шепчет.-Наверное.
-Не наверное. Ты уже однажды и Сашу спас. Год назад примерно, когда я на маникюр ходила, а его оса укусила. Ты не растерялся. Хотя, конечно, хорошо, что я заставила тебя матчасть выучить, хоть ты и не хотел. Тебя даже врач потом похвалил.
-Ну там было почти безвыходно. Скорую то я вызвал, но до неё что-то делать было надо. Я б сам себе потом бы не простил и тебе бы в глаза не мог смотреть.
-А если б моя жизнь под угрозой была бы, это было бы “выходно”. Кстати, мне завтра-послезавтра это тоже предстоит.
-В смысле? Ты что пчелолечение пробовать собралась? Или умирать собралась?
-Ага, а еще я дура. У Алёны на приеме была. Курс инъекций назначила. На две недели.
-Ты делала уже раньше?
-Да. Сама, всегда сама.
-А теперь?
-Теперь, - говорит тише. - Не знаю, вероятно тоже.
Они продолжают сидеть и молчать. Где-то в доме во сне Саша что-то бормочет. Не хватало только, чтобы он проснулся сейчас. Хоть бы обошлось.
Она смотрит на укус. А все-таки он, правда, молодец, пошел туда, хоть и боялся сам. И с Сашей год назад не растерялся. Все-таки это лучше, чем даже самые лучшие слова без действий.
“А я к нему, с его грубостью, хамством, без конца к нему с этими измерениями половых органов пристаю” – думает она.
“Как же хочется сказать “Извини”. Как это сказать и не расплакаться? За то, что не поверила. За то, что считала его толстокожим хамом. А он просто пытался выдержать. За эти половые органы, будь они неладны.
А вдруг он просто отвернется? А вдруг просто скажет “Да ладно. Забей”.”
Она молчит и просто смотрит в пол. Он видит, что она что-то хочет, но не может. Пальцы дрожат, колени сжимает.
Он понимает, что она ждет, чтобы он сказал первый. “Блин, как же это все не вовремя. Что мне делать. Я догадываюсь. Я вижу, она хочет извиниться. Вижу, что это тяжело ей. Да. Мне тоже. Она, видимо, боится что я чем-то её оттолкну. Ну да, я не умею прощать красиво. А если она скажет, а я не смогу ответить. Да я и с её стороны этого боюсь тоже. Я бы хотел в начале услышать это от неё. Ответить. Быть рядом, сказать тоже самое и чтобы она не уходила. Но она ждет это от меня. Сама не может решиться. Да, я мужчина, я помню это. Но как мне это сделать? Перевести в шутку, сказав, что я помню, что обещал извиниться. Не вариант. Да блин, если бы я сам это умел делать?”
В голове у него звучат слова его матери “Ты такой же агрессивный, как и твой отец!” Жестоко и обличающе.
“Зря я, конечно, назвал её дурой. Это какой-то порочный круг получается. Я становлюсь тем, кого когда-то сам ненавидел. Ну ладно, видимо, если не я, то…никто. Тем более, я, правда, виноват. И обещал. Да и с претензиями по сексу я зря к ней. Понятно, что она устает и не до этого. Хотя, действительно, когда в последний раз было нормально? Полгода назад? Год? Не в спешке, ни между делом? Ни когда один уснет, а другой думает, будить ли или нет? Да и понятно, кто уснет, а кто думает. Когда мы в последний раз…просто были? Когда она в последний раз улыбалась не сквозь слезы? Понятно, что ей нелегко. Но что я еще должен сделать? Как мне ей сказать, чтобы не выглядело так, что мне все равно на Сашу? Хрен знает. Ладно, сейчас другое как-то сказать нужно.”
-Жень, -наконец решается он.
-Что? Тебе хуже.
-Да нет, успокойся. Мне просто это говорить тяжело. Все в первый раз, считай. Мне сейчас также страшно, как перед шершнями, практически. Короче…Я не хотел тебя обидеть. Ни раньше, ни сейчас. Ни когда, назвал тебя дурой. Ни когда, говорил, что ты самая терпеливая с сарказмом. Ни когда, вообще грубо говорю и говорю, что мне не до твоей лирики. Я же на самом деле все понимаю, как тебе непросто с Сашей, а самое главное, как это морально трудно. И понимаю, что реально тебе труднее, даже не потому, что ты больше с ним времени проводишь, а потому что ты все-таки носила его. И в нашем понимании, с рождения это был здоровый ребенок. Мне тоже трудно, но по-другому я просто не умею. Готов стараться, но ты ж понимаешь, как сложно стать другим, особенно в районе тридцати лет уже. Ну в общем, не знаю… Прости. Только не плачь, пожалуйста.
Но она уже снова плакала. От его слов сейчас. Она уже давно не плакала от его грубости. Но сейчас.
-Никит, я на самом деле хочу сказать тоже самое. Я не замечаю тебя, а должна. Если бы не твоя работа, вряд ли мы могли так развивать Сашу. Кто бы сегодня справился с этим гнездом. Ты не говоришь, но ты делаешь. А это дорогого стоит. Я плохо думаю о тебе, сравниваю тебя с мужьями подруг, как те им цветы дарят и не ругаются. Но я не думаю, как они повели бы себя, если бы был ребенок такой, как Саша. В общем, и ты меня прости. Да, и прости, что я без конца про эти…половые органы говорю, что ты меряешься ими.
Он рассмеялся.
-Дурочка...
Но без злобы. А с каким-то облегчением, с чем-то новым. Хотя в голову ему пришло другое слово. Но тоже без злобы. И кажется, сейчас Саша во сне повторил именно его.
-Слышал? – улыбнулась она
-Слышал, - отвечает он.
Он тянется к ней. Не обнимает. Просто кладет руку ей на колено, словно проверяя, можно ли. Она не отстраняется, накрывает его руку своей ладонью. Теперь две руки. На одной укус, отек, боль. На другой дрожь, усталость и слезы. И между ними молчание. В котором “мы еще здесь”.
-Да Жень, на чердаке есть нечто любопытное. Я обратил внимание, когда еще первый раз там был.
-Что там еще? Змеи?
-Да нет, Пока не так мрачно. Не знаю. То ли коробка, то ли сундук. Разглядывать не мог, сама понимаешь, что я там делал. Но почему-то мне кажется, надо посмотреть. А вдруг клад. Шучу, конечно. Посмотрим завтра?
-Не знаю даже. Зачем нам это?
-Ну интересно же.
-Да уж, первые сорок лет детства мужчины самые трудные. А тебе и до сорока еще ого-го.
-Ну надо посмотреть все равно. А теперь давай спать, меня от укола в сон ведет неимоверно.
-Ага, а сам философствует при этом. Еще меня ругает за это.
Он пытается встать, но не особо получается. Слишком уставший. Рука все еще горит.
-Подожди, - говорит она. - Тебе нельзя просто так лечь и заснуть. Давай еще последим.
-Да ладно, - отвечает он. - Острой реакции же нет. Ну и не умру я от одного шершня.
-Кто тебя знает? Ты не можешь объективно оценивать ситуацию. Сядь.
-Жень…
-Сядь.
Он садится. Не сопротивляется. Впервые за долгое время.
Она прикладывает новый холод. От него ему не особо приятно, но и здесь не сопротивляется. Закрывает глаза.
-Спасибо,-шепчет он.
Она не отвечает. Просто касается его, как бы проверяя “Ты здесь. Я здесь. Мы все еще - мы.”
Минут через пятнадцать он засыпает Она продолжает сидеть рядом. Прислушивается. В соседней комнате ворочается Саша. Потом тихо говорит:
-Мама…овца..
-Да, сынок, -улыбается она.
-Папа..овца…
-Ну ладно, так тоже можно, - уже смеется она.
Она снова плачет. Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слез.

Глава 5. Что-то для нас. Если нет, станет нашим.
Утро. Он сидит за ноутбуком и напряженно что-то печатает. Потирает голову. Есть ощущение, что поднялась небольшая температура. Отек остается. Куда ему деться за ночь. Рука, хоть и не как вчера, но продолжает болеть, особенно если касаться укуса. Но он молчит. Надо сделать задание.
 Саша в песочнице рисует палочкой на песке. Хаотично, ничего осмысленного, ни кругов, ни линий, больше какие-то спирали. Ну ладно, ему так комфортно. Она готовит завтрак.
-Ты йогурт или яичницу будешь?-спрашивает она.
-Не знаю.Что-нибудь сделай, что проще. И кофе налей, пожалуйста.
-Ты уже работаешь так рано?
-Ага. Срочный баг исправить надо.
-Я твой сленг, наверное, никогда не выучу. И что прямо так срочно?
-Да. Не сделаю до обеда - в угол на горох поставят. Но вроде тут быстро.
Она подходит к нему. Смотрит на его руку.
-Ты как?
-Болит, но печатать можно. Ну и так состояние паршивое слегка, как лихорадит, как будто. И голова тяжелая. Но терпимо. Сейчас я все сделаю, потом поговорим, ладно?
Она трогает его лоб. Субфебрильная, но есть.
-Никит, только давай в героев играть не будем. Если до обеда станет хуже или не станет лучше, едем к доктору, окей?
-Жень, куда мы поедем?
-Посмотрим, что ближайшее.
-Да нормальная реакция.
-Никит, дай хотя бы укус сфотографирую, Алене отправлю, ну подруге моей. Она же врач. Пусть хотя бы она что-то скажет.
-Ладно. Фотографируй. Не отвлекай меня сейчас только, плиз.
-Отвлеку. Градусник возьми. Температуру померяй. Чтобы я все ей показала.
Он вздыхает, но берет градусник. Хотел выразиться неприлично, но промолчал. Градусник в подмышке, глаза прищурены, пальцы всё ещё бегают по клавиатуре, хотя движения замедлились. Через 10 минут достает.
-Ну что?
Он смотрит, морщится.
-37,2
-Дай, сама посмотрю.
Она берет градусник. Да, действительно не обманул.
-А хорошо держал?
-Женя, ты все видела.
-Ладно, вроде некритично. Но Алене пищу все равно.
Она выходит в сад, идет в беседку, открывает чат с подругой врачом. Пишет коротко, без лишнего накала.
“Никиту шершень укусил вчера. Укол сделала по схеме, что у меня была на случай аллергии, ты ее видела. Температура 37.2 сейчас. Отек сохраняется. Фото прилагаю. Что делать дальше?”
Прикрепляет фото укуса.
Примерно через десять минут получает ответ.
“Женя, привет! Наберу?”
Она решает позвонить сама.
-Да, Алена, привет!
-Привет, ну вы даёте! Это вчера случилось?
-Да, вечером поняли, что на чердаке гнездо с шершнями. Зная возможную Сашину реакцию, Никита решил не ждать.
-Дышит нормально, на лице отека нет?
-Нет, с этим нормально.
-Ну ребят, конечно, рискованно. А если бы не один укусил, а если куда-нибудь в лицо или шею? Он хоть как-то себя защитил?
-Да, маску взял в магазине специальную, в перчатках был. Но вот в запястье укусил, видимо, не все изолировал.
-Дозировку вчера не перепутала?
-Нет, все точно. Проверяла.
-Ну что тебе скажу, -голос Алёны становится мягче. - Это стандартная местная реакция. У кого-то сильнее, у кого-то слабее. Небольшое повышение температуры возможно. Главное, нет анафилактического шока. Сейчас - симптоматика, антигистаминные, включая местные, обезболивающие. Наблюдай. Если до завтра лучше не станет - к врачу все же идите. А так - пусть воду пьет больше и не утомляется. Пока все правильно сделали, молодец, что не теряешься. Пусть поправляется быстрее. И ему скажи, что он молодец, не каждый так решится. Хотя... больше так не делайте. Или готовьтесь к такому лучше.
-Спасибо,-шепчет она.-Спасибо, что ответила.
-Да ладно. Все свои. Если что, звони. Даже ночью.
Она завершает разговор. Сидит. Просто держит телефон. И понимает “Я не одна”.
Возвращается. Садится рядом с ним.
-Алена, сказала, что не страшно. Давай сейчас таблетки выпей и будем наблюдать. Но если ты почувствуешь что-то не то, пожалуйста, не скрывай, не обманывай меня. Это не ерунда. Тогда - к врачу и без вариантов, хорошо?
Он смотрит, на неё с усталостью и облегчением.
-Ну слава Богу. А то потащила бы меня в клинику. Я тебя знаю.
-Никит, не смешно. Пообещай, что если хуже себя почувствуешь, скажешь сразу.
-Ну что мне, на крови поклясться?
-Никит....
-Ладно, шучу. Я уже закончил. Давайте уже завтракать. И лекарства дай.
-Ага, сейчас принесу. Сашу только из песочницы позову сейчас. Это может быть непросто.
-Давай я. Подышу немного заодно.
Он встает неуверенно, слегка покачиваясь, и идет в сад к песочнице. Садится рядом, смотрит на Сашины спирали. Потом берет палочку и рисует человечка.
-Саша, кто это?
-Дядя.
-Ну не знаю. Может быть, и тетя, - улыбается.-Давай вместе.
Берет руку Саши в свою. И начинает, проговаривая.
-Смотри, вот круг - это голова. Видишь? Что это?
-Круг.
-Теперь - овал. Это туловище. Что это?
-Овал.
-Молодец. Теперь. Палочка. Еще палочка. Что это будет?
-Ручки.
-Супер! Дай пять!
Подставляет ладонь здоровой руки. Саша шлепает по ней.
-А ножки сам нарисуешь? Давай, попробуй сам, - отпускает Сашину руку.
Саша снова беспорядочно начинает рисовать спирали. Снова хаотично. Без связи с человечком. Отец не настаивает. Сидит рядом и просто смотрит. “Хоть бы когда-нибудь но что-нибудь”.
-Вы что там так долго? - слышен из дома крик Евгении.
-Да, сейчас уже идем. Саша, идем завтракать.
-Нет.
-Ну я знаю, что ты умеешь “Нет” говорить. Но надо. Пошли. А потом пазл соберем, хочешь?
-Хочешь, - опять эхом.
Никита не поправляет. Для него это уже привычно. Главное, не “Нет”, и все друг друга понимают.
-Тогда идем.
-Нет, не хочешь…
Да что ж делать теперь? Только бы истерики не случилось.
-Саша, надо. Пойдем позавтракаем, соберем пазл. С чем хочешь? С Маугли или с Котом в сапогах?
-Котом в сапогах, - снова эхом отвечает Саша. Его не интересуют сказки, не интересуют сюжеты. Для него это просто картинки, какие-то фрагменты. А сейчас ему комфортно здесь и никуда не надо, даже завтракать.
-Ну пошли.
Берет сына за руку. Саша нехотя поднимается, но бурной реакции нет. Фух, пронесло на сей раз. Удалось договориться, кажется.
Они возвращаются. Женя уже все приготовила, для себя и Никиты кофе, для Саши какао, он его всегда пьет с удовольствием. Яичница с беконом и Сашина каша уже успели слегка подостыть.
-Что вы там так долго возились?
-Рисовали. Дядю или тетю. Я сам не решил, кто это. Ну вообщем кого-то.
-И Саша рисовал?
-Ну как мог. Ну и пусть. У него нет целостной картины в голове мне, кажется. Линии отдельно, круги отдельно, человечек отдельно.
-Ну так и есть, он мыслит фрагментарно. Мне говорила об это одна из его педагогов. Не знаю, может быть, пытаться на ходу что-то придумывать и импровизировать. Пытаться вызывать в его голове какие-то образы.  Типа он круг нарисовал, закорючку подрисовали, типа яблоко получилось. Кстати, Саша, яблоко хочешь?
-Яблоко хочешь,-снова эхом отвечает Саша.
-А меня что не спрашиваешь? И я хочу, - добавляет Никита.
-Ну вот, что делать с этой эхолалией? Сколько не бейся, а она есть. Ладно, я сейчас яблоки принесу.
А за окном светит солнце. В песочнице следы от палочек, спирали, один человечек и другой человечек без ног. И тишина. И никто не торопит. Ну относительно хотя бы. Ему все равно работать приходится. Слава Богу, с интернетом в этом доме повезло.
Она тем временем режет яблоко на кухне. Не идеально, одна долька ломается. Неважно. Этого достаточно, на вкус не повлияет. Кладет дольки на три блюдечка и приносит в гостиную.
Ставит блюдечко перед Сашей. И спрашивает у него, в надежде получить правильный ответ.
-Саша, сколько здесь кусочков?
-Один, два, три, четыре…
-Стоп. Где четыре? Давай еще раз вместе.
Берет указательный палец Саши и, показывая им на каждую дольку, начинает считать.
-Один, два, три. Видишь, здесь, три кусочка.
-Жень, давайте просто поедим. А то обещала яблоко, а сама в итоге занятие устраиваешь.
-Тут ты неправ. В быту же тоже нужно учить его. Иначе, зачем ему все это. Он так и не поймет, зачем ему считать. Просто счет палочек - для него такая же абстракция, как для нас формула Бине Коши, особенно для меня. Или как она там называлась? Ты мне рассказывал, что в институте была у тебя формула с доказательством на восемь листов А4. Я правильно назвала её?
-Да. Именно она.
-И что ты из неё помнишь?
-Название помню. И только его. Ну и факт доказательства на восемь листов А4. Все!
 Ну потом как-нибудь. Обязательно. Давайте только сейчас без занятий. Просто спокойно поедим. Жень, ты мне таблетки, кстати не дала.
-А сам чего не взял?
-Ну дай, пожалуйста.
Она приносит ему таблетки и воду. Они продолжают завтракать. А за окном по прежнему солнце и только птицы нарушают долгожданную и какую-то по особому неповторимую тишину.
-Никит, - прерывает молчание Женя.
-Да?
-Ты что-то вчера про какой-то сундук говорил.
-Да, помню.
-Ну и что, энтузиазм не прошел?
-Конечно, нет. Только утоплю гнездо это в кипятке, будь оно неладно. И вместе посмотрим.
-Да иди ты на фиг со своим сундуком, делать мне нечего. Что тебя он вообще так интересует?
-Не знаю. Не могу объяснить. Но чувствую, что надо. Мне кажется, все не случайно. Может быть…Там что-то для нас. Если нет, станет нашим.
-О Господи…
-Ну интересно мне.
-Ладно.
-Я только сейчас поработаю немного, вдруг что-то еще поломается. Ты Сашей займись пока, я ему пазл обещал, пособирайте. Да, и ведро с кипятком подготовь, плиз.
-О, какой ты благородный, дал слово - держишь. Почти сам. Думаешь, Саша помнит?
-Я не знаю. Ну а вдруг помнит? Ему тем более нельзя давать ложных обещаний. Фиг ты потом его чем замотивируешь.
-Ну тоже верно. Ладно, завтрак закончен. Саша, давай тарелочки соберем и отнесем на кухню. Помоги мне.
Саша продолжает сидеть, взгляд напряженный, но вполне осознанный.
-Саша, давай вместе…
-Печеньку, -выдает Саша.
Женя вздрагивает.
“Нет, только не это и не сейчас. Я забыла эти его печенья, чем я дома мотивировала его есть кашу. Он, благодаря им, ест её быстро, научился так. Как же теперь ему объяснить?”
-Печеньку, - повторяет Саша.
-Никит… Я идиотка. Я только сейчас поняла, что забыла дома на столе его печенья, ну как мотивация к каше, чтобы была. К обеду и ужину другое, а вот здесь только это. Что теперь будет?
-Блин, Жень… Ну не знаю, давай попробуем объяснить и пообещать позже. Ну или другое предложить.
Она наклоняется ближе к Саше, берет его за руку и пытается смотреть ему в глаза. Он снова их отводит.
-Саша, - начинает она. - Так получилось. Сейчас печений нет. Закончились. Но я обязательно их куплю. А сейчас…банан хочешь?
-Не хочешь! - вскрикивает Саша. - Печеньку!
-Саша, ну нет их! - Женя тоже повышает голос. - Что хочешь вместо, банан, яблоко еще?
-Печеньку!!!
-По ходу, моря крови не миновать, - предположил Никита.
-Саша! - резко сказала Женя. - Сейчас никаких печений. Мы собираем тарелочки и относим их на кухню. Давай руку.
-Не хочешь!!! - продолжает кричать Саша.
Ну все, истерика в разгаре. Женя резко берет Сашу за руку, чтобы он встал. Саша пытается оттолкнуть её.
-Ай…- резко вскрикивает она.
Саша одной рукой схватил её за волосы и отчаянно впился зубами ей в руку, так, что она рефлекторно отпустила его. Клок волос в Сашиных руках. Он продолжает попытки укусить её. Никита резко срывается и пытает его схватить, но Саша сильный, даже в свои шесть лет. Он отпихивает его и хватает обеими руками Женю за кисть. Никита обхватывает его так, чтобы руки оказались не свободны. Только голова и рот, с попыткой укусить и ногами пытается пинаться.
-Ай… Вы оба, что ли совсем? Вы мне ноготь нарощенный оторвали. Блин, больно!
Никита слышит, но до конца не понимает. Он пытается увести сопротивляющегося Сашу. А это непросто, он кричит, вырывается и пытается укусить его. Но Никита держит его крепко.
“Только бы меня не укусил поверх шершня. Как-то совсем тяжко будет.”
-Саша, не ори! - рявкает Никита. - Сейчас по жопе дам.
Саша замер и замолчал.
“Зачем я так? Я же не собирался его шлепать. И не делал этого никогда. И она тоже, наверное. Хотя его прибить хочется в эти моменты. Да и вряд ли он понял, о чем я. Просто моего крика испугался. Господи, как же сложно все это. ”.
Заводит его в его комнату. Саша стоит. Не кусается, не дерется. Лицо мокрое от слез. От всхлипов содрогается. Никита не присаживается к нему, просто наклоняется.
-Сиди здесь!
Ждет, пока он хоть немного успокоится. И возвращается к ней. Она сидит за столом, закрыв лицо руками, плечи дрожат от слёз. С мизинца левой руки свисает оторванный ноготь, кончик пальца алый от крови. Он подходит к ней, не зная, что сказать или спросить.
-Я увел его в его комнату. Вроде тихо.
Она не отвечает.
“Сколько же может это продолжаться? Я его носила, рожала, кормила, не спала ночами, занимаюсь с ним, лечу, пытаюсь как-то его вытянуть. И что? Чтобы ходить покусанная, без волос, без ногтя.”
- Жень…
-Да отвали ты от меня!
-А я тут причем? Это я тебя укусил? Я вот увел его, я пытался что-то сделать. Ты зачем вообще эти ногти нарастила сюда? Кого тут очаровывать собралась?
Она поднимает теперь уже свое мокрое и красное от слез лицо на него. Глаза полны злобы и горечи.
-А я хоть на что-то в этой жизни имею права? Я что, уже не женщина? Я себя этими ногтями уже порадовать не могу? Я постоянно хожу по этим занятиям, выслушиваю очень “оптимистичные” прогнозы. Ты уходишь в свою работу и тебе классно там, а я в этом всем постоянно.
-Мне классно?
-Да. Тебе! Не мне же. Ты хоть раз задумывался о том, что я чувствую, и как я устаю? Как я все время балансирую между его стабильностью и вот этим? Думаешь, порисовал с ним человечка в песочнице и все уже, молодец?
-Зачем ты вообще эти печенья придумала?
-Да а как мне нужно было научить его есть эту кашу?
-Да я то откуда знаю? Она ему сдалась вообще эта каша? Другое на завтрак ничего придумать не смогла?
-Конечно, ты же у нас программист крутой такой, умный. Это я дура такая, с кашей разобраться не могу. И вообще, дура, ты вчера правильно сказал. Только у тебя ни в голове, ни в жопе, как его учить самым элементарным вещам. Сам же сказал “я откуда знаю.”
-Все верно, Жень. Ты права на все двести. У меня ничего нет, ни там, ни там. И я ни хрена не сделал для вас.
Он замолкает.
“Блин, я не знаю, сказать ей об этом или нет. Но сколько можно уже молчать и делать вид, что так и надо?”
Он молчит. Тяжело дышит. Сглатывает. У него увлажняются глаза.
-Жень, а помнишь, что у меня была почти написана диссертация, что я преподавал в универе, что меня звали “Никита Андреевич”, что я лекции читал и чувствовал себя на своём месте? А потом все это бросил, потому что резко стали нужны деньги, когда выяснилось, что с Сашей что-то не так. И сижу теперь над этими кодами, зашибись, как классно.
Она смотрит на него широко открытыми глазами. Непонятно, что в них. Обида?  Удивление? Смущение? Смятение? Вина?
“Блин, зачем я это сказал вслух? Это же был все таки мой выбор. А если она сейчас психанет?”
-А что, я по твоему не отказалась от карьеры?
-А я?
-Опять ты меришься…
-Стоп, - перебил он её. - Ты вчера за что извинялась?
-Вот как? - громко говорит она. - Тогда я забираю свои слова обратно.
-А… Вот оно что. - с усмешкой говорит он. - Тогда я…
Он замолкает.
“Стоп. Кто-то же в истории должен быть взрослым. Видимо, кроме меня, некому.”
-А я не отказываюсь от своих.
Она замирает.
“Ого, неожиданно как. Я думала, он скажет, что тоже забирает. Но он по прежнему не понимает ничего. Мне претензии выставил за ногти и за печенья.”
-А я тебя не прощаю, - холодно заявляет она.
Он секунду молчит.
“Ну что ж, её право…”
-Ну и не прощай, если так решила.
Они оба молчат.
“Господи, правда, зачем я с ним так? Я думала, он выбрал работу. А он выбрал нас.”
“Зря я ей про это сказал. Очень зря. Она теперь будет думать об этом. Да даже сейчас выпендривается с этим непрощением, наверняка, из-за этого. Ведь так проще. Держал бы это в себе. Блин, она стоит со своим окровавленным пальцем, а я тут выясняю что-то…”
Он выходит. Она остается одна. В голове куча мыслей.
“Ну все, я его, конечно, сильно обидела сейчас. Отказалась от вчерашних извинений, а он нет. Унизила его тем, что сказала, что не прощаю. Но он меня сейчас оставил здесь сейчас одну с ногтем, с укусом. Да, и с выдранными волосами.”
Он возвращается. В руках ножницы, перекись, пластырь и охлаждающий пакет уже разбитый.
-Отрежь ноготь. Что на него смотреть теперь? Тебе помочь?
-Я сама, спасибо.
-Как скажешь.
Она обреченно берет ножницы, пытается аккуратно срезать ноготь, висящий на куске кожи. Больно все равно. И перекись печет сильно, хотя обычно нет. Но тут и ранка посерьезнее. Она морщится, сжимает зубы.
-Блин, я конечно, представляю, если бы мне так оторвали. Свой то цел, покажи?
Она показывает ему руку. Родной ноготь тоже частично оторван. Он прикрывает ладонью глаза.
-Звездец…
-Согласна.
-А с укусом что? - берет её руку. Там большое красное и уже с синевой пятно со следами зубов и небольшой кровоподтек. - Блин, это… Я даже не знаю, что сказать.
-Так всегда.
-Да я знаю. Сама обработаешь? Или помочь все же?
-Я все сделаю.
-Хорошо. Палец заклей. А я пошёл.
-Куда? Ты же работать собирался.
-За печеньками.
-Никит…
-Что?
Она молчит. Сглатывает.
-У тебя сигарет нет?
Он вздрогнул.
-Чего у меня нет?
-Да я знаю, что ты куришь втихаря. Я тоже хочу сейчас.
У него нервный смех.
“Вот он, момент истины. Мне всегда было интересно, в какой момент кто-то из нас спалится явно и как это будет выглядеть. Ну ладно.”
-Да я про тебя то же самое знаю.
-Ну я так, балуюсь.
-Считай, что я тоже. Вот как мы друг от друга прячемся и друг друга бережем. В плохом смысле.
-Ну так есть?
-Сейчас нет. Но вообще, Жень, я бы не хотел, чтоб ты курила. Не потому что я такой правильный, тут сам отказаться не могу из-за всех этих нервов. Но мы так и не можем выяснить, что у тебя со здоровьем, тоже ведь проблемы есть. Алена же тебе эти уколы не из садизма назначает. Сейчас куплю, но одну-две только дам тебе, поняла? Без обид.
-Ладно.
-И это… Может, все-таки простишь?
-Никит… Я ж это так сказала, по глупости.
-Ну окей. А то так умру непрощенным.
-Ну прекрати.
-Ладно. Иди к ребенку. Я быстро. И потом займись им основательно, мне, правда, поработать надо будет.
Он уже стоит в дверях, чтобы выйти.
-Никит…
-Ну что еще?
-Никит. Я… Я забираю назад не вчерашние, а сегодняшние слова.
Он молчит. Улыбается. Делает в воздухе поцелуй губами.

Глава 6. С сигаретой, которую я не закурю при тебе.
Он возвращается. В руках пакет. В пакете печенья. Разные. Одни для Саши. Другие - для неё. Он помнит и знает, какие она любит. Две пачки сигарет. Одна открыта. Другая - его старая, слегка помятая, там всего две. На пальцах - запах дыма.
Она сидит за столом. Глаза опущены. На руке огромное пятно. Пока еще не совсем синее. Саша в своей комнате, тихо шуршит пазлом.
Он ставит пакет на стол и ничего не говорит. Открывает ноутбук. Смотрит письма с работы.
-Ты курил? - спрашивает она.
Не резко. Не с обвинением. Пусть просто скажет.
Он замирает. Смотрит на свои пальцы. Слегка улыбается. Без оправданий.
-А как ты думаешь?
Она кивает. Без осуждения.
“Он тоже выживает, как может. И цепляется за что-то.”
Он молча достает помятую пачку с двумя сигаретами и отдаёт ей.
-Держи. Если поможет. Но немного. Ты помнишь, о чем мы договаривались. Я не хочу, чтобы ты была правильной, сильной, вкусно пахла и прочее, я хочу, чтобы ты была жива. Меня самого тошнит от этих правильных мальчиков спортсменов, поэтому я не про это. Но просто мне нужны твои здоровье и жизнь. Ты меня понимаешь?
-Да. Спасибо. Саша там пазлом занят. Я отойду. Не хочу при тебе.
-Я понял. Пока поработаю. Не торопись.
Она выходит. Садится на скамейку. Закуривает не сразу. Смотрит на песочницу. на спирали, на человечка без ног. Потом зажигает сигарету. Зажигалка была при ней. Затягивается глубоко. Как будто это не дым, а воздух после ныряния.
Он стоит у окна и смотрит. Потом отворачивается. Садится за ноутбук. Не хочет, чтобы она заметила, как будто он подсматривает.
“Что же это такое… Я знал, что будет тяжело, но чтобы именно так…Что мы будем по разные стороны стекла, а я смотреть, как она цепляется за дым, потому что больше не за что.
Я курил по дороге. Не одну. Две. Третью потушил почти у дома. Да, я тоже не выдерживаю. Внутри все давит. И это не снять ничем, ни работой, ни сексом, которого все равно по сути нет, ни тем, что я сказал все, что давно скрывал.
Но… Сейчас я понимаю, что, если я начну курить при ней, это будет… звездец. Потому что каждый раз, когда я буду доставать сигарету, она будет тоже хотеть, чувствовать себя слабой, просить меня, сдаваться. А я не хочу так. Ей нельзя. На ней много всего. Это я могу уйти типа поговорить по работе. Сказать - мне надо. А она нет. Пусть курит одна и мало. Только уж когда совсем невыносимо. А я при ней нет. Даже если сам задыхаться буду.”
Он продолжает смотреть письма. Видит письмо от руководителя. Что там?
“Никита, ты супер! Вовремя пофиксил баг. Спас проект. Спасибо. Премию гарантирую. Предлагаю в пятницу вечером выбраться командой попить пива.”
Он улыбается. Ну хоть что-то хорошее за сегодня. Да и премия не лишней будет. Пишет ответ.
“Супер, стараюсь. За предложение спасибо. И за премию тоже. Но не смогу. Я далеко. У меня тут свои…дела.”
Улыбается еще раз. Свои дела - это теперь: печеньки, сигареты, овцы, шершни, уколы, человеческие укусы и женщина, которая курит в саду, потому что ей надо отдохнуть от жизни.
Тем временем она сидит на скамейке. Пепел падает на песок. Она смотрит на песочницу, на спирали, на человечка без ног.
“Я же обещала забрать свои слова обратно. Но все равно чувствую себя не так. Он ушел за этими печеньями. Он не сказал, чтобы я шла сама, разбиралась сама. Нет, понятно, что он шел не только за ними, а еще чтобы покурить, но все равно. А что я?  Я упрекнула. Я кричала. Говорила. что он выбрал работу. А он бросил то, что было важно для него. Он любил это. Его уважали студенты. Я видела, как он готовился к своим лекциям, готовил задания для практик. И он отказался от этого.  Ради меня. Ради Саши. А я с ним так, как будто он предатель.
Да, и с этими ногтями. Понятно, что для меня это красиво и необычно. Мне так нравится. Я думала, что ему тоже. Хотела, чтобы он посмотрел и оценил. Но я превратила это в войну. Из-за какой-то фигни получился повод для большой ссоры.
А потом он вернулся с ножницами, с перекисью, с пластырями и прочим. Он не сказал, что я сама виновата. Он спросил, нужна ли мне помощь. А я отказалась. Потому что, я привыкла сама. Как будто, если я покажу, что я сама, я стану сильнее.
А он… Сказал, Что бросил диссертацию. Что был Никита Андреевич. Что он читал лекции. Что это была его жизнь. А теперь - коды. Видимо, в которых он чувствует себя безликим.
И я молчала. Смотрела, как все рушилось. Думала, он выбрал работу. Хотя, не думала. Хотела, так думать, наверное. Так удобнее. А он выбрал нас. Годами. Молча.
А я… Я отняла у него даже право на горечь. Когда он сказал “Я ни хрена для вас не сделал”, я должна была сказать “Ты сделал всё”. Но я начала мериться болью. Как будто, любовь - это конкурс на страдание.
Я сказала, что не прощу его. А он не отказался от своих слов. Да, я потом сказала, что это было по глупости. Да,  я потом забрала свои сегодняшние слова назад, а не вчерашние Но все равно…Я как будто подвела. Я как будто ударила по тому, кто протянул руку.
А теперь. Он в доме. Стоит у окна. Хотя уже не стоит, наверное. Не осуждает. Дал мне эти сигареты. Потому что, это было мне нужно. Но при этом он сделал ограничение, потому что он заботится. Ему не нужно, чтобы я была правильной, ему нужно, чтобы я была жива.
А я… Я ухожу, чтобы он не видел, как я курю. Даже не знаю, почему. То ли стесняюсь, то ли его соблазнять не хочу. Он и так на грани. Его и так вчера шершень укусил, даже боюсь представить, как это. И он еще пытается работать сегодня. И еще за печеньями ходил. Ну и хрен с ним, за сигаретами тоже. А я… просто сижу и курю. И совесть грызет ешё хуже, чем Саша.
А ведь я люблю его. Несмотря на все это. Во всех этих ссорах. Во всем, что мы друг другу говорим и о чем мы молчим. И именно сейчас это хуже некуда, он делает все, а я только могу ранить его.”
Она тушит сигарету. Сидит еще немного.
“Что мне делать теперь? Что я могу ему сказать? Говорить опять “Прости” уже смешно. Я уже извинялась. И ни к чему это не привело. Я сама с этим не справилась. Забрала свои слова обратно, потом еще раз забрала. Ну правда, овца, по другому не скажешь. Саша очень правильно сказал это слово. Ладно. Надо идти. Ситуация покажет, что сказать.”
Она возвращается. Он сидит за ноутбуком. Саша в соседней комнате по прежнему занят пазлами. Она идет на кухню. Наливает себе воды. Пьет. Руки дрожат. От холода. От мыслей. От сигареты.
Он не смотрит на неё. Пытается сосредоточиться на рабочих письмах, но не очень получается.
Она подходит к нему. Садится рядом.
-Ты в порядке? - спрашивает он.
-Да.
“Я ничего не могу ему сказать сейчас А наверное, нужно. Но не могу.”
Она берет его руку. Осматривает укус. Отек еще не полностью спал,  след остался. Но явно лучше, чем было. Он не сопротивляется, но слегка напрягается. Она наклоняется. И целует  его руку. Поверх укуса. Долго. Тихо. Как будто хочет вдохнуть его боль.
-Жень…
Она молчит. Не реагирует. Продолжает целовать. Потом прижимается щекой к его руке.
-Жень, что ты делаешь? -срывается голос у него.
-Никита, я не знаю как и что сказать, - начинает она.- Но мне очень плохо от того, что я говорила тебе сегодня. Я не знаю, что ты сам об этом думаешь. Может быть, ничего. Но я думаю об этом. Ты отказался от много. А мне проще было это не заметить. Хотя я все понимаю.
Он закрывает глаза.
“Господи, зачем я ей это сказал? Я хотел, чтобы она просто поняла, а не чувствовала себя виноватой. А теперь что? Как ей объяснить?”
-Жень… Прекрати.
-Никит… Просто скажи, что все нормально. Что ты не злишься на меня за сегодня. И вообще…
“Ну как сказать? Не могу сказать, что именно так. Но надо это закончить  как-то. Хотя бы сейчас.”
-Жень… Все. Успокойся. Я не сержусь.
Она не отрывает щеки от его руки.
-Ну скажи еще что-нибудь.
-Ну ты же знаешь, что я не особо умею говорить. Перестань. Давай не сейчас.
-Никит…
-Что?
-Ну прости, ну я не знаю, как сказать тебе это. Ну пожалуйста.
-Ты уже вчера извинялась.
-А потом снова сорвалась.
“Блин, как мне это прекратить. Не готов я сейчас к этому. Но ей плохо, и я это вижу.”
Он берет её руку с пластырем на мизинце. Неловко целует её пальцы.
-Жень… Все нормально. Я тоже неидеальный.
-Что я могу для тебя сделать?
-Давай потом.
Он смотрит на неё. Его никто давно так не спрашивал. Вопрос не “Что тебе нужно?”, а “Что я могу для тебя сделать?”.
-Жень, - начинает он.
Останавливается. Держит её руку. С пластырем. С укусом Саши.
-Я не знаю. Я не хочу ничего особенного. Ни обещаний. Ни красивых слов. Просто…чтобы ты видела меня. Не просто, как того, кто работает, держится и выживает. А как мужа. Как того, которому тоже тяжело. Кто тоже боится чего-то. Кто хочет, чтобы его тоже заметили.
Она молчит. Смотрит в пол. Потом на него. Глаза полны слез.
-Я вижу тебя.-шепчет она. - Сейчас. Я вижу. Твой укус. Твою руку. Твою работу. Твою диссертацию. Твои лекции. Твоих студентов. Твой молчаливый  выбор. Я видела это раньше. Но не понимала это до конца. И мне…сейчас плохо от этого.
Он ничего не может ответить. Только кивает.
“Плохо, что она чувствует себя себя виноватой. Но мне важно было это услышать. Спасибо, Жень, что сказала. Даже, если я не скажу это вслух. Теперь мне надо как-то её успокоить”
Он целует её руку поверх укуса Саши. Осторожно, чтобы не причинить боль.
-Все хорошо, Жень. Смотри, мы с тобой оба покусанные. Один-один.
-О да, - смеется она. - Семья.
-Ну а чего, все так. Я шершнем, ты сыном.
-И мужем, - смеётся она.
-Что?
-Нет, ничего, - улыбается она. – Мы с тобой одинаковые.
Он молчит. Смотрит на неё. Потом говорит.
-Что там Саша насобирал, пойдем посмотрим. Я же ему обещал. А ты знаешь, что будет, если нарушить обещание.
-Будет море крови.
-Вот именно. А мне испытаний на сегодня хватит. Думаю,тебе тоже.
-Это точно. Пойдем.
Заходят в комнату к Саше. Он сидит за столом. Перед ним уже собранный пазл. Не Кот  в сапогах. А Маугли. С Багирой.
-Ого! - подходит к нему Женя. - Все собрал сам. Саша, какой ты молодец! А кто тут есть? Кто это?
Показывает на пантеру.
-Кошка, - отвечает Саша.
-Ну можно и так сказать. А это.кто?
Она показывает на Маугли. Что скажет? Он вообще пока не понимает, где мальчик, а где девочка. Что в этот раз будет?
-Мальчик… В памперсах.
Тишина. Они оба замирают. Потом оба заливаются громким смехом..
-Блин, Жень, - заходится Никита. - Это гениально. Еще круче овцы.
-Да.
-Ну правда, а за что эту его набедренную повязку можно принять? - говорит он, вытирая глаза от смеха. - Саша, ну ты красавчик.
-Может быть, он думает, что все мальчики в памперсах ходят, - говорит она. - У нас же так было.
-Ну слава Богу, сейчас не так. Еще бы про печеньки не забывать, вообще жизнь удастся, - дразнит он.
-Да прекрати уже, - она кидает в него мягкого зайца, Сашину игрушку. - Я и так этот день буду долго помнить.
Он замолкает.
-Ладно, прости, - улыбается он.
Потом молчит. Потом смеётся.
-Что такое? - спрашивает она.
Он не говорит. Продолжает смеяться. До слез.
-Да ну тебя. Давай говори уже.
-Слушай, Жень,- продолжает смеяться он. - Нет, я не могу, это очень смешно. Я придумал, как отучить его кусаться. Точнее, чтобы показать, что это плохо.
-Ну?
-Я придумал, - продолжает смеяться он. - Я придумал.
-Ну блин, давай говори уже.
-Звездец я придумал, - он перестает смеяться.
-Да давай уже.
-Короче, давай я тебя кусать буду, ты будешь плакать, а я потом извиняться. Можешь мне даже по жопе давать.
-Ты придурок.
-Я знаю. Еще чудак на четырнадцатую букву алфавита, - смеётся он. - Я знаю, как ты всегда сдерживаешься, чтобы это не сказать. Можем, кстати, ролями меняться.
-Я тебе и так бы надавала, - говорит она и уже смеётся.
-Ну попробуй, - смеётся  он. - Только без игрушек. Это же Сашин заяц.
-Да я понимаю.
Тишина. Они смотрят на пазл. На пантеру. На Маугли. На Сашу, который водит пальцем по пазлу, словно проверяя, все ли на месте.
-Слушай, - говорит она. - А в этом что-то есть.
-В чем?
-Ну в том, что ты придумал.
-Ты серьезно?
-Да. А почему бы и нет. Саша ведь не понимает, что больно. Мы можем показать. Если покажем, что когда кусают, плакать хочется? Что это обидно? Что потом надо просить прощения?
Он смотрит на неё. В глазах удивление. Она не отвергает его безумную идею. Видит в ней смысл.
-Ты хочешь, чтобы я тебя укусил? - спрашивает он.
-Нет, конечно.
-Ага, а потом скажешь, что я сам предложил.
-Я хочу, чтобы мы ему показали. Как театр. Не по настоящему. Без реальных укусов. Ты говоришь “Смотри, Саша, вот так делать нельзя. Папа кусает маму, маме больно, она плачет. А потом папа сказал “Извини””.
-И получил по жопе,- добавляет он.
-Папа - обязательно.
-Блин, - смеётся он. - А ведь может сработать.
-Может.
-Только давай без настоящих укусов.
-Без.
-И без настоящих слез.
-Обойдемся.
-И без настоящего физического воздействия.
-А вот это не обещаю.
Он улыбается. Смотрит на неё, не как на мать. Не как, на жену. А как на человека, с которым можно дурачиться и выглядеть смешно и глупо.
-Вот видишь, как все весело закончилось. А между тем, я это чертово гнездо, наверное, сегодня так и не утоплю. Кипяток остыл же раз двадцать. Надо заново кипятить. Зажги огонь, плиз. Я пока почту проверю по работе.
-Никит, ты уверен, что тебе надо сегодня идти туда? Вдруг там кто-то еще остался. И тебя опять укусят на старые дрожжи?
Он замирает. Да, не хотелось бы. Но и не придется, наверное.
-Ну ты же вчера быстро сориентировалась, сегодня, значит еще быстрее получится, - усмехается он, но потом добавляет. - Не думаю, не должно. Они уже мертвые, мне кажется. Да и я уже более подготовленный. Не волнуйся. Так же оденусь, постараюсь все изолировать.
-Никит, может не надо? Кто его знает, какая реакция может быть в этот раз.
-Жень, утопить его надо по любому. Ради чего все это было? И я говорю тебе, с большой вероятностью, там все нормально. Опять же, на самый крайний случай, у меня есть ты. Я и вчера знал, что ты есть. Поэтому и пошел.
“У него есть я. Давно он так не рассуждал. Давно я этого не слышала.”
-Ты… правда так думаешь?
-Да.
-Хорошо. Я пошла греть воду.
Она уходит на кухню. Ставит чайник. Неизвестно, в который раз по счету. Слушает, как начинает шуметь вода. Белый легкий пар, как чье-то дыхание.
Он проверяет, все ли у него есть из защиты. Маска. Перчатки. Куртка. Все на месте. Но дай Бог, чтобы не сыграло сейчас важную роль. Он заглядывает в ноутбук и смотрит еще раз письма и свои задачи. Пока ничего нового. Ну и прекрасно. Смотрит на свою пачку сигарет. Не открывает. Не сейчас. Потом. Под какой-нибудь уважительной причиной.
Он подходит к ней. Молчит. Словно ждет чего-то. Потом просто шепчет.
-Я готов.
-А я еще нет. Точнее, кипяток еще нет.
-Разве? Смотри, какие клубы пара.
-Я не знаю. Никит, давай вместе. Ну ты же сам говоришь, что маловероятно, что там кто-то остался.
-Жень, нет. Да маловероятно. Но вероятность полпроцента - это тоже вероятность. А на тебе никакой защиты. Вначале будет утоплено гнездо. А потом мы вместе туда пойдем. Окей?
-И что же мне делать?
-Ничего. Просто ждать меня здесь. Или я сам тебя позову, когда пойму, что уже можно.
-Обещаешь?
-Ага.
-Как Саше пазл?
-Почти. Только тут без памперсов.
Её губы дрогнули в подобии улыбки. Но только на одну секунду.
-Никит… А можно я все таки хотя бы рядом стоять буду?
Он прикрывает глаза и качает головой.
-А потом мы что-то от Саши хотим. Чтобы он понимал слово “Нет”. Видимо, ему есть, в кого это не понимать.
Она не отвечает. Продолжает смотреть на чайник. Видимо, уже пора. А то опять кипяток остынет.
-Никит. Я ненавижу это чувство.
-Какое?
-Что я ничего не могу сделать. Что ты там один. А я должна сидеть здесь и ждать. И ничего не делать. И никак не помочь тебе и не защитить.
“О Господи…Вот не хватало мне только, чтобы меня, взрослого дяденьку, защищала женщина, которая сама непонятно, на каком свете находится”.
Он кладет руки ей на плечи. Несколько секунд внимательно смотрит ей в глаза.
-Жень, - начинает он. - Ну как ничего? А как бы я вчера? Разве ты не помогла мне? Да, я тоже умею делать уколы, и сам себе тоже могу, как и ты. Но вряд ли, я на стрессе вчера, с этим отеком, растущим на глазах, сориентировался бы, вообще было не до того. А если бы пошло хуже? Если бы, действительно, врач потребовался? Разве не ты бы позаботилась об этом? Поэтому оставайся здесь. Ты должна быть здесь и в безопасности. Это самое важное, что ты можешь для меня сделать. Ждать. И быть готовой. Поняла?
Она кивает.
“Как же я хочу, чтобы он меня сейчас поцеловал в лоб. Я бы почувствовала себя защищенной. Но блин, он не догадается. А я стесняюсь попросить.”
-Все. Давай чайник.
Он не может больше смотреть её в глаза. Потому что, если продолжит, скажет что-то большее. Или сделает то, чего боится. Или сломается.
Она молча берет чайник, наливает воду в ведро. Теперь уже пар над ведром.  Он тем временем надевает маску, перчатки, куртку, проверяет, не осталось ли потенциальных мест для укуса.
-Все. Я иду. Все будет быстро.
-Хорошо. Я жду тебя здесь. С печеньками. С лекарствами. С сигаретой, которую не закурю при тебе.
Он улыбается. Выходит. Идет на чердак. Туда, где пыль, туда где шершневое гнездо. И сундук, где, может быть, есть что-то для них.

Глава 7. Спасибо, что не сказала “заколебал”.
Он наверху. Она садится за стол. Саша бегает рядом и выстраивает мягкие игрушки в ряд: зайца, мишку, слона, еще зайца, потом овцу. Опять овца, везде овца. Выстраивает не по росту, не по смыслу. По какому-то своему известному только ему порядку. Ничего нового. Один из вариантов его стереотипного поведения. Что бы оно могло означать? А кто его знает? Саша же не расскажет. Ну и ладно, главное ему это комфортно.
Смотрит на мятую пачку, в которой осталась одна сигарета. На свою зажигалку. Берет их в руки. Может, выйти в сад? Саша пусть в песочнице посидит, а она на скамейке? Дым в легкие. Тишина в голову. А если она Никите будет нужна? Если он крикнет? Если что-то пойдет не так? Если шершни не погибли? Нет. Нужно просто ждать.
И время медленно идёт. Что там с ним? Пойти что ли к нему? Но нет, он же сказал - ждать. Хоть бы маякнул как-нибудь. Остаётся только считать время.
Потом шаги. Тяжелые. Неторопливые. Ну вот, сейчас все станет на свои места.
И вот он здесь. Без маски. Без перчаток. Со шрамом от укуса. С усталым лицом, но с облегчением в глазах.
-Все! Готово! - говорит. - Гнездо утоплено. Никто не выжил. Теперь безопасно.
Она встает. Не сразу. Подходит к нему. Смотрит ему в глаза. Потом на его руки.
-Ты в порядке?
-Более чем! Отек стал намного меньше. Голова ясная. И…Я  не курил. Не потому, что не хотел. А потому, что знал, что ты не стала. А ждала меня здесь.
Она кивает. Глаза блестят.
-А сейчас хочешь? - она снова берет эту мятую пачку.
-Хочу. Но давай - нет. Поверь, еще поводов много будет. И я тоже не буду это делать при тебе.
-Почему?
-Да просто. Сейчас мы справились. И мы молодцы.
Он молчит. Потом продолжает.
-Но… Если тебе, конечно, прямо очень надо, можешь идти. Я не буду смотреть. Ругаться тоже не буду, я сам в этом вопросе далек до идеала. Но ты помнишь, о чем мы договаривались. Это твой лимит. Больше я тебе сегодня точно не дам. Помнишь, без обид.
Она замирает.
“Он не осуждает. Не учит. Не наказывает. Он просто напоминает. И он реально заботится.”
-Помню, - шепчет она. - Не пойду. Подожду. Хотя бы сегодня.
Он смотрит на неё усталыми, но светлыми глазами. Кивает.
К ним подходит Саша. И ставит овцу между ними на пол. Как будто ставит точку. Что мир провозглашен.
-А овца снова в деле, - смеётся Никита.
-Всегда была. И теперь, видимо будет.
-Ну чего, идем смотреть, что в сундуке?
-Заколебал ты своим сундуком, честно. Хватит уже подвигов на сегодня. Ну или вечером, если тебе уж невмоготу. А сейчас давайте обедать. А потом чай с печеньками. Кстати, спасибо, что принес мои любимые. Я видела.
Она встает на цыпочки и легко целует его в щеку.
-Это просто печенья. - улыбается он.
-Ну не совсем.
-У тебя на обед для Саши все мотивашки есть?
-Никит. Ну мог бы не говорить об этом. Ты как упрекаешь меня за утро.
-Нет. Я просто спросил.
-Кстати. Можешь все-таки мне объяснить, что тебе тот сундук так сдался?
Он молчит. Неловко улыбается. Смущенно смотрит в пол. Потом начинает.
-Не знаю, Жень. Я, когда его в первый раз увидел, историю одну вспомнил. Это было еще в те времена, когда казалось, что все хорошо. Когда Саше не было еще года, и мы и представить себе не могли, что ждет нас. У меня тогда один студент принес на пары старинную шкатулку, ну чтобы друзьям показать. Я невольно заинтересовался тоже. Спросил его. Он сказал, что это шкатулка его бабушки, а там какие-то письма. Но он не хочет их читать и смотреть. Будто-то бы боится чего-то узнать. Я тогда не понял, в чем проблема. Но почему-то вспомнил это сейчас. Ну у меня смесь какая-то чувств и эмоций. И ностальгия по прошлому. И страх перед будущим. И много ответов без вопросов. И этот сундук стоит один каким-то немым укором. Ну вообщем, я ничего не понимаю. Но посмотреть хочу.
Она слушает его внимательно. Не до конца понимая. Но понимает только одно, он ищет смысл. Хоть в чем-то. Хоть в каких-то знаках. Хоть в каком-то старом сундуке. Это не банальное любопытство. Не ребячество. Что-то большее. А как бы она сама хотела получить хоть какой-то знак от высшего разума, Бога, чего угодно.
-А ты, - спрашивает она. - Ты бы открыл эту шкатулку, если бы она была твоя? Ну ту, что у студента.
Он задумывается. Вздыхает.
-Не знаю. Я не знаю, почему он боялся её открывать. Возможно, у него на то были причины. Может быть, не хотел знать какую-то правду, которую лучше не знать. Либо иные обстоятельства. Но здесь, я не думаю, что что-то может изменить нашу и без того сложную жизнь в худшую сторону. В конце концов, здесь же не наши прямые предки. Возможно, там и нет ничего полезного. Но, если там что-то для тех, кто придёт после? Что кто-то оставил свой след, чтобы кто-то другой не чувствовал себя одиноким? Может быть, я сам смог бы оставить что-то взамен?
Она молчит.
“А может, он и прав. Может быть, именно такие вещи и помогают выживать. Я все равно до конца не понимаю. Но посмотрим вместе. В конце концов, ничего не теряем.”
-Давай вечером. А сейчас обедать и чай.
Он кивает.
-Хорошо. Спасибо, что не сказала “заколебал”
Она улыбается.
-А тебе, что рассказал. А не просто - “мне интересно”.


Глава 8. Господи, если Ты есть… Господи, если Ты слышишь...
Вечер. Саша спит. Перед ними две чашки с недопитым чаем. Печенья съедены. Не Сашины, её. Он встает из-за стола.
-Я иду. Ты со мной?
Она молчит. Днем она собиралась идти с ним. А сейчас уже не готова. Вряд ли там, что-то нужное им. Скорее всего, чей-то старый хлам. И не надо искать ни в чем сакральные знаки. Но пусть он идет, если ему так нужно.
-Никит… Мне не очень хочется, честно. Я устала за сегодня. Но если тебе так это важно, иди. Может, найдешь что-то. Или убедишься, что там ничего нет. Кстати, а что ты днем не посмотрел?
-Я хотел вместе. Но давай один схожу. Просто посмотрю.
-Иди. Я здесь. Если что, зови.
-Хорошо.
Он уходит. Она остается. До конца все равно не понимает, зачем ему это. Но пусть идет. Пусть ищет смысл. Там, где его, скорее всего, нет.
“Господи, где бы мне найти этот смысл? В чем? Зачем? Почему так? Почему я плачу каждый Сашин день рождения вместо того, чтобы радоваться? Почему я плачу каждый день матери? Почему, когда он говорит, что мы молодцы, становится еще хуже? Почему, когда он молчит, кажется, что ему все равно? Как бы хотелось верить, что где-то есть ответы. Что есть книга или что-то где написано, что делать, если ребенок не говорит в шесть лет, что делать, если муж замолчал и как при этом самой в дурдоме конвертики клеить не начать. Но такой книги нет. Либо я о ней не знаю. Есть я. Есть Никита. Есть Саша. Есть чай, который раз двадцать остывает. И какая-то большая пропасть. А к чему? Зачем? Умру я, умрет Никита, как Саша будет без нас? Сможем мы его к тому моменту хоть как-то на ноги поставить? Ну а потом и его не станет. Он не женится, у него не будет своих детей, моих внуков. И к чему был этот ад? Но пока я есть. И есть мужчина, который идет на чердак, потому что боится, что, если не посмотрит, упустит что-то важное.”
Он наверху. Сейчас там безопасно. Включает фонарик. Сколько же здесь пыли! И сундук. Старый. Железный. Он опускается на колени. Не сразу открывает. Кладет ладонь на крышку, как бы спрашивая разрешения. Он никогда не умел молиться. Даже, когда мама в детстве заставляла перед сном складывать руки, он просто молчал. Да и не верил в Бога особо никогда. Но сейчас... Он хочет, чтобы кто-то его услышал. Хочет, чтобы это не было случайностью, а за всем этим стоял какой-то смысл. Чтобы хоть как-то можно было объяснить эту череду дней, ставшей одним бесконечным выживанием ради ничего.
Он закрывает глаза. Голос – шепот, почти неслышный.
“Господи, если Ты есть, пусть я буду здесь неслучайно. Покажи, мне, зачем я здесь. Дай ответы на вопросы, от которых уже годы просто разрывается голова. Не про работу. Не про деньги. Про то, почему все так. Почему мы такие, какие мы есть. Почему я не умею быть рядом, а только делаю. Почему она капризничает иногда, как маленькая. Почему Саша не принимает слова “Нет”, хотя мы его учим, но при этом сами не может сказать слово “Хватит”. Я не прошу чуда. Но мне важно знать, что мы не одни. Что кто-то выживал здесь до нас. И может быть, даже выжил.”
Он открывает глаза. Руки слегка дрожат. Поддевает крышку. Пыль взлетает. Смотрит. Первое, что видит, это старую фотографию. Молодая женщина с мальчиком сидят на полу рядом с новогодней ёлкой. Она прижимает его к себе, а он держит её за кисть. Его привлекает взгляд мальчика. От него становится не по себе. Он читал когда-то, что раньше было время, очень давно, когда фотография была еще роскошью, люди делали посмертные фото, как будто с живыми людьми. Жуть. Сейчас такое даже страшно вообразить. Глаза у мальчика совершенно пустые. Как будто он смотрит не в объектив, а сквозь него. Как будто он здесь и не здесь одновременно. Он направляет фонарик на фото и пытается внимательно рассмотреть. Конечно, это не посмертное фото. Становится еще страшнее. У Саши на фотографиях такой же отсутствующий взгляд.
“Боже, неужели я все-таки был прав? И неужели, чтобы настолько?”
Он берет фото. Переворачивает. Надпись карандашом “Я и Лёва. Рождество.”
Какой год, непонятно. Но понятно, что мальчика зовут Лёва. Не Саша. Хотя бы так. Смотрит, что там еще. Ого, две дискеты. 3,5 дюйма. С потускневшими этикетками. Надписи почти стерлись, не разобрать. Последний раз такое видел только в школе. Сейчас даже посмотреть их содержимое проблематично будет.
“Вот же хрень. Где теперь дисковод такой взять?”
Дальше что? Книга? Это Библия. С закладкой. На торчащей части читает слова “Будьте, как дети”. Немного колеблется, но все же открывает.
На странице – Евангелие от Матфея, 18 глава. Карандашом подчеркнуто "И сказал: истинно говорю вам, если вы не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное.'"
Он перечитывает это дважды. Он помнит эти слова.
“Я же ходил в детстве в воскресную школу. Родители так хотели. Там стихи учить заставляли. За них даже давали что-то, не помню, что, то ли наклейки, то ли значки. Только что это дало? И даст ли еще? Не знаю. Все может быть. Как дети…А смогу ли я? Если я уже знаю слишком много.”
На закладке еще одна запись – тоже простым карандашом.
“Я тоже хотела быть, как дети. Плакать, когда больно. Смеяться, когда хорошо. Не думать, как объяснить, почему у меня такой сын. Не думать, как мне учить его говорить, когда я сама уже не знаю, что сказать. Но я не могу. У меня нет на это права. Я мать. Я должна быть сильной. Или мне только это кажется. И вообще здесь не об этом... Господь, не отвернись от меня. Научи меня доверять Тебе.”
Он закрывает Библию. Откладывает в сторону. Глаза полны слез. Не плачет. В горле боль от кома.
“Да, я все-таки был прав. И даже не знаю, хорошо это или плохо. Где мне найти уважительную причину, чтобы покурить уйти? Еще что ли за печеньками сходить для Жени? Они как раз закончились. Как же на меня все давит! ”
Он продолжает смотреть, что в сундуке еще. Берет в руки тетрадь. Обычную, школьную, в клеточку. Но толстую. Обложка потрепанная, однотонная синяя, но на ней есть наклейка, на которой написано: “Если ты читаешь это, просто знай, что я была. И он тоже был.”
“Кто он? Лёва? Или её муж? Непонятно, но может быть потом прояснится.”
Он листает. Страницы не плотно исписаны, с пробелами, с паузами.
На первой странице…Опять молитва. По ходу её личная.
“Господи, если Ты меня слышишь…Дай мне сил просто пережить этот день. Не прося о любви, надежде, вере. Я не знаю, заслуживаю ли я это. Просто скажи “Хватит. Ты сделала достаточно. Ты не плохая мать. Ты выжила” И даже, если после этого ничего не будет, пусть будет этого достаточно.”
Он закрывает глаза.
“Почему меня задевают эти слова? Почему мне они кажутся знакомыми? А потому что вчера Женя еще в дороге сказала нечто похожее. Как она это сказала, я не вспомню уже. Но это было. Как и была эта женщина. Почему я сюда не взял сигареты и зажигалку? Прямо здесь бы закурил, выветрилось бы. Ладно, мне надо идти к ней. Беру тетрадь, фото и закладку. Библию пока рано. Может быть, потом. И дискеты пусть тоже здесь остаются. Пока их не на чем смотреть.
Он спускается. Ей нет в гостиной. Но он видит её в окне.
“Вот красавица, все-таки не выдержала. Ладно, я тоже не выдерживаю. Сделаю вид, что не заметил, как всегда. Ну и ей придется так же”
Она сидит на скамейке. На коленях мятая пачка. В руке горящая сигарета. Рядом зажигалка. Как будто убегает из реальности на несколько затяжек.
Он отворачивается. Кладет на стол тетрадь, фото и закладку. Садится рядом. Закрывает ладонью глаза. Ждет, когда она придет сама.
Она заходит через пару минут. Взгляд опущен. В руке зажигалка. Она замирает.
-Что-то нашел?
-Более чем.
-И что же там?
-Такое чувство, что мы. Посмотри сама. А я пока…отойду.
-Куда? – слабо улыбается она. – За печеньками?
Он кивает.
-Ага. Именно за ними.
И смеётся.
Берет свою пачку. И зажигалку. Выходит.
Она остается. Садится за стол. Так же берет фото в первую очередь. Это самое интересное. С первого взгляда – милая идиллия. Мама с сыном у новогодней ёлки. Она обнимает его, он держит за руку её. Очень милое теплое фото. Но…что-то ей не нравится…Или настораживает.
“Глаза мальчика. Такие же, как у Саши. Неужели то же самое? Да бред. Не может быть.”
Потом берет закладку. Привлекает надпись “Будьте как дети” Знакомые слова, но она не помнит, откуда. Читает слова ниже.
“…Не думать, как объяснить, почему у меня такой сын. Не думать, как мне учить его говорить, когда я сама уже не знаю, что сказать…”
Дыхание перехватывает.
“Нет, я не верю. Это не может быть с нами.”
Судорожно открывает тетрадь на первой странице. Читает.
“Что происходит? Кто это все писал? Это же мои мысли. Вчера.”
Резко переворачивает фотографию.
“Я и Лёва. Рождество”
“Фух…Хотя бы так. Если бы его еще Сашей звали, я бы прямо сейчас с ума сошла.”
Он возвращается. С запахом сигарет. Не печенек, конечно же.
Садится рядом. Кладет руку ей на плечо.
-Ну ты как?
Она закрывает глаза. Молчит. Потом начинает говорить.
-Почему я это не знала?
Он пожимает плечами. Он же тоже не знал.
-Потому что, об этом не говорят. Это неудобные темы. Никто не показывает. Все молчат, боятся, что, если признаются, что они устали и не герои, их сочтут плохими родителями и самыми ужасными людьми. А она… Не побоялась. Хотя бы записать это. Я полагаю, там много еще чего смелого.
-Как её зовут?
-Без понятия. Я только первую страницу этой тетрадки прочёл. Надеюсь, что не Евгения.
-Да уж, - тихо вздыхает она. – Но ты оказался просто…просто невероятно прав.
-В чем?
-В том, что здесь что-то для нас. Откуда ты это знал?
-Я просто этого очень хотел.
Они оба замолкают.
-Никит…
-Что?
-Да, меня всю трясет от этого. Не бывает таких совпадений.
Он берёт её руку двумя своими.
-Жень, если бы та знала, как меня трясло там, когда я там было. Там еще кое-что было. Ты помнишь, как дискеты выглядят?
-Такие штучки квадратные?
-Ага. На них особо ничего и не запишешь, памяти мало. Только тексты в основном писали раньше. Там, две дискеты. И знаешь, какая мысль мне пришла сейчас?
-Думаешь, что она туда что-то записала.
-Да. Возможно, голос, возможно видео очень короткое. И для неё это тоже был способ сказать “Я была”… Но…кто сейчас дискеты смотрит? Сейчас флешки по 20 гигабайт, и вообще все на облака перешли.
-Получается, для неё это был способ передать память о себе. Но даже здесь, её как будто стерли.
-Именно. Сейчас мы это читаем. И даже может быть, где-то дисковод найдем. А через сто лет кто-нибудь узнает о ней?
-Хороший вопрос, не знаю. Давай посмотрим, что там дальше.
-Ты готова уже сейчас?
-Не уверена. Но давай.
Он открывает вторую страницу. Там не молитва, просто текст.
“Сейчас лето. Я люблю его и ненавижу одновременно. Можно много гулять, это лучше, чем сидеть с Лёвой в четырех стенах и постоянно придумывать, чем его занять. Но этим летом много пчел, а у Лёвы аллергия на укусы. Он же не понимает, схватит цветок, а там пчела сидит. А вдруг, я не успею среагировать? И всякие мысли страшные лезут, что даже писать не могу.”
-Женя, что происходит? – он мотает головой.
-Я то же самое хочу спросить у тебя.
“Хотя мне уже несколько человек задают вопрос, что будет с ним, когда меня не станет. Что лучше будет, если он уйдет раньше меня. Ибо один он все равно не сможет. Да как? Как такое можно говорить матери? Про живого ребенка. Я не могу. Я не хочу. Я не хочу ни при каком раскладе увидеть его смерть. Как бы мне ни было страшно его оставлять. Что, мне убить его, а потом себя? А если бы им так сказать? Нельзя? А почему мне можно?”
Она закрывает глаза руками. Тихие слёзы текут сквозь пальцы. Он не плачет, но тоже прикрыл глаза ладонью.
-Никит… Это невыносимо.
-Тебе такое кто-то говорил?
-Да. И ни один раз. Почему я должна это слышать?
-Посылай к черту. Я так делаю.
-А тебе тоже?
Он кивает.
-Да. На работе умники находятся. Про их бы детей так сказал кто-нибудь.
“Ну вот…А я думала, что он в работу уходит от проблем. А нет…И там достанут.”
На следующей странице опять молитва. Видимо, опять её личная. Читает Женя.
“Милостивый Отче, услышь молитву мою.
Я благодарю Тебя за этот день, прожитый с моим сыном.   За каждый его шаг вперёд — и за каждое его падение,  потому что через них Ты показываешь мне, над чем мне ещё нужно работать. 
Благодарю Тебя за то, что он растёт и развивается, несмотря ни на что. Спасибо за силы, что Ты даёшь мне —  физические, духовные, эмоциональные,  материальные, за возможности, которые я вижу и не вижу. 
Продолжай поддерживать меня, Господь. Благослови всех, кто работает с моим сыном — 
врачей, педагогов, логопедов. Пусть их руки будут Твоими руками, их слова — Твоим словом, их сердца — источником Твоей милости.”
Её голос дрожит. Он сжимает пальцы.
“Ничего себе. Эта женщина находит в себе силы, чтобы поблагодарить за что-то, а я не смог сейчас…За то, что он нашел все это, хотя просил. Хотел, но не смог. Сказал, что рано.”
Она продолжает.
“Милосердный Господь, Ты знаешь, как меня тревожит его будущее.  Особенно — тот день, когда я уйду в Вечность.  Я боюсь, что он останется один. 
Прошу Тебя: не оставь его. Подготовь людей, которые будут о нём заботиться, когда мои руки больше не смогут его обнимать. Пусть он доживёт до отмеренного Тобой срока —  в любви, в достоинстве, в покое.  В Твои святые руки я передаю своего сына. И прошу Тебя — пошли мне успокоение.”
-Никит, - её голос срывается. – Я не могу дальше это читать. Только что об этом говорили. Где бы мне взять это успокоение? Это просто разрыв сердца. Между верой и отчаянием. Любовью и страхом. Это же кошмар. Ежедневный кошмар таких родителей, как мы. Я не говорила так никогда. Но думаю так же. У меня нет сил больше говорить. Продолжай ты.
Он вздыхает. Берет в руки тетрадь. Продолжает вместо неё.
“Но, Господь, я сама не верю в то, о чём прошу. Моё неверие кричит громче, чем надежда. Помоги моему неверию. Нет для Тебя невозможного. Сжалься надо мной. Исцели моего сына. Яви на нём Твою славу.”
Он откладывает тетрадь. Он смотрит на него широко открытыми глазами.
-Что? – спрашивает она.
-Ни фига себе. А так можно было?
-Что именно?
-Так сказать. Потому что…Потому что, это правда. Это не красивая фраза. Не благочестие ради показухи. Это мужество, сказать “Я не верю, но все равно прошу.”. А может быть, это и есть настоящая вера, не знаю. У меня мать всегда любила и любит изображать смирение и праведность, так как это красиво, но я то знаю, что не совсем все так. На практике у неё получалось и получается несколько по другому. У меня отсюда и скепсис ко всему этому. Я продолжаю.
“Прости мне сегодняшнее раздражение. Прости мои грехи прошлого и не наказывай меня через него. Пусть его жизнь не станет моим наказанием.”
-Никит. Я хоть и не так, но тоже задаю вопрос, за что нам все это, именно нам. И конечно же, не нахожу ответа. Да и все давят постоянно. Типа это какой-то урок для нас. Надо его пройти.
-Ага, только мы с тобой, видимо, круглые двоечники, что не можем. А мне кажется, что это просто у общества шизофрения. Матери, да и вообще родители, должны быть святыми. Если с детьми что-то не так, значит, они виноваты в чем-то. Продолжи ты, пожалуйста.
Она дрожащими руками берет тетрадь. Продолжает, голос срывается.
“Господь, у меня нет сил сказать: "Пусть будет не моя, но Твоя воля." Мне слишком больно. Я не могу это принять. Но прошу Тебя — не отвернись от меня. Просто будь со мной. Даже если молчишь. 
Даже если я не чувствую.”
Он молчит. Потом говорит.
-Ну а на это я вообще ничего сказать не могу. Все так и есть. Она могла бы сказать по-другому. Но это была бы ложь. Которая никому не нужна. А здесь очень большая смелость, она признает свою беспомощность и невозможность того самого принятия, о котором все говорят. Но тем не менее просит “Просто будь”. Я ничего не могу сказать, слова закончились.
-У меня тоже. Я сама то особо не молилась никогда, ну как то не срослось с этим. Ну думаю я очень похоже. Как ты думаешь, она еще жива?
-Кто ж знает…Жень, я кое-что забыл там, на чердаке. Точнее, забыл сделать. Я быстро. Сейчас вернусь.
Он уходит наверх и снова идет к сундуку. Снова открывает его. Снова видит две дискеты, которые все равно пока не на чем смотреть. Берет Библию. Закрывает глаза. Прикладывает книгу ко лбу. Это не религиозный жест. Как прикосновение к чему-то большему. К тем, кто был до него. К той матери из прошлого, которая писала, что тоже хотела быть, как дети, и просила Бога не отвернуться от неё.
-Спасибо, - почти беззвучно шепчет он. Как будто боится сказать вслух.
-Я не знаю, есть ли Ты. Я никогда не молился по-настоящему и не умею это. Но если Ты слышишь… Если за всем этим есть смысл, если эта женщина, этот дом, этот сундук, эта Библия – не случайности, то…спасибо. Спасибо, что она была. Спасибо, что я нашел это. Спасибо, что Женя не одна. Спасибо, что я не один. Спасибо, что мы выживаем, хоть и не понимаем, зачем и куда идти. Спасибо, что мы еще здесь.
Он немного колеблется. Потом целует обложку Библии. Кладет её обратно. Она должна остаться здесь.
Закрывает сундук. На секунду опускается на колени. Не для молитвы. Для поклона. Перед чужой болью. Перед чужой силой.
Он встает. Смотрит вверх. Хоть и вечер, но красивые лучи заката пробиваются сквозь щели и небольшое окошко. И снова еле шепчет.
-Прости меня, Господи. Не за то, что не молился. Не за то, что сомневался. А за то, что годами думал, что должен быть сильным и все сам. За то, что боюсь признать, что в чем-то слаб, что хочу, чтобы меня тоже замечали. За то, что не могу сказать Жене, как люблю её, а ведь она в этом больше всего нуждается. За то, что слышал, как она плачет по ночам, а я притворялся, что сплю, потому что не знал, что могу ей сказать.
Снова смотрит на сундук. На пыль и тень от фонарика. И снова тихий шепот.
-Прости меня, что я не понимал, да и сейчас не понимаю, что Ты был рядом. Ты был в слезах Жени. Ты сейчас в записках этой женщины. Ты в словах Саши, пускай смешных и нелепых. В этом доме и в этом моменте.
Он уже готов уходить, но добавляет.
-Мне далеко до веры и праведности. И я не знаю, приду ли я к ним когда-нибудь. Но если угодно… Научи меня любить Тебя. Подари мне хоть каплю этой женщины, её смелость, её правду, её способ быть услышанной и самому научиться слышать.
Он все еще не может уйти.
-Спасибо, что дал нам ангела в виде неё. Позаботься о ней, если она уже… с Тобой.
Он уже идет по лестнице. Но снова мысли. И вот одна:
“Что я сейчас делал? Просил прощения? Я? Как? Не у Жени. Не у Саши, которого грозился шлепнуть сегодня. У кого-то, кого годами считал пустым местом на небе. У Бога. Я сказал это. Сказал то, что не могу произносить давно и если произношу, то формально. Например, вчера, и то только потому, что знал, что она так тоже скажет, но боится. Потому что, для меня это в пытку превратилось. Я, наверное, никогда не спущусь вниз”
Он возвращается. Садится прямо на пол. Закрывает глаза ладонями.
“Я сказал это. И это было…легко. Не потому что я так внезапно стал праведником. Нет. Просто не надо было доказывать свою вину, как я её чувствую и сожалею. Не нужно было стоять с опущенной головой. Не нужно было повторять “Простите, я виноват и больше так не буду.””
Ему тогда было лет двенадцать. Был шестой класс. И была учительница по математики, строгая, но знающая своё дело. Еще и молодая. Любила сумки красивые, особенно одну, дорогую кто-то ей подарил для неё важный и значимый. Сумка, правда, была классная, с принтом, девочки даже завидовали. Так вот был один обычный школьный день. И был первый урок математики. И урок начался не с проверки домашнего задания. Учительница поднимает перед классом свою сумку вверх. Держит на вытянутой руке. Из сумки торчит большой гвоздь.
-Кто это сделал?
Молчание. Все молчат. И он пока не понимает, чем все это закончится.
-Никита, встань.
Он встает. Но все равно пока ничего не понимает.
-Ты вчера зачем последний заходил в этот кабинет? Я знаю, что ты возвращался. А я была в учительской. Я вернулась, и было уже это.
Он чувствует жар в щеках. А в теле холод. Он потом еще долго помнил это состояние.
-Анна Сергеевна, это не я. Я просто тетрадь забыл. Поэтому возвращался.
-Не ври, кроме тебя никого не было.
-Я не вру. – он еще говорил спокойно, он же знал, что этого не делал.
-Врешь. Я знаю, ты за двойку вчерашнюю мстишь мне. Привык к пятеркам.
-Я не был готов вчера, это правда. Но я не делал этого. Анна Сергеевна, честно.
И здесь голос уже дрожал. Ему не верят, все против него, и он ничего не может доказать.
Ну а на следующий день отец приходит в школу. Он помнит тот разговор с учительницей и взгляд отца, полный злобы. Как отец при выходе из школы со всей дури бьет его по лицу. Как дома продолжаются пощечины и подзатыльники.
-Он еще и врет. Нет, это ж надо было так опозорить нас? Чем мы ей это компенсируем?
-Папа, я не делал этого, - дрожащим голосом говорит он, пытаясь увернуться от ударов.
-Будешь врать – ремнем выдеру.
Мать стоит с каменным лицом. Не пытается защитить. И таким же каменным голосом говорит.
-Ты поступил отвратительно. Я просто не знаю, как ты мог. Из-за того, что ты сам получил двойку за несделанное домашнее задание. Кстати, еще вопрос, почему ты его не сделал. Что, мы за тобой следить должны? Но это сейчас не главное. Главное - твой гадкий поступок и то, что ты пытаешься врать. Я тебе даже видеть сейчас не хочу. И пока не извинишься перед папой и мной, с тобой никто не будет разговаривать, как раньше. И завтра ты должен извиниться перед Анной Сергеевной. Перед всем классом, понял меня? Потому что, это видели все. Скажешь “Анна Сергеевна, простите меня, этого больше не повторится никогда”. Если не сделаешь, я не буду тебя больше любить.
-Мама, я не…
-Я тебе все сказала. Жду извинений.
Ну а потом было “Прости меня, мама”, “Прости меня, папа”. Чтобы только не били и не орали на него. Чтобы только перестали на него так смотреть. На следующее утро он поднимет руку на уроке и тоже самое Анне Сергеевне скажет. Дрожащим голосом и с красным лицом. А еще через неделю выяснится, что это старшеклассница какая-то сделала. Из зависти. Потому что ей родители такую сумку не купили, а она очень хотела. Он видел двух девчонок в коридоре, пока за тетрадью заходил. Но естественно, значения не придал тогда. И камер тогда нигде не было. Проще было его сделать тем самым козлом отпущения.
А мать потом, как ни в чем не бывало.
-Ну слава Богу, что это не он. Можно помолиться и попросить прощения…у Господа. Пойдем в церковь.
“Блин, а у меня? За мою боль? За мои унижения?”
С тех пор он не мог сказать слово “Прости” Потому что это слово стало ядом. Хоть мать и продолжала требовать извинений за каждое неосторожное слово и грозилась его больше не любить и не разговаривать с ним.
“Да не любите и не разговаривайте, ну вас к чёрту” – думал он про себя тогда.
И сегодня он сказал это. И это было легко. Никто не мог использовать это против него. И это было освобождением. И это было не ложью.
“Господи, а ведь действительно этого хотел. Как будто я снял рюкзак, который тащил с детства. Из обиды, злости, несправедливости. Да что ж я тут сижу. Что она обо мне подумает, почему меня так долго нет. Теперь бы мне только попросить у неё. Нормально, не через шутку. Не между прочим. Не потому, что я знаю, что она сделает то же самое или хочет сделать. И чтобы она не сказала “Да ладно, забей”. А просто обняла. И все.”
Он медленно встает. Надо идти. Он спускается. Он торопится к ней. И так долго его не было.
Она продолжает сидеть за столом. Просто смотрит что-то в телефоне. Тетрадь отложена в сторону. Да и понятно, хватит потрясений на сегодня.
Он подходит к ней. Садится рядом. Ничего не говорит.
-Почему тебя так долго не было? – спрашивает она его.
Он молчит. Не знает, что ответить.
-Но сейчас же я здесь.
Она кивает.
-Никит, - после небольшой паузы говорит она. – Когда ты был там, я на самом деле, здесь кое-что еще прочла. Но не знаю, как сказать, чтобы ты не счёл меня сумасшедшей.
-Жень, - берет её за руку. – Я тоже хочу. И тоже боюсь, что ты подумаешь то же самое.
Она криво улыбается.
“Почему же слово “Люблю” так сложно сказать? И почему мне так сложно рассказать ему то, что, возможно, объяснило бы многое?”


Глава 9. Ты мне доверяешь?...Ты бы простил?
Утро. Она готовит завтрак. Он уже сидит за ноутбуком. Рядом лежит тетрадь. Он открывает её. Страница после вчерашней молитвы. Он читает:
“Я пишу тебе, хотя знаю, что ты это не прочитаешь. И хорошо, что ты это не прочитаешь. Не потому что боюсь. Я не хочу тревожить тебя. Я снова смотрю на Лёву и вижу в нём тебя. И внутри все сжимается так, как будто бы ты стоишь рядом.
Я смотрю на Лёву и вижу в нём тебя. Я говорю не о чертах лица, лицом как раз он на тебя не очень похож, разве что мимикой. А говорю о действиях, о его движениях. Когда он футболку надевает, я вижу, что как будто это ты.
Я вижу, как он замолкает, когда ему больно. Как он прячет руки под стол. Как он избегает взгляда. Да, он избегает его по своим причинам, но ведь ты тоже так делал иногда. Я вижу тебя в его молчании. И в каждом “нет”, которое он не всегда говорит вслух. В каждом его “Хочу” или, как он говорит “Хочешь”, которое потом превращается в истерику, потому что он не может по другому.
И каждый раз, когда я вижу это, у меня в горле боль от давящего кома. И эта боль не за него. Эта боль за нас, что мы были. Были такими и не сумели это понять.
Я до сих пор тебя люблю. И сейчас это даже больше, чем в день нашей свадьбы. Потому что я уже не та молодая женщина, для которой любовь – это счастье. Я теперь знаю, что это не всегда легко. Иногда это большая рана. А иногда, это что-то, что остается, даже когда все кончено.
Я люблю тебя за то, что ты был со мной и был настоящим. За то, что ты молчал, когда я капризничала, как девочка. За то, что ты пытался быть сильным, хотя мне казалось, что ты равнодушен, но именно в этот момент ты нуждался, чтобы тебя кто-то обнял и хотел, чтобы это была я. А я тогда не смогла это понять. И списывала это просто на твой эгоизм.
Я люблю тебя за то, что ты научил меня видеть боль через сарказм и грубость. Я многое понимаю теперь. За то, что ты дал мне сына, который учит меня терпению. Но как же сложно ему научиться.
Но больше всего я чувствую вину. За то, что не сохранила. За то, что не увидела. За то, что не спросила “Как ты?”, когда ты во мне нуждался. Когда ты уходил с друзьями пить пиво, я думала ты уходишь от меня и страшно обижалась. Какой ерундой мне кажется это сейчас. И тогда я еще больше капризничала.
А на самом деле ты уходил от себя. От своих переживаний. От своих травм. От своего детства полного равнодушия.
А что я? Я перенесла свои собственные раны на тебя. В детстве много чего было того, что сейчас бы не тронуло. А тогда могло стать фатальным. Я перенесла на тебя опыт с первым мужчиной. И хоть я понимала, что ты – не он, я все равно не смогла справиться. Хоть ты и не тот, кто сделал мою первую близость испытанием, кто переложил свой страх на меня, будто я уже тогда должна была быть сильнее и все вытерпеть одна. Ты не сделал первую близость болью, которую я должна была терпеть одна и молча. А я? Я не справилась. И в другом тоже. Я перенесла на тебя обиду на родителей, свою неуверенность во всех аспектах, моральных и физических. И называла это любовью.
Я требовала от тебя, чтобы ты был другим. Сильнее, заботливее, нежнее, больше говорил. И при этом я сама не разобралась в себе. Но начала разбираться в тебе.
Я не сержусь на тебя. Ни за что. Ни за то, что ты ушел. Ни за то, что не смог остаться. Ни за то, что у тебя теперь другая семья. Ты не сбежал. Ты просто не знал, как быть со мной. А я не знала, как быть с тобой. Я ведь тоже уходила, потому что ревновала тебя. Не только к женщинам, но и к абсурдным ситуациям.
 Я прощаю тебя. Не формально. Не для того, чтобы мне самой стало легче. Но потому что, если я не прощу, я не смогу смотреть на Лёву без боли. Он не виноват, он наша связь. Он – ты. Он – я. Он наша любовь в прошлом и наши ошибки.
Я прощаю тебя не за то, что ты не был тем, кем я хотела, а за то, что ты был таким, какой ты есть. Но наверное, никогда не смогу простить себя за то, что не поняла этого.
И прости меня. За то, что я не была той, что тогда тебе была очень нужна. За то, что не сдерживалась. За то, что уходила, даже когда очень хотелось остаться. За то, что ты не смог меня удержать. За то, что я тебя не удерживала. За то, что не спрашивала. За то, что не обнимала. За то, что не говорила раньше. За то, что ревновала к тому, к чему не надо было ревновать.
Прости меня.
Некоторые люди остаются в сердце навсегда, даже когда покинули дом. И это – ты.
С тобой, но без тебя. Навсегда.”
Он откладывает тетрадку в сторону. Вздыхает.
“Как мне тут после такого работать? Слава Богу, сейчас задач нет. И тут опять про нас. Господи, кто эта женщина? Неужели, правда, наш ангел? Сколько мы с Женькой были на грани разрыва. А я вчера хотел наконец извиниться перед ней нормально. Да и она, видимо, прочла это и тоже что-то хотела сказать. Но мы не смогли вчера. Может быть, пора.”
Он идет на кухню. Она продолжает готовить. Почему у неё так трясутся руки?
-Жень?
Она оборачивается на него. Она очень бледная. Что с ней?
-Да, что?
И дышит тяжело. Точнее, коротко, как будто боится глубоко вдохнуть.
-Жень…Что такое?
-Что именно?
-Что с тобой? Я вижу, что тебе нехорошо.
-Все нормально, - отвечает она. - Я просто не выспалась.
Он подходит. Замечает, что она держится одной рукой за стол, как будто ей трудно стоять.
-Жень… Тебе плохо? Почему ты мне ничего не говоришь?
-Говорю же, нормально, - раздражается она. - Я устала просто. Как тут можно не устать?
Он молчит. Вспоминает. Врач. Алена. Курс инъекций - две недели. Тогда ему было не до этого, он сам был укушен шершнем. Сейчас след еще остался, но без последствий. Но теперь… она. И непонятно, что с ней.
-Звездочка моя, - говорит он тихо. - Ты те укольчики себе делать начала?
Она замирает. Ложка падает в кастрюлю с кашей.
-Откуда ты знаешь?
-Ты сама говорила. Забыла? Когда меня шершень укусил. Ну так начала?
-Нет пока.
-А почему?
-Потому что они очень болезненные. Я полгода назад уже делала. Еле вытерпела. Потом сидеть, не знаю, сколько не могла.
-Почему я об этом не знал?
-А почему я должна была об этом говорить?
-Здрасьте - забор покрасьте. Я твой муж вообше то.
“Да, действительно, почему я об этом не знал. Почему она все время молчит, и я, если и знаю, то только о плохих анализах?”
-И что ты вообще делать не собираешься?
-Нет, почему? Просто решиться начать не могу.
-Жень, ты обо мне подумала? Ладно, хрен со мной, о Саше. Что будет, если тебе станет хуже?
-Не станет. Я все знаю, но…
-Что “но”? Ты чего ждешь? Что станет хуже? Что в больнице окажешься? Что умрешь? Что? Я знаю, какой у тебя гемоглобин, я видел бланк, где были онкомаркеры. Что ты ждешь?
-Откуда ты это видел?
-Из сумки у тебя торчали листы.
-С онкомаркерами все в норме.
-Слава Богу. И что?
-Ты сейчас будешь меня ругать? - её голос дрожит. - За то, что мне страшно, за то, что мне больно? За то, что я заколебалась быть уже сильной и все сама.
Он молчит.
“Блин, что мне с этим делать? И пришел я сюда не за этим. Но наступаю на те же грабли.”
-Сигарету дай, - просит она.
-Ага. А по жопе тебе на дать?
-Отвали, - отворачивается она от него. - Со своими шуточками.
Он молчит.
“Правда, сейчас это неуместно. Сейчас по максимуму надо быть деликатным. Блин, а я не умею. Как мне быть? Я не хочу, чтобы она боялась, чтобы она дрожала. Но я и не хочу, чтобы она была больна.”
-Жень, - кладет руку её на плечо. - Ну какие сигареты сейчас? Ты сама слышишь, как ты дышишь? Как я могу это дать тебе сейчас? И ругаю я тебя не за твой страх. А за то, что ты мне ничего не говоришь. И делаешь вид, что так и надо. Я должен догадаться? Но я не экстрасенс. Я понимаю, что тебе не хочется, что ты боишься. Но ведь ты сама даже не подпускаешь меня, чтобы я тебе помог. И ничего не говоришь.
-А что ты хочешь, чтобы я сказала? “Никит, помоги, мне страшно?”, “Подержи меня за руку, пока я себе не воткну в попу иглу”. Чтоб ты смеялся? Ага, я вижу, уже ржешь.
-Жень, ты дура?
-Да. Или как?
Он молчит.
“Блин, все-таки её это задело. И извинения тогда не помогли. Но значит, все впереди. Сейчас каяться в этом еще раз бессмысленно. Надо только сейчас с этими уколами разобраться как-то”
-Жень, иди сюда. - он открывает руки для объятий.
Она не сопротивляется. Он прижимает её к себе Подбородком касается её головы.
-Жень. Я не засмеюсь. Я, если и засмеялся, то только потому, что ты это смешно сказала. Но на самом деле нет. Я сделаю все, что ты скажешь. Подержу за руку, пока ты не воткнешь себе эту чертову иглу. Ты знаешь, я тоже могу, но ты же сама не разрешаешь.
Она молчит. Отворачивается. Он тоже молчит.
-Жень, - тихо говорит он. - Давай уже сейчас сделаем этот укол.
Она вздрагивает. Оборачивается на него.
-Я сама.
-Как скажешь. Только давай сейчас, не оттягивай.
Она открывает ящик стола. Достает ампулы, шприц, салфетки.
-Выйди. Я сама, не хочу, чтобы ты смотрел.
-Ладно, как скажешь. Но я здесь, если что.
-Давай уже. Иди.
Он выходит. Садится перед ноутбуком. Но вообше не до задач. Закрывает глаза руками.
“Что же это все происходит? Почему она так боится и не хочет, чтобы я был рядом. Я, конечно, догадываюсь. Только не знаю, сказать ли ей. Вдруг она еще больше закроется. Я сегодня прочитал в письме про детские травмы. Видимо, это. Но она не может сказать. Я помню, как она всю беременность тряслась перед походом к врачу. А перед родами. Причем, она не боялась именно боли. Видимо, что-то было такое.  Да, блин, у меня эти травмы тоже есть. Но правда, я был уже подростком и мог хотя бы про себя, но послать всех, куда подальше. Что потом и сделал. Даже не про себя. Неужели, она стесняется? Да бред, не может быть. Что, я её голой не видел? Но блин… В постели это одно, а в момент боли это другое. А если не только это. Если я когда-то что-то неосторожно сказал? Про растяжки после тех же родов? Или еще что-то?”
Она держит держит ампулу и салфетку. Смотрит на шприц.
“Как же я устала от всего этого. Я всегда привыкла это сама. Чтобы никто не видел меня в боли, в уязвимости. Он вроде бы может. Но я не могу довериться. Доверие - это риск А риск - это боль.”
Он сидит.  Прислушивается. Тишина. Слышит щелчок. Её вскрик. Потом всхлипывание. Потом звук бьющегося стекла. Он встает.
“Она не зовет. Но я должен идти. Что бы ни было.”
Он идет на кухню. Медленно открывает дверь.
-Жень…
-Отстань от меня.
Он смотрит. В углу валяется разбитая ампула в луже лекарства. И её указательный палец в крови.
-Жень, ты порезалась? Пока ампулу ломала.
-Да. А ты не видишь?
Он не отвечает. Просто берет салфетку со стола.
-Дай руку.
-Я сама.
-Дай.
Он берет её руку и прижимает салфетку.
-Больно?
-Нет.
-Врешь.
Она не отвечает. Только плачет.
-Ты ведь сейчас не из-за пореза, так?
Она кивает, но не смотрит на него.
-А из-за чего?
-Из-за того, что я не смогла. Из-за того, что я боюсь, что я плачу. И я не хочу, чтобы ты это видел.
-А что будет от того, что я это увижу?
Она задумалась. Молчит. Потом сглатывает.
-Ничего. - шепчет она. - Просто не хочу. Не хочу, чтобы ты видел меня не такой, какой я должна быть.
Он смотрит на её руку. На салфетку, пропитанную кровью. На разбитую ампулу и лужу лекарства.
“Блин, ну точно, что-то издалека. Из раннего. Я должен как-то мягко, как я не умею. И как говорить, чтобы не ранить еще больше. Да, я помню, когда-то в универе мне дали принимать экзамен по предмету, в курсе которого я не был вообще. И сказали, как-нибудь. И я сообразил в начале поспрашивать отличников, чтобы самому разобраться. В итоге к окончанию экзамена был уже полностью в теме. Но если бы тут было так просто.”
-А какой я должен быть? - тихо спрашивает он.
-Никит…Ты о чем?
-А ты?
Она не отвечает. Он обрызгивает руки антисептиком. Берет новую ампулу, ломает её.
-Что ты делаешь?
-То, что ты боишься и не хочешь делать одна.
-Нет. Я сама!
-Жень, - он на секунду замолкает, набирая раствор. - Я не буду делать. Я просто подготовлю. Если захочешь - сделаешь сама. Если нет - скажешь “Сделай ты”. И я сделаю. Без всяких “жоп”, “поп”, “не напрягай жопу”, “терпи”, “ты не маленькая”, “мама расстроится, если ты плакать будешь” и прочего. Надо будет, буду делать и потом. И не буду тебе с утра перед вечерним уколом выносить мозг, как я тебе в попу что-то колоть буду. Да и рассказывать об этом тоже никому не буду.
Она замирает. Смотрит на шприц.
-Откуда ты это знаешь все?
-Да потому что все это испытал на своей пятой точке. - он откладывает шприц на стол.
-Тебе тоже кто-то так говорил?
Он кивает.
“Тоже кто-то так говорил… Значит, я был прав. Значит, надо быть предельно нежным. Как я не умею.”
-Мне лет шестнадцать было. Бронхит был острый. Врач уколы назначил. Я уж не знаю, насколько они были нужны на самом деле. Ну у меня тетка медсестра, мать сама делать не умела. Ну и я тогда тоже. Вот тетка и делала. Ужас ужасный. Мало того, что больно. Да еще со всеми этими словами. Интересно, она своим пациентам так же говорила? И еще мать заходила в самый ответственный момент, хотя я её просил выходить. Либо тетка причитать и сюсюкать начинала наигранно “Какой у нас мальчик храбрый, терпеливый”. Хотя мне уже шестнадцать лет было. Да твою ж мать…А потом еще маман с подругами обсуждала это по телефону, так чтоб я это слышал.
Она молчит. Смотрит на него широко открытыми глазами. Он понимает её боль.
Он смотрит на неё. Слегка кивает.
-Я угадал? Было так?
Она молчит, но кивает.
-Ты, наверное, ещё маленькая была?
У неё снова слезы. Снова отворачивается от него.
-Никит, - выдавливает она из себя. – Я не… не…
-Девочка моя, - тихо говорит он, - Я не настаиваю. Ты не обязана рассказывать.
“Девочка моя… Блин, как это странно звучит. Когда я в последний раз так говорил? И говорил ли вообще? Но сейчас так нужно. Да и так и есть. Не зря же я перед этим прочитал сегодня эту страницу в тетради. Надо говорить, пока слышит.”
-Жень, - он показывает глазами на шприц на столе. - Хочешь, я выйду?
-Нет, - отвечает она. - Сделай ты… Пожалуйста.
Он замирает. В этих словах слышит доверие, усталость и одновременно силу.
-Хорошо, - тихо говорит он. - Что ты хочешь, чтобы я еще сделал?
-Я не знаю. Просто будь. Поцелуй меня в лоб, обними, я не знаю, что еще.
Он крепко прижимает её к себе, гладит по волосам. Чувствует её дрожь. Не торопит. Целует в лоб. Долго.
“Как мне еще её поддержать? Что мне сказать? Как мне говорить? Как мне не разрушить это доверие?”
-Жень, тебе страшно?
-Да.
-Ты мне доверяешь?
-Да.
-Ты хочешь, чтобы я что-то говорил или мне лучше молчать?
-Я не знаю.
-Если будет очень больно, не сдерживайся, плачь. кричи, я буду рядом, я тебя не обижу.
-Матом можно?
-Да, только не очень громко. Саша испугается.
Они молчат.
-Жень, ты готова?
-Нет, - вздыхает она. Но делай.
-Повернись, пожалуйста.
Она сглатывает. Закрывает глаза. Потом медленно поворачивается к нему спиной. Каждое движение дается с трудом.
Он берет шприц и салфетку. Выпускает пузырьки.
“Блин, как же я сам боюсь. Можно я лучше еще раз к шершням схожу? Пусть меня еще какая-нибудь дрянь укусит. Только бы не было этих страданий. Моральных в первую очередь. Я не буду спрашивать готова она или нет. Глупый вопрос, понятно, что она никогда не будет готова.”
Он обрабатывает кожу салфеткой. Она замирает.
“Никит, я доверяю тебе. Боюсь, но доверяю. ”
Он быстро вводит иглу и начинает медленно вводить лекарство. Видит, как она сжимает пальцы, слышит её напряженное дыхание.
“Блин, что делать? Не спрашивать же больно или нет? Тупой вопрос, понятно, что больно. Ну а как?”
-Маленькая моя…Я люблю тебя…
“Странные обстоятельства для таких слов. Лучше бы при других, конечно. Ну а чего, это же ей нужно. Это же правда. И в данный момент – единственная правда”
Она вздрагивает. Но не от боли. От его слов.
-Не надо, - шепчет. – Не сейчас.
Он вынимает иглу и прижимает салфетку. Она продолжает тяжело дышать. Он быстро закрывает иглу колпачком и откладывает пустой шприц в сторону.
-Почему? – спрашивает он. – Почему не сейчас? А когда? Ты ведь тоже читала ту страницу, ну ту после вчерашней молитвы. Она писала это бывшему мужу. А почему я не могу говорить то же, когда я рядом? Почему нужно этого бояться?
Она поворачивается к нему. Лицо мокрое.
-Потому, - тяжело говорит она, - Что я это не сказала раньше. И даже сейчас не знаю, смогу ли ответить.
Он молчит. Смотрит на неё. Ждет.
“Я понимаю, что это не отказ. И понятно, что она меня тоже любит. Просто долго молчала. Как и я. Хотя, немного обидно, конечно. Но ничего, не такое переживали.”
-А я сказал, не для того, чтобы ты ответила. – наконец начинает он. – Я сказал это, потому что ты должна это услышать.
-А раньше, почему не говорил? Надо обязательно было уколов дождаться? Или письмо прочитать?
-Жень…
Он не знает, с чего начать. Он нес в себе это годами.
-Давай я потом это объясню. А сейчас уже надо к Саше идти. Что-то у него там больно тихо. Даже подозрительно. И мне поработать нужно. И я так понимаю, каша подгорела.
-Я новую сварю.
-Окей.
Он выходит. Возвращается в гостиную.
“Блин, а так хотелось сказать… Но это так сложно и объяснить, и произнести. Ладно, соберусь. Сформулирую. Не зря ж, я хоть чуть-чуть, но препод.”
В гостиной Саша. Стоит у ноутбука. Нажимает кнопки. У Никиты холод внутри.
“Блин…Нет…Только не это. Это ж мой проект, мой код. Мне за него премию обещали. А если он в базу еще влез?
Подбегает к ноутбуку.
-Саша! – кричит он.
Саша вздрагивает. Смотрит на отца широко открытыми глазами, но, как и прежде, отсутствующим взглядом. Строки кода подчеркнуты красными волнистыми линиями. И нет конфига. И всплывающее окно мессенджера от руководителя “Никита, с тобой все в порядке? Что ты мне какую-то хрень шлешь?”
Резко хватает Сашу за плечи.
-Что ты сделал? – в гневе кричит он. – Я тебе говорил, нельзя подходить сюда. Это не игрушка.
Саша пугается. Не кричит, не плачет. Просто замирает. Не понимает. Но чувствует, что папа сердится, папа кричит. И он уже в своей оболочке. В комнату вбегает Женя.
-Никита, что здесь происходит?
-Он уничтожил код, над которым я работал. Но это полбеды. Еще и файл один важный. Этот файл – это деньги. Это его занятия. Это возможность отдохнуть. И еще послание шефу написал. Меня шеф уроет, что ноутбук без присмотра оставляю.
-Никит, ты чего на него орешь? – её голос дрожит. – Он же не понимает. Он же просто играл. Он их трогал ради прикосновений, ощущений, ради звуков.
-Ага, - кричит он с красным лицом. –Как кусаться, он понимает? Как волосы тебе выдирать тоже? Как овец в ряд выставлять, понимает? А здесь – нет. Говорил же – нельзя. Это не песочница, Жень. Это мой проект. Моя работа, которую я ненавижу. Но это наши деньги.
Саша стоит. Не двигается. Он уже где-то далеко. В своем коконе. Где его не достанут папины крики.
Он садится. Закрывает глаза руками. Внутри как будто все разрушено. Все, что сегодня возникло, доверие, нежность, то, что он не побоялся сказать “Люблю” – все оказалось напрасно.
-Никит, для него это ничего. Просто свет, просто возможность прикоснуться, просто щелчки. Ты хочешь, чтобы он тебя боялся?
Она присаживается на корточки напротив Саши. Снова пытается смотреть ему в глаза.
-Саша. – тихо и мягко говорит она. – Папа не злой. Папа тебя любит. Но это ноутбук. Он папин. Его трогать нельзя. Папа устал. Папа обиделся. Но он тебя любит. Пойдем собирать Маугли.
Берет Сашу за руку и уводит в его комнату.
Он остается сидеть с закрытым руками лицом. В голове снова вчерашнее воспоминание. Как отец бьет его по лицу без всякой вины с его стороны. А мать потом еще извиняться заставляет. Жестоко. Бредово. Но и со стороны Саши нет вины никакой. Это же он сам оставил ноутбук открытым, не закрыл, не заблокировал. Его оплошность полностью. И он выместил это сейчас на Саше, который даже близко не мог ничего понять. Который не понимает, что такое нельзя, что такое работа, что такое деньги.
-Никит, - слышит он её голос.
“Господи, что же я теперь могу сказать?”
-Я не хотел... Я знаю, что он не виноват. Я просто…
Он замолчал. Голос дрогнул.
-Я просто устал. Я устал быть тем, кто все держит. Я устал молчать, когда мне плохо. Я устал быть сильным. И вот сегодня, когда я наконец, смог сказать, что люблю тебя, все оказалось перечеркнуто. За пять минут легким движением пальцев.
Она подходит. Обнимает его сзади. Целует в макушку. Он берет её руки в свои.
-Никита, - тихо говорит она. – Ничего не перечеркнуто. Ты лучший. И ничего другого не думай. Ты просто мой. Ты уничтожаешь шершневое гнездо, ты обеспечиваешь нам все, ты прощаешь, ты разрешаешь курить и не разрешаешь это, не куришь при мне, ради меня, ты делаешь уколы, ты заботишься, ты любишь. И… я люблю тебя. Да, со всем этим адом.
Он замирает. В уголках глаз появляются слезы. Немного. Но есть. Не от боли, а от освобождения.
-Я…Я не хотел кричать на него. Я знаю, что он не понимает. И здесь, на самом деле, только моя вина. Я оставил ноутбук открытым, и это было неправильно. Но блин, когда я увидел эти красные строчки подчеркнутые, я сразу подумал о днях работы, которая пропала. И я снова теряю все. И свой страх, и свой гнев по сути на самого себя перенес на него. Помнишь, та женщина писала, что перенесла свою боль на мужа. Вот, а я сейчас на ребенка. А это еще хуже.
-Перестань. Ты не робот. Ты устаешь. Тебя тоже можно понять. Ты тоже имеешь право быть слабым. Я его успокоила, он пазлом снова занят. Может быть, как то можно это восстановить? Ты слово какое-то говорил, что у вас где-то все хранится?
Он не смотрит на неё. Глаза мокрые. Кивает.
-Жень, мне надо десять минут. Я отойду. Потом вернусь. Потом попробую восстановить файл. Ну начальнику попробую объяснить. Ну получу по шапке, конечно. Но думаю, не смертельно.
Пишет сообщение в чат шефу: “Лёх, извини, лоханулся. Оставил ноут открытым. Кот на нему потоптался. Больше не повторится”
“Блин у нас нет кота. Ну и ладно, никто не знает об этом.”
Он встает и идет к двери. Она смотрит ему в спину
“Я понимаю, зачем он идёт. Пусть идет. Пусть побудет один. Ему нужно это сейчас. Пусть даже закурит. А я при нем нет. Потом как-нибудь. Но блин, как же трудно. Понятно, что он устал. Как и я. Понятно, что мы оба не выдерживаем. И оба это понимаем. И хоть, я сейчас сказала, что люблю его, но это было, как бы между делом. А надо говорить! Говорить нормально! Пока слышит, пока дышит. Чтобы не было, как у неё. У этой женщины из прошлого, из этой тетрадки. Да и вообще говорить, не только “Люблю” и “Прости”. Не молчать. Мне еще не даёт покоя одна мысль с этой страницы. Про первого мужчину, первый опыт. Про первую близость. Никита не знает, но у меня ведь это тоже было страшно. Я такой боли даже при родах не испытывала. Мне и с этим тоже тяжело, тело помнит ту боль. Хоть это было, страшно подумать, когда. А сейчас еще и постоянная боль из-за Саши, другая боль и усталость. И я не знаю, как ему это рассказать и надо ли, не сделаю ли я этим только хуже. Но он обижается из-за этого. Ладно, пусть он побудет один сейчас.”
Он сидит на той же скамейке, что и она сидела и курила. Теперь зажигает сигарету сам. Глубоко затягивается. Потом глубоко выдыхает, словно хочет выпустить еще что-то.
Ветер. Птицы. Песочница, в которой уже не осталось следов от спиралей и человечков, за ночь их смыл дождь. Он закрывает глаза и видит перед собой лицо Саши. Его широко открытые глаза
“Боже, я, наверное, такими же глазами смотрел на родителей, когда меня обвинили в том, что это я испортил ту чёртову сумку.”
Он вспоминал это уже вчера. Крики отца, пощечины. Мать с её бесконечными требованиями извинений. Его не слышали, ему не верили, его осудили.
“Да, Саша может не понимать, что происходит. Ну а вдруг понимает, просто не может сказать? Вдруг он понимает гораздо больше, чем мы представить это можем? И если сейчас я испугал его серьезно? Стал для него источником страха, а должен быть защитой…”
Но задыхается. Не от сигареты. Он понимает, что практически повторил то, что сделали с ним. Да, по-другому. Да, не так остро. Но повторил. Он стал тем, кого боялся. И накричал на сына, который не может ответить, не может объяснить. А вот тут еще неизвестно, что хуже.
“Опять должен, что ж я всем должен? Но правда, должен – её, ему, да и себе в конце концов. Я не хочу, чтобы было так. Мне только вчера казалось, что наступило какое-то освобождение, когда я был на этом чердаке. Сегодня, когда она дала себе сделать этот укол, тоже думал, что наступает какое-то доверие, какой-то мир. И теперь вот так вот. Видимо, так еще будет не раз. Но надо же голову включать и понимать. И я…буду!”
Он делает последнюю затяжку. Потом осторожно тушит сигарету. Закапывает её в песке. Надо идти. Встает не сразу. Через несколько секунд. Потом поднимает глаза к небу. Не как к пустому пространству. Но как к тому, кто, возможно, может услышать. И тихо, одними губами, без звука, он говорит:
“Хватит. Я не хочу больше быть сильным. Я не хочу больше бояться перестать им быть. Я не хочу повторять то, что делали со мной. Я так до конца не знаю, есть ли Ты, хотя вижу, что да, есть. Я не знаю, могу ли я просить о чем-то, ведь мне далеко до веры и праведности. Но…если Ты есть и слышишь, помоги мне. Помоги мне сейчас не испугаться, не раздражаться. Помоги мне не закричать. Помоги мне быть отцом, а лучше папой. Мужем для неё. Если Ты слышишь, пусть они тоже слышат меня. Пусть знают, что я их люблю. Несмотря на то, что ломаются коды, удаляются файлы, или еще что-то рушится. Наоборот, пусть в эти моменты это будет особенно, пусть особенно знают. ”
Несколько секунд молчит. Потом говорит:
“Спасибо. Теперь я сам.”
Он возвращается. Она раскладывает кашу по тарелкам. Наконец- таки уже удалось её нормально сварить, ничего не подгорело. На столе три чашки. Две с чаем, одна как будто бы с кофе.
-Никит, -оборачивается она не него. – Я сделала тебе, как ты любишь. Чай с молоком и солью. Никогда не понимала такой экзотики, но тебе же нравится.
Он застывает в дверях.
“Ничего себе. Она помнит. Я даже сам себе давно его не делал. А вот он сделала. Специально. Она меня слушает. Она меня слышит. И заботится, пока я курю втихаря, как подросток.”
Он медленно подходит. Криво и виновато улыбается. Садится. Берет чашку. Горячая.
-Спасибо,-шепчет.
-Я сейчас Сашу позову.
-Жень, - со вздохом говорит он. – Я должен с ним поговорить сейчас.
-Зачем? – удивляется она. – И что ты хочешь ему сказать?
-То, что нужно.
-Ты думаешь, он поймет? Он уже забыл, наверное. И давай мы просто поедим. Или мы сегодня никогда не позавтракаем. И тебе свои файлы восстанавливать надо.
-Я не знаю, поймет он или нет. Я не знаю, помнит он или нет. Но…если он все понимает? Но не может это выразить из-за своих особенностей. То как быть? И нужно это сейчас до завтрака, пока он действительно может помнить. Не как с ребенком, которого надо успокоить. А как с человеком, который…может слышать.
Замолкает. Потом добавляет.
-Я сам его приведу.
-Давай только быстрее, все остынет.
-Да.
Он идет к Саше. Тихо приоткрывает дверь. Саша сидит за столом, перед ним пазл с Маугли. С мальчиком в памперсах, как тут по-другому сказать. Рядом с пазлом плюшевая овца. Все та же овца. Рядом с Багирой.
Он подходит к Саше, который никак не реагирует на него. Медленно садится на корточки и легко кладет руку на коленку сына.
-Саша, - начинает он с паузой. – Я испугал тебя?
Саша молчит. Просто водит пальцем по пазлу. Потом оборачивает голову на отца. Смотрит, но не в глаза.
-Когда я кричал, когда ругал тебя за ноутбук, когда хватал за плечи, - его голос дрожит. – Я был злой. Но ты… Ты не виноват. Я не хотел, чтобы тебе было страшно. Просто страшно стало мне.
Небольшая пауза. Саша сидит неподвижно. Вряд ли что-то понимает.
-Прости меня, сынок. Я не хочу, чтобы ты меня боялся. Я очень постараюсь так больше не делать. Но взрослые тоже ошибаются.
Он протягивает сыну руку ладонью вверх в знак мира. Саша смотрит на него. Глаза не то, чтобы пустые. На мгновение Никите показалось, что там есть что-то, похоже на то, что можно назвать доверием. Саша берет со стола ту самую овцу и кладет её в протянутую ладонь Никиты. Тот закрывает глаза и уже не прячет слез. Без стыда. Без сдерживания. Но Саша неожиданно начинает говорить тихим неровным голосом.
-Папа…прости.
Он вздрагивает.
“Что? Что он сказал? Мне показалось? Нет, не может быть. Это не похоже на эхолалию.”
-Саша…Что ты сказал? Повтори.
Саша тихо повторяет. Еще раз и медленнее.
-Папа… прости.
“Нет, это не было галлюцинацией. Он услышал, он понял, он ответил. Он сказал “папа”, он сказал “прости”. Но… как? Блин, я только успокоиться пытался, сейчас опять слезы подступают. Нет…Чёрт…”
-Ну вы скоро там? - появляется в дверях Женя.
-Жень, - он сглатывает и пытается смахнуть слезы,-Жень, он сказал…
-Я слышала.
Она улыбается и продолжает стоять в дверях.
-Но как? - и тут он оглядывается и подозрительно смотрит на неё. - Это ты его научила так сказать?
Она качает головой.
-Нет. Я только сказала, что папа очень расстроен, когда отвела его сюда.
-Но как? Он же не может чувствовать себя виноватым. Да и он не виноват на самом деле.
Она пожимает плечами.
-Не знаю. Может, он и не чувствовал вины. Что скорее всего. Может быть, он просто почувствовал…твою боль. И хотел её как то убрать. Может быть, понял, что ты пытаешься убрать его боль за свой крик. Сопоставил это как-то. И решил сказать то же, что и ты. Я не знаю. Правды мы, наверное, не узнаем. В голову к нему не залезем. Но предположу, что здесь так и получилось, как в песне про девочку-видение.
-В смысле?
-Ну, я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть не оглянулся ли я. Неужели не помнишь? Мы ж с тобой танцевали под неё, когда только встречаться начинали.
-А… ну да, конечно, - улыбается он с еще мокрыми глазами. - Да, и здесь похоже получается, как ты говоришь.
-Да. Ну так ты чего, простил его?
Он удивленно смотрит на неё. Несколько секунд молчит.
-Жень, - тихо говорит он. - Ты сейчас издеваешься?
-Ни в коем случае.
-А мне есть за что его прощать? Да даже если бы и было, разве у меня были бы варианты?
-А если бы это была я?
Он смотрит на неё. Она продолжает стоять в дверях. Не двигается, не приближается.
-Я не понял, Жень.
-Если бы это была я, - тихо повторяет она. - Если бы это я кричала на Сашу. Если бы это я хватала его за плечи. Если бы говорила тебе “Как ты меня достал”. Если бы называла непарламентскими выражениями. Если бы уходила. А потом вернулась бы и сказала “Прости”, ты бы простил?
Он замирает. В голове не ответ, а воспоминания. Её слезы впервые за долгое время. Её усталость, её претензии, её крики. Её слезы по ночам в начале их пути жизни с особенным ребенком, когда стало понятно, что он особенный, и как он притворялся, что спит и не слышит. Его грубость, как он говорит “Дура” и “Не до лирики”. Их ссору, как они меряются болью, и как он все равно идет за печеньками. Как он дает ей сигареты, но сам не курит при ней. Письмо той женщины из прошлого, которая говорила “Люблю”, “Прости”, и “Я не смогу простить саму себя”. Она не могла простить саму себя, потому что было уже слишком поздно и необратимо.
-Я не знаю, - наконец начинает он.
Она вздрагивает. Этого больше всего она боялась услышать. Однако он продолжает.
-Я не знаю, - и снова пауза. - Что ты должна сделать, чтобы я смог поступить иначе.
Он берет на руки Сашу и прижимает к себе. Саша доверительно кладет ему голову на плечо, он крайне редко так делает. Никита утыкается лицом в детскую шею.
Она продолжает стоять в дверях и наблюдать за ними. Просто отец и сын. Никто не превосходит другого. Они равные.
Он оборачивается на неё.
-Жень, я должен тебе сказать…
-Потом. Пойдемте завтракать уже, сколько можно. Поедим мы эту кашу когда-нибудь уже или нет? Да и тебе надо устранять последствия.
“Что ж, опять не получается. Ну ладно. Подожду лучшего момента”

Глава 10. Зачем я это читаю?.. Хорошо, что я это читаю…
Он сидит за ноутбуком. Женя в соседней комнате пытается учить Сашу говорить по делу “Да” и “Нет”. Показывает игрушки, картинки, задает вопросы, подразумевающие выбор одного из двух. Она уже долго бьется с этим и все равно пока мало правильных ответов. И все понимают, что это еще долгий путь.
Он пытается восстановить последствия того, что он оставил ноутбук открытым и незаблокированным. Лицо серьезное, даже хмурое, потирает виски.
“Блин, что ж я вчера не выложил это в репозиторий? Должен же был сразу это сделать. Это вообще грубая оплошность, так быть не должно. Ну думал, мелочь, успею еще. Она права была, у меня, правда, ничего нет, ни в голове, ни еще кое-где. В репозитории файлы до обновления. Но хоть там есть этот конфиг, правда, опять же до обновления. Буду восстанавливать по памяти.”
На столе лежит та самая тетрадь. Он на секунду отвлекается от монитора и смотрит на неё.
“А ведь действительно, как важно все делать вовремя. Не только с программным кодом. Жизнь тоже требует автоматического бэкапа. Сделать бы такой.”
В соседней комнате Женя показывает Саше картинку с кошкой.
-Это собака?
-Нет.
-Умница. Правильно. Это мышь?
-Нет.
-Отлично. Это корова?
-Да.
-Саша, блин. Убью. Сколько можно? Кто это?
-Кошка.
-Ну. Знаешь же. Еще раз, это корова?
-Нет.
-Ну а почему сразу нельзя было сказать.
-Сразу нельзя было сказать, - эхом отвечает Саша.
-Понятно. Это кошка?
-Нет.
-Саша!!!
-Да.
-Я с ума сойду с тобой, наверное. Еще раз, кто это?
-Кошка.
-Так. Значит, это лягушка?
-Нет.
-Так. Это кошка?
-Да.
-Фух… Наконец то. Молодец.
Ставит перед ним ту самую плюшевую овцу.
-Это овца?
-Да!!! - с восторгом отвечает Саша.
-Ну здорово. Красавчик! Дай пять!
Протягивает ему ладонь, Саша хлопает по ней.
“Ну хотя бы так. Хотя бы на этой овце.”
-Давай отдохнем. Сходим к папе, узнаем, как у него дела?
-Хорошо. - отвечает Саша, словно у него спросили, как у него дела. Он всегда так отвечает, в независимости от действительности. Такое вот универсальное слово, которое закрывает диалог и не требует конфликта.
-Да не у тебя, Саш, а у папы. Хорошо бы если б так и было. Я, правда, не уверена. Пойдем. Бери все игрушки.
Они идут в гостиную. Он продолжает работать, стараясь не отвлекаться. Она подходит к нему. Саша снова начинает выстраивать игрушки в ряд.
-Никит… Ну ты как? Восстановил?
Он продолжает печатать.
-Угу. Почти.
-Сложно было.
-Тебе честно? Полный п…
Он замолкает, бьет себя по губам Она смотрит на него круглыми глазами. Саша здесь.
-Полный…белый пушистый зверек, - улыбаясь, говорит он сквозь свою усталость.
-Белый пушистый зверек, - эхом повторяет Саша.
Он закрывает лицо руками, но уже не чтобы плакать, а чтобы смеяться. Либо плакать от смеха. Смеется первый раз за день. Не громко, но достаточно.
-Да, сынок, - говорит он. - Именно так.
А Женя смеётся громко. И тоже первый раз за день.
-Ну все, - говорит она, давясь от смеха. - Теперь у нас в доме новое правило. Никаких матерных слов. Только белые пушистые зверьки.
Он смотрит на Сашу. Улыбается.
-Спасибо, Саш, что не сказал “Овца”.
-Овца!!! - громко и радостно кричит Саша.
Они оба заливаются смехом. Они оба устали, оба на грани. Но они здесь. И Саша здесь. И белые пушистые зверьки тоже.
-Сейчас момент истины. Попытаюсь сборку обновить с восстановленным файлом.
Пересобирает. Не проходит. Три ошибки.
-Бля…
И снова замолкает. Снова бьет себя по губам.
Она смотрит на него, хитро улыбаясь.
-Что, Никит? Белый пушистый зверек?
Он смеется. Глаза мокрые от смеха.
-Ага. Жень, идите поиграйте еще. А то я так не смогу. Мне как то надо все это восстановить. С помощью какой-нибудь матери.
-Какой матери? Чьей?
-Жень, ты что, не поняла?
Она замолкает на секунду. Потом догадывается. Потом снова заливается смехом.
-Ты, - она вытирает глаза от смеха. - Ты…невозможен.
Он смотрит на неё. Потом взгляд останавливается на тетради на столе. Несколько секунд молчит.
-Нет, шутки шутками, но я бы, наверное, хотел, чтобы мата было меньше. Понимаю, что сразу так не избавлюсь, но хотя бы постепенно, хотя бы без крайней необходимости, хотя бы через белых пушистых зверьков. Поможешь мне?
Она не спрашивает, что и почему. Просто кивает.
-Саша, бери игрушки, пошли в комнату. Будем дальше заниматься.
Она берет со стола тетрадь.
-Я возьму? - спрашивает она. - Думаю, тебе сейчас все равно не понадобится.
-Да, да, бери, - кивает он.
Саша собирает в охапку своих животных и они уходят в комнату.  Он продолжает восстанавливать.
Они заходят в комнату Саши. Он бежит к своему столу, словно уже готов продолжать заниматься “Да” и “Нет” дальше. Но Женя спрашивает.
-Саш, порисовать хочешь?
-Хочешь.
“Как бы я была рада, если бы он сказал просто слово “Да”. Но или хотя бы “Хочу” в нужном лице. Но… что имеем”.
Она дает Саше раскраску и карандаши. Обычно они раскрашивают вместе, потому что все приходится проговаривать. Но сейчас она все делегирует Саше на его усмотрение. Даже если он раскрасит солнце в черный цвет, потому что это его любимый. Почему так? Известно только самому Саше.
Она присаживается на Сашину кровать. Открывает то, что читала ранее. Письмо той женщины бывшему мужу. Снова ей режут глаза эти строки.
“Я перенесла на тебя опыт с первым мужчиной. И хоть я понимала, что ты – не он, я все равно не смогла справиться. Хоть ты и не тот, кто сделал мою первую близость испытанием, кто переложил свой страх на меня, будто я уже тогда должна была быть сильнее и все вытерпеть одна. Ты не сделал первую близость болью, которую я должна была терпеть одна и молча.”
Она поднимает к потолку глаза, в которых уже успело защипать.
“Зачем я это читаю? Я с десятого класса несу это в себе. С того самого дня. Когда я решилась отдаться этому Вите-однокласснику. Когда его родители на дачу уехали. Была ж такая любовь, как тогда казалось. Нет, я понимала, чем все дело кончится, когда в гости к нему шла. Он за две недели до того уже говорил мне, пока мы в парке целовались, как он хочет меня всю. Как он каждую ночь прижимает к себе одеяло и представляет, что это я. Как я тогда боялась. Я знала, что будет больно, но представить не могла, как. Да, конечно, работали еще установки взрослых родственниц, той же двоюродной бабушки, сделавшей чертову тучу абортов, потому что в их время это был чуть ли не единственный способ контрацепции. Установки, что секс - это что-то непотребное, что надо это только мужчинам, что они вообще любить не умеют, им только это надо. Ну а я то Витю любила. Либо мне так казалось тогда. Значит, должна была доставить ему удовольствие. Но какой ценой это вышло. Как же мне было страшно. Я боялась. Я так стеснялась, когда он снимал с меня одежду и только потом разделся сам. Как я чувствовала вину перед мамой в этот момент, будто совершаю преступление какое-то. А что он? А он испугался возможной крови на простыне. Типа его родители узнают. Сел на стул. И попросил меня сесть сверху. В какой-то культуре, где-то я слышала, девушки перед свадьбой так на деревянную статую садились. Я, если честно,не знаю, что хуже. Но для меня это был ад. У меня темнело в глазах от боли. Он говорил, чтобы я не кричала. А я даже заорать не могла тогда от этой боли. А он делал вид, что так и надо. А крови, кстати, не было. И Витя еще предъявил мне, что я не была девочкой. Пару раз еще у нас было, я от боли каждый раз корчилась, а потом Витя понял, что не любит меня. Вот так вот. Офигеть. И потом мне было больно всегда. Потом был еще один парень, а потом уже Никита. И до сих пор мне больно. Первое время с Никитой, видимо, на какой-то страсти и влюбленности все было более менее, я пыталась абстрагироваться, но сейчас то уже какая страсть? Постоянная усталость, постоянные мысли о Саше. И все вот это. Он обижается, что я в постели не такая. А я ему не рассказывала. И не знаю даже, как заговорить об этом, в связи с чем. Типа, Никит, хочешь расскажу, как у меня в первый раз было? Бред. Но наверное, как то нужно.”
Она откладывает тетрадь в сторону. Саша продолжает раскрашивать. В руке, естественно, черный карандаш. Она еще несколько секунд сидит и смотрит перед собой.
“А может, и хорошо, что я читаю это. И даже шершни не зря оказались. Без них бы мы точно этого не нашли. Молодец она все-таки, писала об этом. Жаль, мы её имени не знаем. И даже не знаем, жива ли она, жив ли её сын, что с ними сейчас. Но все же, спасибо тебе, мама Лёвы. Спасибо, что писала об этом.”
Она подходит к Саше. Ну конечно, черное солнце, черные цветы, черный дом. Она забирает у него раскраску.
-Саша, какого цвета солнце?
-Жёлтое.
-Ну а почему ты тогда черным раскрасил?
Молчание. Понятно, что он не ответит. Ну…пусть так будет.
-Ладно. Давай возьмем другую картинку и вместе раскрасим. Только выберем, что попроще.
Она открывает страницу, на которой два человечка держатся за руки. Один побольше и, скорее всего, тетенька. Другой поменьше и, скорее всего, мальчик.
-Вот, Саша, смотри. Пусть это будут мы. Это мама, а это Саша. Давай их раскрасим. Кого будешь раскрашивать?
Саша показывает пальцем на большого человечка.
“Скорее всего, для него это просто человечек. Он не сможет так абстрагироваться, мама же здесь сидит, рядом с ним, как она может быть на бумаге и еще так странно выглядеть. Ну… и пусть. Буду все равно считать, что он выбрал меня.”
-Спасибо, Саш, - грустно улыбается она ему. - Раскрась маме платьице синим.
И Саша берёт синий карандаш. И они сидят вместе. Он раскрашивает, она подсказывает. Просто мама и сын. Просто двое рядом.
-Молодец, - шепчет она, - Какое красивое платье у мамы получается…
Он заходит в комнату. Смотрит, как они рисуют. Смотрит на неё.
-Жень, - начинает он. - Ты как себя чувствуешь?
Она оборачивается на него. Слегка улыбается, как будто сквозь усталость.
-Да ничего.
-Точно?
Она кивает. Он смотрит внимательно, слушает. Лицо не бледное, дышит не тяжело.
-Голова не кружится? Ничего не болит?
-Только место укола.
-Ну Жень… Ну я ж не специально…
-Да ты то тут причем? Так и должно было быть. Завтра сделаешь следующий?
Он молча кивает.
-Спасибо. А своё восстановил всё?
-Да. Даже еще одну небольшую задачку успел сделать новую. Знаешь, Жень, что я подумал. Только не смейся, пожалуйста.
Она встает. Смотрит ему в глаза. Не с вызовом, не с усталостью, а с интересом. Что на этот раз?
-Говори.
-Ну короче говоря. Я тут начальнику в качестве объяснения послания ему от Саши написал, что это кот походил по клавиатуре. Он не знает, что у нас нет кота. Ну вот я и подумал…
Она удивленно смотрит на него.
“Он шутит? Очередной прикол? Или?... Да неужели. Нет, конечно, возникали мысли, чтобы взять какое-то животное, но как-то они все время куда-то уходили. И я не думала, что ему могло бы быть это интересно.”
-Ты…Ты хочешь сказать…
-Да. И тогда я смогу сказать, не выдумывая ничего, что у меня тут ходит кот. И это он пишет шефу всякую фигню.  Такой вот сфинкс. Инопланетное существо. А сфинксу можно многое простить. И даже его хозяину открытый ноутбук.
“Я ничего не понимаю. Неужели он реально хочет сфинкса?”
-Ты? Ты серьезно хочешь сфинкса?
Он смущенно кивает. Улыбается. Смотрит в пол. Потом на неё.
-Да, - говорит. - Такого лысого с большими ушами. И недовольной мордой. Они, говорят, умные. И необычные. Прямо, как мы. Давно хотел. Но ты же вроде эту породу не понимаешь.
Она молча смотрит на него.
“Сколько лет мы вместе и сколько я про него не знаю. Почему так получается? Почему мы оба молчим и каждый в своем коконе? Про сфинкса я бы вообще никогда не подумала. Сфинксы…Ну да, мне они как-то не очень. Кот должен быть пушистым. Но, с другой стороны…”
-Ну давай подумаем об этом. Ты правда это хочешь?
Он кивает.
-Честно-честно? Или очередной твой прикол?
-Честно. Они, говорят, горячие на ощупь. Вот греться о него будем. Вот так держать и греться. А он о нас. А потом бы он грелся о батарею. А потом на полу лежал бы, как амеба. Да и Саше полезно было бы друга такого иметь.
-Да, про Сашу я тоже думала. На кошек то у него аллергии нет к счастью. Ну ладно, давай попозже обсудим это.
Он кивает. Улыбается как-то странно, как будто виновато.
“Пока не сказала ни да, ни нет, но удивительно, что не сказала, что я придурок. Правда, желание может странным показаться. Но мне хочется.”
-Давайте пообедаем, - говорит она. - И как-нибудь доживем этот день желательно без потрясений. А сфинкс…будет.

Глава 11. То, что нельзя было сказать вслух
Вечер. Она укладывает Сашу спать. Он в последний раз проверяет рабочую почту. Тетрадь лежит рядом с ноутбуком.
“Прочитать сегодня еще что-то или нет? Или прошлое перечитать. Сильное впечатление произвело письмо бывшему мужу. Эти слова “Прости”, “Люблю”, “Я не смогу простить себя”. А также, что она писала, что он не прочитает эти слова и хорошо, что он их не прочитает. Что она чувствовала. когда писала это? А ей то в итоге говорил кто-то, что любит её? Как хорошо, что мы с Женькой не успели еще глупостей наделать. Чтобы потом не говорить эти слова в пустоту. Так…надо почту досмотреть.”
Она подходит к нему. Садится рядом. Берет в руки тетрадь.
“Господи, как тяжело…Может быть, сейчас ему рассказать. А как, с чего начать? Прямо вот так сразу? Или придумать сказочку в третьих лицах? Или показать эти строки и спросить, что он думает? Сможет ли он принять это без осуждения? Или хуже того, без жалости?”
Он закрывает ноутбук. Смотрит на неё. В её руках тетрадь. Она смотрит куда-то перед собой.
-Саша спит?
-Да. Хорошо заснул в этот раз тоже. Он хорошо здесь спит, видимо воздух свежий влияет.
-Жень…- начинает он. - Ты о чем думаешь?
-Никит…Я не знаю, как сказать, как начать.
Он проводит рукой ей по волосам. Она вздрагивает.
-Ну скажи.
-Никит, помнишь это письмо? Её письмо бывшему мужу?
-Конечно.
-Она писала, что перенесла свои травмы на него.
-Да. Но с уколами мы же вроде разобрались уже.
-Да. И я тебе благодарна, что ты сегодня мне рассказал, что у тебя тоже что-то такое было. И как ты вообще это сделал без лишних слов. Но тут не только это. Прочти это еще раз.
Она показывает нужные строчки. Он читает. Потом поднимает глаза на неё. В них удивление, недоумение и что-то еще.
-Ты…хочешь сказать?
-Да. Тут не только про неё. Тут про меня.
-Жень, - он кладет руку ей на колено. - Что с тобой было? Почему я не знаю об этом?
-А в честь чего бы я тебе это рассказала?
-Не в честь чего. Жень, расскажи сейчас. Пожалуйста. Мне нужно это знать.
Она молчит. Сглатывает.
-Ну вообщем. Ты же сам знаешь, с чем у нас проблемы. Но это не потому, что я тебя не люблю. Я просто очень устаю. И помню… Как у меня впервые было…С Витей. Это мой одноклассник. Его родители уехали на дачу. Я думала, что это любовь. А теперь, я так понимаю, это была попытка быть нормальной, как все.
Она делает глубокий вдох.
-Жень, все в порядке? Тебе не хуже, чем утром?
-Нет. Мне просто трудно говорить.
Она замолкает. Потом продолжает.
-Я знала, что будет больно, но не знала, насколько. А он…испугался крови на простыне. Что родители узнают. И попросил меня сесть сверху. На стуле. Как будто я должна взять все на себя, всю боль и весь страх. А он - просто смотреть.
Он смотрит на неё. Глаза полны боли и недоумения.
-Жень,-шепчет он. - Милая моя. Я, конечно, не могу себе это представить. Но… И ты, правда, на это решилась?
Она горько смеётся.
-Решиться? Никит, ты о чем? Я же думала, что так и надо. Если любишь, то должна вытерпеть. Если ты девочка, то должна доставить удовольствие. И если ты не плачешь, значит, ты сильная.
Она замолкает. Не плачет. Слез нет. Хоть и все давит внутри.
-Мне было шестнадцать лет. А он сказал “Не кричи, а то услышат”. Не знаю, кто. Соседи, наверное. Я и не кричала. Я просто…темнела в глазах. Было больно так, что кричать не хотелось. А потом он сказал, что я не была девочкой. Потому что той самой крови, которой он так боялся, не было, ну почти не было, так какая-то сукровица. И через пару месяцев он меня бросил. И с тех пор мне было больно всегда.
Он закрывает глаза.
“Почему я узнаю об этом только сейчас? Почему я не знал об этом раньше? Можно же было как-то по другому.”
-Жень, - наконец начинает он. - А я каждый раз думал, что это я что-то не так делаю. Что это ты холодна ко мне, что ты не хочешь меня, что я тебя не возбуждаю. И, если честно, обижался. А у тебя.. просто вот так…
Она кивает.
Он берет её руку.
-Жень…Мне тоже трудно говорить. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, почему ты раньше это не говорила. Но хорошо, что ты сейчас это сказала. Теперь я знаю. И мне жаль, что я это не видел.
-Никит, - тихо говорит она. - Ну как ты мог это видеть? Как ты мог это знать? Я же сама молчала. И даже думала, что это нормально.
-Что нормально, Жень? Что? Нормально - это когда тебе не больно, когда ты тоже готова и хочешь.
Он замолкает.
“Блин, а я? А я даже не спрашивал. А я даже не подумал. Даже не погуглил, почему так может быть и что с этим делать.”
-Никит, - начинает она. - Ты теперь все знаешь. Я не знаю, что с этим делать. Поможешь мне?
Он смотрит на неё.
“Я бы рад, но не знаю, как. Как бы не сделать хуже? Но как-то надо. Значит, как умею. Или, как не умею.”
-Обещаю, - кивает он. - Что ты хочешь, чтобы я делал?
-Пожалуйста, не торопи. Не сравнивай. Просто будь рядом. Обнимай и держи меня крепко.
Он смотрит ей в глаза. Рука на её колене. Кивает.
-Хорошо. Только ты не молчи, пожалуйста. И вообще больше не молчи. Из того письма четко понятно, что надо не молчать. Надо говорить. И не только “Люблю” и “Прости”. Если больно, говори. Если страшно, говори. Если хочешь, чтобы я ничего делал, тоже говори. Обещаешь?
Она прикрывает глаза и медленно кивает. В уголках глаз появляются слезы. Он резко встает и обхватывает её за плечи сзади, целует в затылок.
-Ты невероятно сильная, - шепчет. - Но ты не обязана ей быть.
Слезы идут сильнее. Слезы очищения и освобождения. Она молча кивает. Он просто стоит рядом и держит. Не торопит, ждет.
-Никит, - наконец успокоившись, начинает она. - Почитаем еще что-нибудь сегодня?
-Я бы хотел, конечно, но что-то нереально устал за сегодня. Эти записки нам очень нужны, но и тяжелы они так, что словами не выразить. Давай уже завтра, хорошо?
-Окей.
Он садится рядом и потирает глаза. Взгляд усталый.
-Никит… Ты спать хочешь?
-Ну есть такое.
-Ну так иди.
-А ты?
-Я еще посижу. Мне еще кое-что в телефоне посмотреть надо, погуглить.
-Может, вместе пойдем все же? Обниму тебя, просто рядом побудем. Ничего не будет, если ты не захочешь.
-Никит…Я сейчас не к этому, мне правда, кое-что надо сделать.
-Опять какие-то тайны?
-Нет. Не совсем. Скоро узнаешь. Обещаю.
-Жень, ну что за детский сад?
-Ну ты же сказал сегодня “Маленькая моя”. Ну вот позволь мне этот детский сад, значит.
-Ладно, - говорит он. - Ребенок, пойду я, правда, спать. У меня даже сил на душ нет, прости. Умоюсь, зубы почищу только. Долго не сиди.
Потом улыбается и добавляет.
-Про шершней только не читай. А то мне приснится опять что-то с ними. Да и… про уколы тоже не читай. Ну серьёзно, не накручивай себя с вечера.
-Хорошо, - улыбается она. - Только про котов.
Он снова улыбается, наклоняется к ней и целует её в лоб.
-Люблю тебя. Тогда… Сейчас… И всегда.
Она хочет ответить, но он уже вышел.
Она остается в гостиной. По прежнему сидит за столом. Но открывает уже не тетрадь, а браузер в телефоне. Вводит в поисковой строке “Котенок сфинкс купить” Открывает страницу питомника. Смотрит на фотографии лысых морщинистых котят с огромными ушами, такими, что летать можно.
“Да уж, конечно, они странные. Но какие-то все…свои. А пальчики какие выразительные. И ручки, как настоящие. Такие вот инопланетяне. Какого бы выбрать? Вот того черного? Или того пятнистого? О…они еще и полосатые бывают.
Он сегодня и всегда со мной рядом. Несмотря на то, что часто молчит. А я? И я тоже рядом должна быть. Но не только, когда больно и страшно, но и когда хочется чего-то глупого и странного. А может, и не глупого и странного. Когда хочется чего-то пушистого. А может быть, и лысого. Он рассказал о своей мечте. А я даже не знала, что она у него есть. Пусть даже такая странная на первый взгляд. Ну а что? Он имеет право хотеть не только выживать, но…еще и греться о кота.
Может быть, этот котенок станет тем существом, который научит нас не бояться странностей, потому что он сам странный. Может быть, он будет заставлять нас смеяться. Может быть, станет лучшим другом Саше и будет первым, кого он назовет по имени. А может, просто будет ласковым и теплым.
Я не знаю, получится ли у нас. Но надо попробовать. Какого бы только выбрать?”
Пальцы скользят по экрану и останавливаются на одном фото. Черный котенок лежит на боку, свернувшись клубком. Глаза открыты. Они уже не голубые, но еще и не жёлтые. Что-то среднее.
“У него такой взгляд…Как будто он… в шоке. Ну впрочем, мы все там. Так, получается, мальчик, полтора месяца. Написано, что любит тепло и руки.”
Несколько секунд она еще думает. Нажимает кнопку “Забронировать”.
Пишет сообщение “Здравствуйте. Интересует этот котенок. Когда можно будет его забрать. Предоплату готова внести сейчас. Меня зовут Евгения. Мой муж мечтает о сфинксе.” Отправляет. Выдыхает.
“Пусть у нас будет сфинкс.”

Глава 12. Легко разбить флакон, но еще легче любимую душу.
Утро. Солнце пробивается сквозь шторы. Она уже не спит. Проснулась первая. Спит еще Саша, хотя он обычно просыпается раньше всех. Никита тоже не спешит просыпаться. Она уже успела сделать ему тот самый чай с молоком и солью. Приносит его и ставит на тумбочку. Смотрит на него.
“Какой же он милый, когда спит. Ну ладно, не только тогда.”
Гладит его по волосам. Он спросонья пытается увернуться от её руки. Целует его в щеку.
-Никит, - шепчет. - Просыпайся.
-Нет, - в полусне отвечает он, не открывая глаз.
-Просыпайся. Новость есть.
-Какая? - он нехотя открывает глаза. Потягивается.
Она хитро на него смотрит.
-Ну не знаю, обрадует тебя это или огорчит…
Он приподнимается на локтях. Хмурится.
-Что случилось? Опять шершни? Или опять Саша натворил что-то?
-Хуже, - говорит она. Но не может сдержать улыбку.
-Жень, что такое?
-Деньги твои разбазариваю. Котенка забронировала.
Он замирает. Глаза раскрываются до конца. На лице смесь шока, недоверия и чего-то еще.
-Ты…что сделала?
-То, чего ты хотел. Забронировала сфинкса. Мальчик. Черненький. Глаза между голубым и жёлтым. С такими ушками. С такими пальчиками. Через месяц будет с нами, пока от мамки рано отрывать. Хочешь на него посмотреть?
Он по прежнему не верит. Берет с тумбочки чашку, делает глоток, ставит обратно.
-Никит, - озабоченно говорит она. - Ты что, не рад? Можно отменить. Но я думала…
-Нет, - перебивает он и берет её за предплечье. - Только не отменяй. Пожалуйста.
Он притягивает её к себе и обнимает так, что ей становится трудно дышать.
-Жень, - шепчет он. - Ты правда это сделала? Для меня?
-Да. Потому что ты уже столько всего сделал для нас.
-Что я сделал?
-Как что? Ты работаешь - для нас. Ты терпишь мои капризы - для нас. Ты идешь бороться с шершнями, хоть и боишься их. Ты с пониманием относишься к моей боли. Ты делаешь уколы. Кстати, о нет, надо сейчас делать, но ладно. Ты не уходишь. Ты не сказал мне вчера вечером “Разберись сама со своим опытом.” Ты прощаешь. Ты любишь. Тогда почему я не могу сделать для тебя что-то? Пусть глупое, странное, лысое. Чтобы ты мог писать в рабочем чате “Это не я. Это мой кот.” Хочешь посмотреть, какой он классный?
Он выпускает её из объятий. Кивает молча, говорить не может. Она берет телефон и открывает фото. Черный котенок свернулся клубком. Лысый, морщинистый. С ушами, как у летучей мыши. С выразительными пальцами, как у человека.
-Вот он, - шепчет она. Наш инопланетянин.
Он смотрит на фото. Долго. Потом поднимает глаза на неё.
-Спасибо, - тихо говорит он. - Не только за него. А за то, что видишь меня. За то, что не боишься быть глупой для меня. За то, что остаешься. Несмотря ни на что.
-Люблю тебя. - шепчет она. - Тогда…Сейчас…И всегда.
Она прижимается к нему. Потом лицо становится серьезным. Добавляет.
-А теперь…давай укольчик сделаем. В благодарность, так сказать.
Он грустно усмехается. Целует её в лоб.
-Лучше бы, конечно, не с такой благодарностью. Но, слушаюсь, командир.
В тот день казалось, что он начался с надежды. На то, что наконец что-то начинает выравниваться. Но он и начался с улыбок, объятий, признания, благодарности, ожидания. Но потом…
День. Погода за окном сменилась с солнечной на пасмурную. Дождя нет, но тучи на небе большие, серые и какие-то злые. Он сидит за ноутбуком, пытается сделать новую задачу. Но не получается, и он не понимает, в чем дело. Она в соседней комнате занимается с Сашей.
“Да, чтоб тебя! Почему все время такой результат выдается? Должен быть другой.”
В чате сообщение от начальника “Скоро будет готово? Пора уже отдавать в тестирование. Мы по времени ограничены, заказчику надо срочно.”
“Что ж так не вовремя все?” - думает он. - “Только вот казалось, что наступает что-то хотя бы нормальное, только я немного обрадовался чему-то, и тут это теперь. И что мне ему ответить?”
Он пишет сообщение: “Лёх, дай время еще, плиз.”
Ответ приходит мгновенно: “Сколько тебе времени надо?”
“Да если б я знал сколько. Как же вы меня достали своими дедлайнами. И не только ими. Как свалится что-то, так вынь да положь моментом.” - нервничает он про себя.
Пишет ответ: “Ну пару часов еще точно.”
Ответ: “А что так много? Может другому отдать это сделать? Никита, что с тобой? Ты с тем багом хорошо справился, не подвел тогда. Я тебе и премию обещал. И зарплату хотел повысить. Тебе же вроде нужно.”
Никита злится. Эти слова врезаются ножом.
“Интересно, а кому не нужно? Что, если у меня с ребенком сложности, на меня надо деньгами давить этими? Если у меня у жены со здоровьем непонятно что, тоже?”
Внутри все сжимается от унижения. Но резко ответить шефу - не вариант. Только хуже будет.
Пишет ответ: “Делай, как считаешь нужным.” Секунду думает, потом отправляет. Закрывает ноутбук. Больше не может смотреть на этот экран.
В гостиную заходит она. В руках та самая тетрадь, взгляд в пол. Просто садится рядом.
-Что-то сегодня вообще не получается заниматься, - тихо говорит она. - Он как ушел в себя, так и не возвращается. И вялый какой-то, хоть и температуры нет. И ничего другого не замечаю. Может, болит что-то? Но он же не скажет. Только сидит и покачивается.
Он не смотрит на неё. Ноутбук по прежнему закрыт. Потирает виски.
-Никит, - тихо говорит она. - Что-то не так? Голова болит?
“Да, блин, что ж со всех сторон то? Тут шеф со своими хотелками, тут Саша не занимается, тут она… Саша, конечно, не скажет. Да и я вряд ли скажу. Или, что хуже, опять сорвусь. Главное, с шефом я сдерживаюсь, а с ней почему-то считаю, что можно. Ну или раньше считал.”
Он молчит. Внутри страх, что он недостаточно хорош, что не может выполнить сейчас это задание,  гнев, что мир не даёт никакой передышки, а только дразнит иллюзиями вроде утра с котенком, превращая все в боль.
-Никит…
-Да, блин, не болит у меня голова! - вырывается у него. Голос грубый, немного злой, усталый. И тут же замолкает.
“Ну теперь точно все зря”
-Извини. Я не на тебя. Я просто… не знаю, как это сказать.
-Ну как есть, - спокойно отвечает она. - Даже если неловко. Мы же вчера разговаривали. И мне тоже было трудно рассказывать. Но мы договаривались. Если больно, говори. Если страшно, говори. Это ж твои слова.
-Ну Жень, только этим меня не клюй, пожалуйста. Ну ладно…У меня задача не получается. Шеф написал, что может отдать её другому. Что я медлю. Что он помнит, как я раньше справлялся, и он даже премию обещал. И повышение зарплаты. А деньги - да, это важно. Без них ни жить, ни отдохнуть, ни Сашу развить, ни даже…котенка купить.
Она молчит. Слушает, не перебивая. Понимает, что дело не только в задаче. Он продолжает.
-А потом ты приходишь и говоришь, что Саша не занимается сегодня. Ты сидишь с ним, стараешься, а он не реагирует. И я ничего сделать не могу, потому что сам сейчас закапываюсь вот с этим. И помогать не умею. И везде все ломаю. Вчера с кодом и файлом лоханулся. Сегодня уже шеф мне не доверяет. А завтра что будет? А потом ты говоришь “Голова болит?”. И хочется ответить “Да, блин, всё болит! Вся жизнь!” Но не могу. Я вот и так зачем то тебе про работу рассказываю, хотя не хочу, чтоб ты еще об этом думала. И в итоге опять срываюсь на тебе. И ты выдерживаешь это. Единственная, кто выдержит.
У него звонит телефон. На экране надпись “Алексей. Начальник”.
“Ну теперь еще этот выскажется, что я из чата вышел”
Он не снимает. Смотрит на экран и крепко сжимает телефон. Как будто сжимает своё осуждение, саму возможность быть осужденным.
-Ответь, - тихо говорит она. - Пусть говорит, что хочет. Я здесь.
Он кивает, вдыхает глубоко и принимает вызов.
-Да, Лёх, - говорит уставшим голосом. - Слушаю.
-Ты куда пропал? Я жду результат, ты молчишь, потом пишешь, что надо еще время, потом вообще из чата пропадаешь. Никита, что происходит?
-Алексей, происходит то, - отвечает он, - что я не робот. У меня сын, которому тяжело каждый день и полный мрак с его будущим. У меня жена, у которой проблемы со здоровьем и морально она держится из последних сил, неся все на себе. У меня ответственность за них. И я тоже устаю.  Да, у меня сейчас не получается эта задача. Но от того, что ты будешь на меня давить сроками и тем более деньгами, она лучше не получится. Быстрее тоже. Считаешь, что другой справится лучше, отдай её другому. Считаешь, что я недостоин зарплаты выше или премии, не выбивай её мне. Но не дави на меня этим.
-Ты…Серьезно мне сейчас это говоришь? - спрашивает Алексей. - Ты на работе вообще-то, пусть и удаленно.
-Я все знаю. С задачей поступай на своё усмотрение.
Длинная пауза.
-Так…Давай заканчивай валять дурака. Три часа тебе еще даю. Бери себя в руки и делай. Всё. Пока!
Он кладет трубку. Рука дрожит. Открывает ноутбук.
-Ну все, - тихо говорит. - Не он высказался, а я. Теперь точно все испорчено. Можно считать, окончательно.
Она берет его за руку. Целует поверх запястья, где раньше был укус шершня, а сейчас остался небольшой след от него.
-А может, и не испорчено, - говорит она. - Может, он услышал тебя и понял. А даже если не понял, ты сказал правду. Ты был настоящим. А не просто сильным. И мне кажется, это еще сильнее.
-Угу.
Он снова смотрит в код. Снова пытается понять, в чем дело.
-Ты сама то что такая грустная? Из-за занятий сегодня?
-Не только.
-Что-то еще?
-Ты сейчас сказал про полный мрак с его будущим. А знаешь, я все время думаю про маму Лёвы. У меня не идут из головы её молитвы. Особенно та, где она боится за его будущее.
Он замирает.
“Вот только этого мне сейчас не хватало!”
Она продолжает.
-Я уже запомнила этот текст наизусть. “Подготовь людей, которые будут о нём заботиться, когда мои руки больше не смогут его обнимать. Пусть он доживёт до отмеренного Тобой срока —  в любви, в достоинстве, в покое.  В Твои святые руки я передаю своего сына. И прошу Тебя — пошли мне успокоение.” Где взять это успокоение? Где взять этих людей? Что с ним будет, Никита? Я и так об этом думала постоянно, но теперь особенно.
Его руки на клавиатуре. Взгляд в экран, но код он не видит. Он тоже помнит эти слова. И каждое из них, как удар. На секунду он пожалел, что вообще нашёл эту тетрадь.
“Нет, они меня сегодня все, наверное, закопают. И шеф, и Саша, и Женя, и эта тетка со своими посланиями. Блин, я ведь тоже этого боюсь, только не говорю ей. Но так с ума сойти можно. А нам нельзя. Как то это надо выдержать. Потому что если я не выдержу этого разговора, я не выдержу уже ничего.”
Он отводит взгляд. Берет в руки тетрадь.
-Жень, - шепчет он. - Я не знаю, что ответить.
-А я не жду ответа, - отвечает она. - Просто мне нужно было это сказать. Я не могу отпустить эти слова с момента, как прочитала эту страницу.
-Да я вообщем тоже.
Он сглатывает ком в горле. Несколько секунд думает.
“Я не знаю, что делать. У меня ничего другого больше не остается сейчас.”
-А если бы ты знала, что успокоение придет? Что кто-то услышит?
Она слегка улыбается и пожимает плечами.
-Жень, мне надо отойти. Я не курить.
-А куда?
-Надо.
Он медленно встает, держа в руках тетрадь. И идёт на чердак, как будто шагает в пропасть, но уже не может остановиться.
Он там. В руках фонарь и тетрадь. В воздухе висит пыль. Он становится на колени перед сундуком и открывает первую страницу в тетради, первую молитву и на основе неё  не слышно, едва шевеля губами произносит:
“Я больше не могу. Я сделал все, что мог, но не сдержался, сорвался, высказался. Но я остался здесь. И наверное, этого никогда не будет достаточно. Господи, если Ты слышишь, помоги мне просто пережить этот день, не прося о любви, надежде и вере. Я не знаю, заслуживаю ли я это. Но просто скажи: “Хватит. Ты сделал достаточно! Ты не плохой муж. Ты не плохой отец. Ты выжил. ” И даже если после этого ничего не будет, пусть это, правда, будет достаточно.”
Слова женщины из тетради и его слова. Одно и то же.
Он откладывает в сторону тетрадь. Открывает сундук и достает ту самую Библию. Несколько секунд держит руку на обложке.
“Пожалуйста, дай какой-то ответ”
Открывает её. Просто наугад.
Евангелие от Матфея, 6 глава. Взгляд останавливается на стихе 25 стихе. “Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?
Он перечитывает. Потом читает дальше.
"Посмотрите на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?”
Он закрывает глаза. Слова не кажутся чужими. Они не для святых, не для праведных. Они для него. Для них. И как будто ждали его здесь. Как будто сама та женщина из тетради читала это и положила закладку со словами “Жди следующего. Он придет, когда ему будет трудно. Ему это нужно.”
“Понятно, что я моментом от этого не успокоюсь. Но ведь я же хотел, чтобы кто-то так сказал.”
Он перелистывает несколько страниц. И вот уже 11 глава того же Евангелия. И подчеркнутые карандашом строки “Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас…”
Он закрывает книгу. Замирает на несколько секунд с ней в руках. В голове одна мысль.
“Пожалуйста…, успокой. Только это.”
Внутри что-то меняется. Что-то ломается, а что-то строится.
“Если Ты есть и слышишь. Если эти слова не просто слова. Помоги мне. Помоги ей. Помоги ему. Чтобы мы не просто выживали. Нам нужно что-то большее. Я не знаю, что будет. Я не знаю, справлюсь ли я. Но…”
Дальше он уже не может ни думать, ни беззвучно шептать. Снова колеблется, как и несколько дней назад, но целует обложку книги. Потом кладёт её обратно в сундук и закрывает его. Несколько секунд еще стоит и направляется к выходу.
Она ждёт его. Не спрашивает ни о чем. Но видит, что что-то изменилось. Глаза уже не такие уставшие, в них есть свет. Он садится за ноутбук, но не говорит её ни слова, только один раз медленно кивает. Снова смотрит в код и пытается сосредоточиться.
-Ты что там делал? - наконец тихо спрашивает она.
Он не сразу отвечает. Думает. Закрывает глаза, глубоко вдыхает и выдыхает.
-Был, - отвечает он. - Просто был. С её тетрадью. С…тем, что читала она. Со своими мыслями. С поиском того самого успокоения. Читал строки, не все, но те, которые попались.
Он открывает глаза и смотрит на неё.
-И знаешь…, мне стало легче. Не знаю, почему. Может быть, потому что никто ничего не требовал. Может быть, потому что позволил себе не быть сильным. Может быть, от того, что я просто прочел то, что где-то в глубине давно хотел прочесть. А потом тебе покажу это. Но сейчас…как будто кто-то сказал “Ты сделал достаточно. Отдохни”.
-Может быть, так и есть, - тихо говорит она.
-Возможно, - говорит он. - И то же самое я сейчас говорю тебе. Я знаю, что ты чувствуешь,
Она молча кивает. Он улыбается не широко, только уголками губ, но эта улыбка является настоящей.
-Ну а теперь я снова могу работать.
Он поворачивается к экрану. Снова смотрит код, в котором все логично. Смотрит конфигурационные файлы. И через минуту в одном из них находит ошибку. Указан адрес на устаревший источник. Просто. Тривиально. Но непреодолимо до данного момента.
-Ну вот, - улыбается он уже широко. - Все оказалось гораздо проще, чем я думал.
Исправляет, пересобирает файлы, запускает. Получает ожидаемый результат. Облегченно выдыхает. Переносит все в хранилище и пишет в чат начальнику одно слово “Готово!”
Через минуту ответ: “Отлично! Спасибо! Вовремя укладываемся.”
А еще через минуту звонок от того же Алексея. Берет телефон уже спокойно и уверенно, но небольшое недоумение все же есть.
“Что опять не так? Что он сейчас от меня хочет?”
Принимает вызов.
-Алло.
-Никита, привет еще раз. Спасибо, что сделал все вовремя. И… Извини, что я так сегодня. Некорректно с моей стороны это было. Просто сам понимаешь, я же тоже не самый главный. И надо мной руководство есть. Чихвостят меня с этим проектом вторую неделю. И с этой сегодняшней темой тоже срочно надо было. А ты хорошо, что сказал все.
Он облегченно вздыхает и грустно улыбается.
“Ну вот все, как всегда и везде. Все переносят друг на друга свою боль и свои проблемы.”
-Да ладно, Лёх, забыли. Спасибо, что набрал сейчас, сказал это.
-Тебе спасибо.
Разговор заканчивается. Она сидит рядом.
-Ну вот видишь, - тихо говорит она. - Ты справился. Ты молодец.
-Ты тоже.
-А я то почему? Не я же сейчас что-то исправляла.
-Все равно. Просто так.
-Знаешь, - неуверенно начинает она. - Я прочитала следующие страницы в этой тетради. Даже не знаю, стоит ли тебе это читать. Но там опять про нас. И мне снова есть, что сказать об этом. Это после письма мужу идёт.
-Я прочту. Давай. Все равно сейчас задачу сделал, больше пока нет ничего.
-Смотри сам. Я пойду к Саше. Попробую еще раз как-то заниматься замотивировать.
-Да, хорошо. Но сильно, наверное, его грузить не надо сегодня. Если не идёт никак. Все равно продуктивно не получится.
-Посмотрим. Я попробую.
Она уходит к Саше. Он остается с ноутбуком и тетрадью, снова открывает её. Начинает читать.
“Сегодня я его почти ненавидела.
Он бегал по комнате. Неизвестно зачем, неизвестно куда пытался бежать. Просто бегал, как и всегда. И неудачно оказался возле прикроватной тумбочки. А на ней стояли мои духи. Когда-то он подарил мне такие на день рождения. А потом я купила сама такие незадолго до его ухода. Как же я берегла этот флакон и не расходовала зря. Потому что все равно считала, что это от него. От времени, когда любовь еще была возможной.
А он просто бегал. И случайно рукой смахнул этот флакон. Он упал…И треснул. Аромат вырвался наружу и был повсюду. И я снова увидела, услышала и почувствовала: его руки, которые открывали мне дверь машины, его голос “Мой любимый котик”, и его запах, который был сейчас здесь, несмотря на то, что кругом был аромат только этих духов.
А потом тишина. И небольшая лужа духов на полу. А Лёва просто стоял и смотрел. Я не знаю, понимал ли он, что произошло или нет. Наверное, понимал, но не до конца.
И я…закричала. Громко. Закричала: “Как ты мог? Ты все ломаешь, все, что у меня осталось. Почему ты не можешь быть, как все?””
Он читает это и в голове у него снова вчерашний день. Момент, когда он кричал на Сашу за испорченный код и удалённый файл. И снова все один в один. Перенос страха, боли, вины, неспокойной памяти на другого. А конкретно, на ребенка, который не может ни понять, ни объяснить.
“Он не ответил, но просто замер. Потом попятился и убежал в свою комнату. Потом я услышала крики, через минуту ставшие истерикой. А я стояла и не могла зайти, чтобы успокоить его. Я понимала, что это вызвал мой крик. Я словно ударила его своей болью. И это получилось так сильно, что он не смог справиться.
Я стояла и смотрела на разбитый флакон. И вдыхала аромат прошлого. И понимала, что ругала Лёву не за духи. Я ругала себя, за то, что муж ушел, за то, что я осталась одна, за то, что не смогла его удержать. А также, за то, что боюсь, что Лёва никогда не будет никем понят, за то, что боюсь, что он останется один, когда не станет меня.”
Он сжимает кулаки. Снова та самая перманентная боль.
“Я снова перенесла все проблемы на него. Как когда-то переносила на мужа. А он… Он просто бегал. Потому что, так ему было хорошо. Так ему было нужно.
Когда он успокоился, я вошла. Он просто сидел на полу, покачивался и не смотрел на меня. Но я видела в профиль его мокрое лицо и как он тяжело дышал. Я не стала ничего ему говорить, нужно сначала было сделать другое. Я взяла тряпку, протерла пол. Собрала осколки. Вытерла последнюю каплю духов, как последнюю память, которая все равно никуда не денется.
Потом я подошла к нему и села рядом. Взяла его за руку, но он меня никак не реагировал.
-Лёва…, - говорила я. - Я сердилась не на тебя. Я сердилась на свою жизнь. На то, что папа твой теперь не с нами. На себя, что так получилось. На свою боль. И еще раз на себя, за то, что не могу защитить тебя от неё. Прости, мой мальчик. Прости, что закричала. Прости, что сделала только хуже.
Вряд ли он что-то понял. И понятно, что не ответил. Но может быть, почувствовал, потому что крепче сжал мою руку. Я прижала его к себе. Как когда-то, когда он был совсем маленьким. Когда еще было все хорошо. Когда казалось, что я со всем справлюсь.
Сегодня я почти его ненавидела. Но на самом деле, я люблю его больше, чем все, что у меня есть. Больше, чем все, что у меня осталось. Больше, чем память. Больше, чем прошлое. Даже, если эти духи уже не купить. Потому что легко разбить флакон, но еще легче - любимую душу.”
Он откладывает тетрадь в сторону. Сидит неподвижно. Он как будто прочитал сейчас собственную исповедь, написанную не им.
“Как же все сложно, но как же все это нужно. Нужно, чтобы это прочитать. Сейчас вроде новых задач нет. Пойду к ним, посмотрю, что там.”
Он идёт к ней и Саше. Саша сидит на кровати, в руках держит в овцу. Слегка покачивается. Она сидит рядом и просто смотрит перед собой.
-Ну как? - тихо спрашивает он, стоя в дверях.
Она пожимает плечами.
-Вообще никак. Ничего не хочет сегодня, ни считать, ни “Да/нет” отрабатывать. Только пазл один собрал кое-как. Не знаю, почему так. Но вроде не болеет.
Он несколько секунд молчит, и взгляд его устремлён в пол.
-Жень, - говорит он, сглатывая. - Это не может быть из-за того, что я тогда накричал на него из-за ноутбука?
Она снова пожимает плечами.
“Да может быть, конечно. Только не хватало мне, чтобы еще он сейчас ушел в себя из-за этого”
-Вряд ли, - отвечает она. - Не думаю, что в данный момент это именно из-за этого. Так бывает.
Она замолкает, а потом добавляет.
-Но ты прав,такое могло быть.
Он медленно подходит и садится рядом с Сашей. Кладет руку ему на спину. Просто молча, просто рядом. Саша не отстраняется, но покачивания прекращаются.
-Жень, - тихо говорит он, - я бы очень не хотел, чтобы так было.
Она смотрит на него не с упреком, но с пониманием его чувств и мыслей.
-Я понимаю. Ты прочёл тот текст про духи?
Он кивает.
-Да. И так же получилось у меня. Я думал, что он сломал мой проект, я думал про премию, деньги, шефа, еще чего-нибудь. Но получается, что я мог сломать его.
Она молчит.
“Даже не знаю, хорошо ли, что он именно сейчас прочитал это. Может быть, позже надо было. Ну что сделано, то сделано.”
-Знаешь, Никит, - говорит она. - Не грызи себя этим. Мама Лёвы же об этом писала, она тоже через это проходила, как видишь. И она не была чудовищем. Я не знаю, как я бы вчера повела себя на твоём месте. Скорее всего, так же. Я и на занятиях с ним не сдерживаюсь, когда не получается что-то. Да даже сегодня прикрикнула пару раз. Меня задевают другие слова здесь.
-О том, что она почти ненавидела его в тот день?
-Да, - вздыхает она, - именно они. Потому что я не всегда чувствую, что люблю его. И все еще давят с этим. Мама моя, сестра, тетки, подруги. Мне иногда кажется, что я забочусь о нём и занимаюсь с ним из какого-то долга и страшного чувства вины. Что родила его таким. Что не могу вылечить. Что не могу обеспечить самое лучшее развитие. Что хотела бы большего. Ни чего-то выдающегося или гениального, а просто, чтобы было нормально. Как у всех. Чтобы был обычный садик, потом школа, потом выпускной, потом институт и так далее. Чтобы просто с ребенком можно было поговорить, чтобы это был простой обычный диалог. Но у нас этого нет. И сделать больше, чем делаю, я тоже не могу. Не подумай, что я что-то требую от тебя, ты и так делаешь очень многое.
Он смотрит на неё и не перебивает, просто слушает.
-И вот я чувствую, что должна любить, - продолжает она. - Но не всегда чувствую, что люблю. А потом слышу упреки от всех типа “Да как так можно?”, “Ты же мать, должна любить безусловно”. Да как же все достали с этой безусловной любовью. И самое выдающееся высказывание - это рекомендация “Полюби его”. Как классно звучит. Как будто, от того, что мне скажут эти слова, какой-то светофор включится и загорится такая необыкновенная любовь, в которой никто не будет сомневаться, не будет раздражаться, и которая решит все проблемы. Да вы то вообще что про эту любовь знаете, всегда хочется спросить. Никто не жил этой жизнью, но все такие умные и правильные. Посмотрела бы я на них, когда у них бы на руках живого места не оставалось от укусов. В эти моменты, такая злость, что его действительно почти ненавидишь. Но берешь себя в руки и продолжаешь кормить, учить, лечить.
Она смотрит на Сашу. Рот слегка кривится, подбородок дрожит, глаза влажные.
-А еще, - продолжает она. - Я боюсь, что он это чувствует. Что я недостаточно люблю. Чувствует мою вину и мою усталость. Что я не такая мама, какой должна быть. И из-за этого у нас опять все плохо получается.
Он молчит. Не знает, что сказать. Все слова, которые тут можно сказать, “все будет хорошо”, “ты хорошая мать”, “он тебя чувствует”, все это прозвучит сейчас как ложь.
“Действительно, что тут скажешь. Тут и так вина жрет просто за все. А все действительно давят. Причем за все. Тебе плохо, давят, что ты не любишь ребенка. Ты пытаешься отвлечься и чему-то порадоваться, снова давят, как же они там там радуются, когда с ребенком горе такое. Посыпайся пеплом, не посыпайся - одинаково получается.”
Он берет её руку обеими своими.
-Жень, - начинает наконец он. - Если ты из-за чьего то мнения, то… а не пошли бы они все на хрен. Ну или куда-нибудь еще подальше. Ты сама сказала, что никто из них не жил нашей жизнью. Ну и что на них реагировать тогда?
-Да, ты правильно говоришь. Но я и без них об этом думаю.
Он кивает.
-Я тоже. Я тоже не всегда чувствую, что люблю. Я чувствую ответственность, страх. Иногда гнев. Иногда ненависть… к самому себе и к своему бессилию. К тому, что не могу вот так взять и сделать все правильно.
Но…Может быть, любовь это не только про то, чувствуем мы что-то или нет? А еще и про то, что мы остаёмся и делаем все, что можем, в то время, когда самим хочется лечь и не вставать больше никогда. Ты каждое утро встаешь и несмотря ни на что заботишься о нем, занимаешься с ним, хоть и нет сил на это. И может, это лучше, чем просто сидеть с ним, плакать, гладить его по голове и говорить “Да ты моя заинька.”, и только тогда все увидят, что ты его любишь. Может любовь, это когда ты просто остаешься, даже если хочется исчезнуть. Когда приходишь после крика. Когда собираешь осколки от духов. Когда учишь ребенка говорить “Да” и “Нет”. Когда делаешь укол, хотя руки дрожат. Когда способен испытывать вину. Когда куришь втихаря, чтобы другой не видел. Когда читаешь эту тетрадь, которая убивает и лечит одновременно.
Она молчит. В глазах снова слёзы.
-Спасибо, - тихо шепчет она. - Спасибо, что сказал это.
-Тебе спасибо. Ты была первая. И вообще… просто спасибо!

Глава 13. Спасибо, что я могу прийти снова
Ночь. Он лежит на спине, глаза открыты. Она рядом спит крепко, дышит ровно и спокойно. Саша тоже спит давно в своей комнате, обнимая ту самую плюшевую овцу. Он смотрит в потолок, но не особо замечает его. Потому что видит прошлое, свои воспоминания.
Шершни… То самое гнездо. Их жужжание. Мысль о том, что лучше бы это были змеи. Свой страх из детства. Страх перед тем, как пойти уничтожать их в эти дни. Укус сейчас, резкий, неожиданный, болезненный.
Эта учительская сумка с гвоздем… Несправедливые обвинения, пощечины от отца, требования признания вины и извинений.
Тетрадь… Слова женщины из неё “Господи, если Ты слышишь… Дай мне сил просто пережить этот день”. Почему его задевают эти слова? Он узнаёт в них себя. Сколько раз он пытался убедить себя: “Хватит. Я сделал достаточно” Но не мог сказать это даже самому себе так, чтобы в это поверить, не то, чтобы произнести это вслух. Можно же показаться слабым. Перед начальником, перед Сашей, перед Женей, перед самим собой.
Саша… Как он кричал на него за испорченный код и файлы. Как ранее грозился шлепнуть. Как Саша, возможно, замкнулся из-за этого. И снова слова из тетради о том, что легко разбить флакон, но еще легче - любимую душу.
А как ему самому сложно принять, что Саша не такой, как все.
“Да, мне тяжело принять, что он не такой, как все. Особенно, когда коллеги по работе рассказывают, как играют с сыновьями в футбол или те на какие-нибудь секции единоборств ходят. Когда я слышу от других “Мой сын забил гол”, “Поехали на соревнования”, “Сегодня первый поединок”, мне хочется исчезнуть. Но мне приходится слышать…И понимать, что у нас этого никогда не будет. Эгоистично? Да! Завистлив? Может быть. Зато честен. Я не хочу идеального ребенка. Но как я хотел, чтобы просто было нормально. Чтобы были просто нормальные дни. Разговоры. Слова “Папа, пошли гулять”.
А вдруг Саша действительно все понимает? Или чувствует каждый вздох, каждый взгляд, каждый гнев, каждое разочарование?”
И снова та страница из тетради, слова молитвы той женщины “Господь, у меня нет сил сказать “Пусть будет не моя, но Твоя воля. Мне слишком больно. Я не могу это принять.”” А также другие слова “Я сама не верю в то, о чём прошу. Моё неверие кричит громче, чем надежда. Помоги моему неверию”.
Женя… Она сейчас спокойно спит. Но как же ей трудно самой всегда. Он вспоминает их недавний разговор. Она делает, все что может и не может, и все равно чувствует вину, что недостаточно любит или не чувствует этой любви. Как тоже на неё давят все и всё. И теща, и все родственницы, и подружки со своими детьми. Но в тоже время горевать нельзя, как же, она же тогда ребенка своего не любит, получается. И радоваться нельзя ничему, тоже ребенка не любит, получается. И делает она мало в понимании всех, раз Саша до сих пор не приблизился к норме. Да и в понимании самой себя, наверное.
“Да я и сам не уделял ей внимание. Все время отмахивался от разговоров, говорил, что не до лирики. Хотя бы я мог ей сказать, что она молодец и я ей восхищаюсь. Что она все делает правильно. Но я же как бы сильный мужчина, мне не до лирики должно же быть. Но зато я к ней был с претензиями в сексе, даже никогда не спрашивал о корне проблемы, хотя она была всегда. Хорошо, хоть теперь знаю. Спасибо маме Лёвы, её письмо стриггерило разговор. А она мне даже сфинкса забронировала сюрпризом. А я даже за столько лет брака не знаю, какие она духи любит.”
Разговор с шефом… Он тоже сегодня дался непросто. Разве можно было показаться слабым в его глазах и что-то не смочь сделать. Он же всегда справлялся.
“Нет, я, наверное, не засну сегодня. Мне снова нужен какой-то ответ. Ну или хоть что-то. Хотя бы возможность жить со всеми этими вопросами.”
Он медленно и тихо встаёт, боясь разбудить её, но она спит крепко. Еле ступая, идёт в коридор, потом на кухню. Медленно выпивает стакан воды. Колеблется. Есть соблазн выкурить сигарету, но ответа на вопросы она не даст, как и раньше не давала, а только позволяла не задохнуться от всей этой жизни. Но сейчас ему нужно большее. И он снова идёт наверх.
Он снова на чердаке, где пыль в воздухе и сундук на том же месте. Снова открывает его. Снова Библия в руках. И снова наугад открывает её.
1 Иоанна 4:18. “В любви нет, но совершенная любовь прогоняет страх.”
“Мы же говорили про любовь. Про то, что иногда её не чувствуем. Что я могу сказать сейчас? О чем попросить? Столько мыслей, из-за которых я не мог спать. Столько вины…”
Он закрывает глаза.
“Господи, если ты слышишь. Я снова здесь. С теми же словами, но уже с другими мыслями.
Прости меня за мою гордость, которая была под видом силы, и я использовал эту силу вместо любви. Я думал, что быть мужчиной - это значит, что все выдержать самому. Что любовь - это долг. Что если я скажу, что я устал, меня перестанут уважать. А если заплачу, то стану никем. И в итоге стал никем для себя.
Он замолкает. Глубоко дышит. Смотрит на сундук. Потом продолжает.
Прости меня за мою слабость, которую я называл мужеством. Хотя до сих пор не имею мужества сказать ей “Прости” . Я молчал. Не помогал. Или делал это по своему, как считал нужным. И не спрашивал, а что нужно ей. Когда она плакала по ночам, я притворялся, что сплю. Когда у Саши случались истерики, я злился, потому что не мог понять, и хотел, чтобы поняла она.
Да и вообще по жизни в целом. Когда мне говорили “Ты лучший”, я верил. Когда говорили “Ты хуже других”, я тоже верил. Потому что во мне давно сидела мысль, что я недостаточен. И я пытался заглушить её работой, признанием шефа, гневом, сигаретами. Но мысль все равно была и никуда не девалась. И вот теперь я перед Тобой. И признаю - я слаб. Я не герой.”
Он несколько секунд молчит. Сжимает книгу так, что пальцы белеют. И снова продолжает.
“Прости меня за мои сомнения, которые я принимал за разум. Я годами считал, что Ты пустое место. Или явление. Или наказание. Или история для тех, кто боится жизни. Или для тех, кто хочет выглядеть красиво. Я не молился, потому что не верил. Но не только. Я еще больше боялся, что если обращусь, Ты не ответишь. И не останется для меня ничего. Я не искал Тебя, но Ты нашел меня. Через шершней, через эту тетрадь, через эту женщину, через её записки. Через слова “Люблю тебя. Тогда. Сейчас. И всегда.”, которые непонятно почему сказал я Жене, а она потом мне их. Через Сашино “Папа…прости”. Через этого черного сфинкса, которого мы еще не взяли, но уже ждем. Через эту Библию, которую я открыл, хоть и боялся, что она обвинит меня и я закрою её навсегда.
Я до сих пор не знаю, есть ли Ты. Но что-то же держит нас. Что-то же привело нас в этот дом. Что-то же заставляет читать эту тетрадь, хоть и слова из неё режут и жгут. Что-то же заставило меня поднять трубку и сказать шефу правду. Что-то же привело меня сюда.”
Голос дрожит, но не срывается. Слёзы текут, но он не стирает их. Стесняться некого и нечего.
Научи меня доверять Тебе, как пыталась доверять она, даже когда не могла сказать “Пусть будет не моя, но Твоя воля” и когда она просила “Просто будь со мной. Даже если молчишь.”. Научи меня так же смело признавать свою боль и не бояться этого. Научи меня любить не только через действия. Научи меня говорить “Я нуждаюсь” вместо “Я справлюсь”.
Если Ты слышишь. Пусть она найдет успокоение, даже если она уже сейчас не среди живых. Пусть будет успокоение у Жени и у меня. Пусть Саша никогда не останется один. И Лёва… тоже, где он ни был сейчас, даже если он тоже уже не здесь.”
Он еще долго сидит. Потом снова целует обложку Библии, кладет её обратно и закрывает сундук.
Уже уходит, но все же останавливается Оборачивается и шепчет.
-Спасибо…Что я смог это сказать. Даже если я не знаю, как правильно молиться. Даже если я сомневаюсь и завтра тоже буду сомневаться. Спасибо, что я могу прийти снова.

Глава 14. Сегодня  - да.
Следующее утро наступает тихо. С тихого дождя, а не солнца, с серого света за окном. Саша еще спит. Она стоит у раковины, моет посуду. Про себя ругает себя за привычку оставлять её с вечера. А еще больше за то, что за эти дни так они и не купили капсулы для посудомойки. Хозяева не оставили их. Забыли, наверное. Руки в воде и мыле. Порез от ампулы пощипывает, что тоже добавляет морального раздражения. Она чувствует, что он вошел. Но не оглядывается.
Он подходит медленно, без слов. Просто стоит рядом. Так, что их плечи соприкасаются.
-Доброе утро, - не глядя на него и продолжая мыть чашку, говорит она.
-Доброе. - тихо отвечает он.
-Мне показалось, или ты ночью вставал?
Он молчит. Несколько секунд думает и колеблется.
-Не показалось. Но Жень, я сейчас не об этом хочу поговорить.
Она оборачивается на него.
-А о чем?
Он снова молчит.
“Только бы приняла, только бы не подумала, что я сумасшедший. Только бы не сказала “Забей””.
-Жень, - хриплым голосом начинает он. - Я хочу попросить прощения.
Она смотрит на него, и в её глазах не гнев, а усталость. И вопрос “Снова?”. Спустя секунду она напрягается.
“А вдруг он что-то такое сделал, чего я не знаю. Вдруг сейчас признается в чем-то. Или вообще собрался уходить?”
-За все, - продолжает он, тяжело дыша. - За то, что молчал и не поддерживал тебя, когда тебе это было нужно. За то, что был груб. За то, что говорил “Не до лирики”, когда тебе было страшно или больно. За то, что не видел тебя и не спрашивал ни о чем. За то, что притворялся, будто сплю, когда ты плакала по ночам, потому что я не знал, что тебе сказать, ведь словами и объятиями невозможно вылечить боль матери, но я же все равно мог говорить и обнимать. За то, что считал силу единственным достоинством мужчины. За то, что позволял себе срываться на тебе, думая, что ты самый близкий человек и все вытерпишь. За то, что даже не попытался узнать о твоей тайне юности, которая отразилась на нас, а потом говорил тебе, что давно секса нормального не видел. И если бы ты сказала, что больше не хочешь меня видеть, я бы понял.
Он опускает взгляд.
- И за это тоже, - он кивает на её порезанный палец. - За уколы. За то, что невольно я причиняю тебе эту боль, страх, возможно, какие-то воспоминания. Я знаю, что тебе больно и ты боишься. Но я не могу позволить тебе не лечиться.
Она берет полотенце и вытирает руки. Потом кладет их ему на плечи и пристально смотрит в глаза.
-А если бы я сказала - нет? Если бы не так и не попросила бы тебя делать эти уколы? Что бы ты тогда делал?
-Просто бы оставался. Ждал бы, что ты сама решишься, как и в прошлые разы. Отвернулся, если бы ты сказала. Вышел, если бы ты попросила. Но собственно, так и было. Но все равно был рядом, пока бы ты не сказала “Помоги”. Но все равно настаивал бы, как мог. Потому что ты нужна Саше. И ты нужна мне.
-А если…Я бы сейчас сказала “Нет”?
Он молчит.
“Не хотелось бы. Но имеет право, конечно.”
-Ждал бы. Не настаивал бы. Не требовал бы. Не упрекал бы. Говорил бы еще раз и еще.
Она закрывает глаза. Прижимается щекой к его груди слева. Слушает, как бьется сердце. Понятно, что быстро, понятно, что он волнуется, понятно, что ему трудно говорить.
Он обнимает её одной рукой, а другую кладёт ей на голову и медленно гладит по волосам.
-И я хочу сказать тебе то, что должен говорить каждый день. Я люблю тебя. Не потому что ты моя жена. Не потому что ты мать моего сына. А потому что ты это просто ты. Потому что ты идешь через боль, но все равно идешь. Потому что, если бы не ты, Саша не умел бы и того, что умеет сейчас. Каждый его навык - результат твоих усилий непосредственно. Мои действия косвенны. Но ты на передовой. Ты умничка.
-Никит…Прекрати, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты обесценивал себя.
Он еще крепче прижимает её к себе.
-Прости меня, - шепчет. - И спасибо. За все, что не сказал раньше. И просто, что ты есть, просто что рядом.
Они стоят рядом, она тоже крепко обнимает его, так словно хочет врасти в него всем своим существом. Сейчас ей снова можно быть маленькой и слабой.
-Моя Джейн, - шепчет он.
И она вздрагивает.
“Боже, я не ослышалась? Он помнит? Он же так называл меня в самом начале. Он знал, как я люблю книгу про Джейн Эйр. И называл меня так… Ну типа Женя - Джейн.”
-А ты мой мистер Рочестер, - тихо говорит она. - Пусть иногда и грубый, но такой глубокий…И самый лучший. И я тоже люблю тебя вместе со всем этим адом. С молчанием, которое может быть громче всяких слов. С грубостью. С “дурой” и с “Не до лирики”. С шершнями, с уколами, с этими записками, с тем, что ты не куришь при мне, хотя хочешь. И с тем, что ты сказал сейчас. И с Джейн тоже.
Она замолкает на несколько секунд, но потом снова продолжает.
-Только не говори никогда больше, что твои действия косвенны. Они другие. Но такие же необходимые. Разве я смогла бы все это делать без тебя?
Он не отвечает. Просто держит, просто рядом. Потом выпускает, берет её за руки.
-Жень, - говорит. - А давай сегодня я с ним заниматься буду? Сегодня все равно выходной. Ты отдохнешь.
-Ты серьезно? - говорит она и смотрит на него удивленно. - Вы ж съедите друг друга.
-Ну…как-нибудь не съедим. Мне ж все равно тоже нужно это делать. Просто расскажи, покажи, что и как.
-Я бы, конечно, не против…Но даже не представляю, как это будет выглядеть. Я сама не выдерживаю это, а как ты будешь?
-Буду выдерживать.
Она смотрит на него все еще с недоверием. Не потому что не хочет верить. А потому что боится, что что-то пойдет не так, и снова все рухнет. Все то хрупкое, что создалось заново, и ведомое только им. И потому что надежда долго была болью.
-Хорошо, - говорит она наконец. - Я тебе все объясню. Но будь осторожен. Если он не будет понимать, что ты от него хочешь, реакция может быть любой. Может укусить. Ну ты знаешь, как это бывает. Может расплакаться и сам довести себя до истерики, что потом не успокоишь. Может просто уйти в себя. Ну ты это тоже уже видел. Но если ты решил, флаг в руки, барабан на шею и вперед. Если станет совсем трудно…
-Не станет, - перебивает он. - Просто покажи, как начать.
-Окей. Давай он встанет, позавтракаем и все покажу.
Через два часа они все втроем в комнате Саши. Саша сидит за столом. Перед ним пластиковые геометрические фигуры.
-Вот смотри, Никит, задача такая. Отработать “Да” и “Нет”. Ну и фигуры заодно. Кладешь перед ним треугольник, спрашиваешь “Это квадрат?”. Он должен ответить “Нет”. Спрашиваешь “Это треугольник?” Он должен ответить “Да”. Потом круг берешь и спрашиваешь “Это круг”. Он должен ответить “Да”. Ну вроде не Бином Ньютона, ты должен разобраться.
-Ну вроде не бином.
-Так, потом, берешь вот эти карточки и спрашиваешь у него, кто на них и что делает. Старайся задавать разные вопросы, сколько чего, какого цвета и так далее.
-Ага, это тоже понятно.
-Обрати еще внимание, он плохо понимает по картинкам, где мальчик, а где девочка. С этим тоже потренируйтесь. Вот еще жвачка для рук. Её можно катать в шарики, можно растягивать, а можно рвать. Вот рвать жвачку у него пока плохо получается, он видимо, это пока только на моих ногтях и волосах научился.
Она говорит это с горькой усмешкой, но он не улыбается, просто смотрит на её руки, на синяк от укуса, на мизинец с заживающим ногтем, на порезанный указательный палец.
-Жвачка для рук, - продолжает она, - может быть полезна тебе самому. Как антистресс. Когда тебе самому рвать и метать в процессе занятия захочется.
Он улыбается.
-Надеюсь, что не пригодится.
-Ну это как сказать. Ладно, давай пока хватит с тебя.
-Понял. Я попробую.
-Если что, я здесь. Почитаю пока, как за сфинксами ухаживать. Да и сильно долго не грузи его одним и тем же, если не хочешь быть наказанным. Ну и хвали его шумно за каждый успех.
Она уходит в гостиную. Они остаются вдвоем. Он сам волнуется. Надо же как-то начать. Саша сидит, как обычно, взгляд устремлен в одну точку, но сейчас он сосредоточенный. Он медленно садится рядом с ним. Кладет перед ним квадрат.
-Саша, - говорит он тихо, - Это круг?
Саша молчит. Смотрит на фигуру, потом на папу. Тот не торопит. Ждет. И Саша тихо отвечает.
-Нет.
Никита замирает. Что делать? Обнять? Похвалить? Ничего не делать? Но Женя сказала, что надо хвалить, значит надо хвалить.
-Супер! Молодец!
Надо продолжать.
-Это треугольник?
-Нет.
-Отлично! Это квадрат?
-Нет.
Никита снова замирает. А сейчас что делать?
“Так, Никита, давай включай препода. Скучал по любимому делу,  вот, пожалуйста, получай.”
-Саша, ну как так? Посмотри внимательно. Это квадрат?
-Нет.
Снова. Ну что же делать?
-Саша, что это?
-Квадрат.
-Правильно. Значит, еще раз, это квадрат?
-Да.
-Ну вот.
“Надо, наверное, опять похвалить.”
-Молодец.
Он берет треугольник.
-Это круг?
-Да.
Он закрывает лицо руками.
“Ладно, ничего. Я справлюсь. И он тоже.”
Он опускает руки. Смотрит на Сашу. С усталой решимостью.
-Ладно, - говорит он тихо. - Давай попробуем по другому.
Берет карточку с изображением девочки.
-Это мальчик или девочка?
Саша не смотрит. Взял в руки тот самый треугольник и начал его вертеть и рассматривать. Никита осторожно забирает его, ждет пока Саша посмотрит на карточку. Снова повторяет вопрос.
-Это мальчик или девочка?
Саша молчит несколько секунд. Потом тихо говорит.
-Девочка.
-Ура! Дай пять!
Выставляет вперед ладонь, и Саша хлопает по ней. Надо же шумно хвалить. Потом находит в телефоне фото самого Саши и показывает ему.
-Это мальчик или девочка?
-Девочка.
“Да что ж ты будешь делать?”
-Саша, нет, ты мальчик.
-Ты мальчик, - эхом повторяет Саша.
-Ну да, я тоже немного.
Несколько секунд молчания.
-Саша, - говорит он снова медленно и четко. - Это мальчик или девочка?
Снова показывает на фото сына. Саша смотрит сначала на него. Потом на телефон.
-Мальчик, - наконец выдает.
Никита выдыхает. Не хвалит шумно, не просит дать пять. Просто кладет руку ему на плечи.
-Правильно. Ты мальчик! Мой сын. Ты - Саша.
Через час Женя заходит в комнату с подносом с тремя чашками и блюдцем с печеньями.
-Ну? - спрашивает она, ставя поднос на стол. - Как дела?
Он оборачивается. Глаза красные, руки дрожат. На одной руке небольшой кусок жвачки. Для тех же рук.
-Ну так…Он понял, что он мальчик.
-Да я все слышала. Ты молодец, что добил это! А что у тебя с глазами? Ты плакал?
-Нет. Но очень хотел. Я не знал, что это будет так трудно. Думал, работа - это тяжело. А это… Лезть буквально каждый день в огонь. У тебя так и получается.
Она молчит. Обнимает его со спины и прижимается щекой к его плечу.
-Теперь ты понимаешь, - говорит она. - Почему я тоже курю иногда втихаря. И почему у меня то нет слёз, то они льются ручьем. И почему я все равно продолжаю.
Он кладёт руку на её руку. Держит.
-Прости, - говорит он. - Я, конечно, догадывался, но до конца не понимал. Считал, что это твоя функция. Но это не так. Я тоже хочу участвовать в этом. И буду. Обещаю.
Саша берет со стола тот самый треугольник. Смотрит на него, держит потом говорит, как будто спрашивает сам себя:
-Это треугольник?
Спустя секунду добавляет, чуть громче.
-Да!
Они оглядываются друг на друга. Потом она смотрит на Сашу.
-Да!!! Это треугольник! Ура! Саша, молодец, - хвалит его эмоционально и эти эмоции абсолютно искренни.
Потом снова смотрит на Никиту.
-Слушай…, как тебе это удалось?
-Не знаю, - улыбается он. - Вероятно, не только мне.
Вечер. Саша спит. Перед ними две чашки с остатками чая на дне. Он встаёт из-за стола.
-Я иду. Ты со мной?
Она молчит несколько секунд. Потом встает и уносит чашки на кухню. Возвращается. Подходит к нему. Обнимает его за шею. Целует в щеку, потом медленно в губы. Не страстно, а даже неуверенно, словно проверяя и задавая вопрос “Здесь ли ты?”
-Да, - тихо говорит она. - Сегодня - да.
В спальне тишина. Редким шепотом её нарушает дождь за окном. И их дыхание. Он не торопит. Она не сопротивляется. Просто они. Просто нет больше “Не до лирики”, гнева, обид, измерения болью, тайн и молчания. Молчания, которое давило громче, чем любой крик. Просто он, который сказал сегодня “Я был груб”, “Прости”, “Я люблю тебя просто так” и теперь целует каждый её шрам и каждый след её боли. Просто она, которая позволяет себе впервые за долгое время не быть сильной и независимой и пробует доверять ему. Это не страсть, это покой и возвращение. К тому времени, когда еще не было слёз, непонимания, потерь самих себя, незнания, что спросить и что сказать и когда казалось, что так всегда и будет. Возвращения к ним самим по одному и вместе. Это продолжение диалога на кухне, где прозвучали слова “Моя Джейн” и “Я тоже люблю тебя со всем этим адом”
После - она прижимается к нему, головой к груди. Слушает сердце, спокойное, ровное, живое.
-Спасибо, - шепчет она.
-За что?
-За то, что понял. За то, что остался. За то, что не сдался.
Он не отвечает. Просто целует её в волосы.
Через полчаса она спит, дыхание спокойное и ровное. А он опять не может. Опять думает.
“Сейчас было лучше, чем раньше. Но все равно… Несмотря на то, что я теперь знаю, несмотря на мои слова, несмотря на прощение и на “Моя Джейн”, она все еще держит что-то в глубине, какую то часть себя. Понятно, что доверие так сразу не приходит. Это процесс. Понятно, что есть старая рана, которую она помнит. А может и не одна или не только та. Может быть, еще моё невнимание раньше, то, что не придавал значения, почему так. Может, боится, что я охладею и отвернусь. Может, боится потерять контроль. Не знаю, стоит ли её расспрашивать об этом. Наверное, точно не завтра. Понятно, что это трудно и все барьеры не сломать,  а травмы не залечить за один день или одну ночь. Да и не всегда залечить полностью. Но я буду пытаться. А там посмотрим.”
Он кладёт руку ей на спину, легко касаясь, чтобы не разбудить и еле слышно одними губами произносит:
-Я здесь.

Глава 15. Почему мы должны оправдываться за то, что он есть?
Очередной выходной. Погода ясная, солнце, как по заказу. Облаков почти нет. Не жарко, но тепло. Они только что закончили завтракать. Она стоит у окна и смотрит на улицу. Он допивает свой кофе. Саша снова играет с мягкими игрушками.
-Никит, - говорит она, - Что-то мне надоело дома сидеть. Давайте, может быть, выберемся куда-нибудь? Погуляем, мороженое поедим. Я гуглила, тут парк с озером есть, где-то в пятнадцати километрах отсюда. Судя по фоткам, там весьма живописно.
Он смотрит на неё.
“Кажется, начинается жизнь. По крайней мере, интерес к ней. Боль сменяется надеждой. Или еще чем-то. Или просто что-то приходит новое, что позволит жить с этим.”
-А что? - отвечает он. - Давайте. Мне самому хотелось. Да и Саше на пользу будет. Все равно какое-то разнообразие нужно. И погода хорошая.
-Отлично. Мне полчаса надо привести себя в порядок, и можно ехать.
-Окей.
Через сорок минут она готова. Еще минут пять, чтобы одеть Сашу. Он сам одевается, но ему же нужно дать футболку и шорты, и проследить, чтобы все было правильно, с нужной стороны и не наизнанку. В этот раз всё делает правильно. Никита смотрит на них обоих. Молчит. Она оборачивается на него. Он продолжает молчать.
-Что? - спрашивает она.
-Да ничего, - улыбается он. - Ты такая красивая сегодня.
Она смотрит удивленно.
-А что, только сегодня?
Он снова улыбается.
“Да, слово “сегодня” оказалось лишним. Надо выкрутиться.”
-Нет, я не об этом. Просто сегодня по особому. Это платье, этот голубой цвет. Он твой. Волосы уложила так необычно с этой заколкой. И что-то еще, не пойму пока, что.
-Накрасилась, - смеётся она. - Лёгкий мейк - ап. Все для тебя, любимый, стараюсь. Ну и для себя немного. Тебе нравится?
-Очень.
-Вот и отлично. Мы готовы.
-Поехали.
Через час они идут вдоль воды. Озеро оказалось на самом деле очень живописным. Большое. Много времени понадобится, чтобы обойти его. Но они никуда и не спешат. Саша держит в руке свою овцу, без неё ехать не хотел. Иногда останавливается, чтобы потрогать кору деревьев или посмотреть, как плывет лодка. Иногда покачивается. Повторяет слова. Или ведет какой-то диалог с самим собой. Иногда улыбается, и улыбка искренняя.
-Никит, по моему, ему нравится здесь.
-По моему тоже. Молодец, что придумала идею с этим озером. Я бы сам не догадался, наверное.
Она смотрит на него. Впервые за долгое время чувствует “Мы гуляем. Мы семья. Как все.”. Но это чувство длится недолго.
Саша постепенно привыкает к окружающей обстановке, которая ему вполне по душе и начинает то идти спокойно, то внезапно начинать бежать, размахивая руками и громко вокализируя. Прохожих много, выходной все же. На него начинают оборачиваться с недоумением. Она видит эти взгляды. Он тоже. И от этих взглядов никуда не уйти и не спрятаться. Да, конечно, это уже не в первый раз, но это не меняет того, что это ранит. И ранит каждый раз.
Проходят мимо парень и девушка, молодые совсем, вчерашние школьники. Он негромко, но достаточно, чтобы услышали Женя с Никитой, говорит ей:
-Посмотри, парень так странно бегает. По ходу он…не совсем.
И девушка смеётся.
Женя отводит глаза. В горле ком. Казалось бы, уже пора привыкнуть. Но привыкнуть к боли не значит получать от неё удовольствие. И можно ли привыкнуть?
Он смотрит на неё и Сашу, и у него тоже в горле ком, и все переворачивается. Непреодолимое желание сказать этой парочке “Заткнитесь!”. Но что это даст? Он берет Сашу за руку. Крепко. Словно тем самым хочет защитить от всего, от смеха других, от слов, от всех и всего, кто и что его не понимает.
-Да, - говорит он твердым и уверенным голосом. - Не совсем. И что?
Те двое смутились, но сделали вид, что это не к ним, и поспешили дальше. Он смотрит на неё, продолжая держать Сашу за руку. Она на него, пожимая плечами.
-Так часто, - тихо говорит она.
-Я понимаю. Жень…
-Не говори мне сейчас ничего, пожалуйста. Я никогда, наверное, не привыкну к этому.
-Извините, - слышат они откуда-то сзади.
Оба оборачиваются. Перед ними снова пара, мужчина и женщина средних лет. Хорошо одетые. С приятными лицами.
-А что с вашим мальчиком? - спрашивает мужчина. - Он всегда такой?
Никита вздыхает.
“Что за день такой? Зачем мы здесь вообще? И как мне себя вести, чтобы это было правильно?”
-Да, - как будто виновато начинает говорить Женя. - У него…
-Жень, погоди, - перебивает он и обращается к мужчине. - Какой?
-Ну как бы это…необычно выглядит. У него аутизм?
Теперь уже вздыхает Женя. Никита слегка касается её руки, словно давая понять “Я рядом. Я отвечу.” Несколько секунд стоит неподвижно. Потом медленно кивает головой и глазами.
-Да. А почему вы интересуетесь?
Мужчина в замешательстве. На помощь приходит его спутница, вероятно, жена.
-Просто интересно стало. Говорят, таких детей сейчас много. Но мы не видели до этого. Вот и решили спросить. Просто видно, что что-то есть.
У неё в горле снова ком, сжимает пальцы так, что ногти больно давят на ладони, это немного заглушает боль внутри. Он видит это.
“Опять “такой”, “такие дети”... Жаль, что у меня ногти не такие длинные. Господи, дай мне только не сорваться сейчас. Не наорать, не сказать что-нибудь матом. И чтобы они ушли побыстрее.”
-Да. Мы тоже это видим.
-А как вы его воспитываете? - спрашивает женщина.
-А как нужно?
-Ну не знаю…
-Мы тоже. Но воспитываем, как можем.
-А он всегда таким будет?
Никита на грани… Но еще держится. Вмешивается мужчина.
-Мы вам сочувствуем. Но держитесь. У моих знакомых ребенок с ДЦП, а это вообще…
Никита молчит.
“Интересно, а где эта граница между “вообще” и “не вообще”?”
-Нам не надо сочувствовать. У нас всё нормально. Мы его любим, и он нас тоже.
Опять женщина вмешивается.
-Ну вы молодцы, что не прячете его. Другие стесняются.
“Еще и такие комплименты. Да откуда ж вы взялись на мою голову?”
-Я тоже так думаю. Извините, мы торопимся. Хорошей вам прогулки.
-Да, ребят, и вам. Держитесь.
Они втроём стараются быстро уйти. Точнее, вдвоем, а Саша просто вместе с ними, немного впереди, но недалеко от родителей, которые идут молча. Он молчит, потому что знает, что все что скажет сейчас, будет неправильно и неуместно. Он просто держит её за руку. Она чувствует, что он здесь. Спустя несколько минут она смотрит на него. Глаза сухие, без слёз, но полные гнева.
-Почему? Почему так? Почему на него все смотрят? Почему лезут с этими вопросами? Почему мы молодцы? Почему нам надо сочувствовать? Почему мы вообще должны оправдываться за то, что он есть?
Он не отвечает сразу. Потому что не знает, что сказать. Потому что, испытывает смешанные чувства. Тот же гнев, ту же боль. И что сказать? Какую-нибудь пошлость, типа “Не обращай внимания” или “Они ничего не понимают”? Сейчас надо просто быть рядом.
-Потому что им страшно, - наконец начинает говорить он. - Они видят то, что не могут объяснить. Да и сами говорить, видимо, не сильно умеют. Возможно под вопросом “А как вы его воспитываете?” подразумевается на самом деле другой вопрос “А может ли это случится с нами?”. Ну или с учетом их возраста “Может ли это случиться с кем-то из близких?”
Она смотрит на него с недоверием.
-Ты правда так думаешь?
-Я это допускаю. И мне кажется, что так и есть.
-А ты правда считаешь нас молодцами? Ты же сказал им “Я тоже так думаю”
-Жень, я считаю нас нормальными. Но надо же что-то было им ответить. Спорить и что-то доказывать не лучшей идеей было бы.
-Ты очень хорошо держался с ними. С таким достоинством.
-Как мог. Жень, я все понимаю. Думаешь, мне не плохо от этого? Мне тоже хотелось закричать. Давай отойдем, присядем куда-нибудь.
Она кивает.
Спустя несколько минут они находят свободную скамейку под старым дубом. Саша садится в середине, кладет овцу рядом. Они садятся по обе стороны от него. Молчание. Тяжелое, но не враждебное.
Через несколько минут он встает.
-Подождите здесь, - говорит он. - Я сейчас.
-Ты куда?
-За печеньками? - слабо улыбается он. - Или за чем то более подходящим для озера?
У неё дрогнули уголки губ.
-Бери на троих. Только без шоколадной крошки и орехов. Он не любит. В лучшем случае просто не станет, в худшем - моря крови не миновать.
-Понял.
Через десять минут он возвращается с двумя стаканчиками, с ванильным и с карамелью. Подаёт Саше, тот берет, трогает стаканчик, пробует откусить.
-Осторожно, - шепчет она. - Холодно.
Но Саша уже был доволен и начал медленно лизать мороженое.
Второй стаканчик он протягивает ей. Она берет.
-А себе? - спрашивает удивленно.
-Не хочу, - качает головой он.
-Почему?
-Не знаю. Просто.
-С тобой поделиться?
Он снова качает головой.
Из-за поворота появляется пожилая женщина в платочке с букетом полевых цветов. Саша радостно и громко кричит.
-Бабка!!!
-Саша!!! - еще громче и возмущенно кричит Женя. - Что ты такое говоришь!
Женщина подходит ближе.
-Извините, пожалуйста, - лепечет Женя. - Мой сын не понимает. У него…
-Деточка, успокойся, - неожиданно мягким голосом перебивает её женщина.
Они оба замирают.
-Я вас видела минут двадцать назад и все поняла. У меня… правнук похожий.
-Да вы что? - удивленно говорит Женя.
-Да, - отвечает женщина и обращается к Саше, улыбаясь. -  Малыш, я не бабка, я бабушка. Я хорошая, не бойся. Возьми цветочки, маме подари.
Женщина протягивает Саше букет, тот неуверенно берет.
-Подари маме.
Саша не понимает. Женщина продолжает.
-Не переживайте, родные. Вы очень сильные. И Господь с вами.
Они молчат. Не знают, что сказать. Но Никита неуверенно на секунду поднимает глаза к небу и тихо говорит.
-Пусть так и будет. Спасибо!
Женя смотрит на него. Потом на женщину. Потом просто кивает.
Женщина уходит, оставляя после себя запах полевых цветов и тишину. Саша держит букет. Не бросает, не рвёт. Просто держит.
-Спасибо, - шепчет она вслед, когда женщина ушла. - Спасибо.
Он стоит рядом. Рука на её плече. Просто держит, как бы говоря “Я чувствую то же самое”.
Их общая боль остается. Она одна на двоих. Смех молодежи в головах у обоих. В ушах - фразы “не совсем”, “такой”, “держитесь”. Да и комплимент “Вы молодцы” звучит, как издевательство. Но в этой боли есть что-то теплое. Сложно назвать это надеждой. Но что-то такое, что говорит “Вы не одни”.
-Жень, - начинает наконец он неуверенно. - Может, домой?
Она кивает.
-Да. Я больше не хочу ни в парки, ни на озера, ни вообще к людям.
Он молчит. Потом говорит.
-Хорошо. Не будем. Сейчас точно нет. Но… может быть, потом захочется. Через неделю, через месяц. Может быть, Саша сам захочет. Ну вдруг. Тогда снова попробуем. Я снова буду говорить.
Она не отвечает. Молча кивает.

Глава 16. Когда сердце исходит кровью и молчит.
Вечер. За окном красивый закат. Красивое небо розово-фиолетовое. Саша в своей комнате занят пазлами. Они вдвоём в гостиной. Снова две чашки с недопитым чаем. Между ними снова та тетрадь. Она берет её.
-Никит…Давай еще что-нибудь прочитаем? День сложный был, может быть что-то опять для нас будет?
Он вздыхает. Колеблется.
“Да, день непростой. Как могли, справились. Читать тяжело. Но может быть, и правда, нужно.”
-Давай, - соглашается он. - Начинай, я продолжу, если нужно будет.
-Ага.
Она открывает следующую страницу, после записи и про разбитые духи. О том, что легко разбить флакон, но еще легче - любимую душу. Вслух начинает читать.
“Сегодня я отдала Лёву бабушке на несколько дней. И решила заняться уборкой дома. С ним это очень сложно, и хорошо сделать практически не получается. Вытирала пыль на полках с книгами. И это были…детские книги. Еще мои. Как же я любила их в детстве. И тогда же в детстве представляла себе, как буду читать их со своим сыном или своей дочерью. А потом ребенок стал бы старше и он бы читал уже сам, а я бы с ним это обсуждала. Когда Лёва был совсем младенцем, я ждала, что он подрастет и я буду ему читать. Вначале самое простое, а потом что-то более интересное и глубокое.
Вот “Дюймовочка”. Наверное, это моя первая осознанная книга. Мне было года три, и я просила, чтобы мне её читали много раз. Папе было не жалко. В итоге папа её не выучил наизусть, а я выучила. Даже потом брала книгу и как будто читала сама, переворачивая страницы в нужном месте. Даже дедушка удивился, увидев это. Подумал, что я так рано научилась читать. А еще здесь красивые картинки. Рассматриваю сейчас и вспоминаю, как мне хотелось на ласточке полетать. И у Дюймовочки здесь красивые длинные волосы. Я так хотела себе такие. Но мне было нельзя…
Лёва не знает, кто такая Дюймовочка. Она ему просто не нужна. Как и не нужен никакой сюжет. У него свой мир, понятный только ему. И с Лёвой я про Дюймовочку никогда не прочту.”
Она читает, голос дрожит. Он сидит неподвижно. На несколько секунд она замолкает. И это то редкое явление, когда в головах и обоих людей одна и та же мысль. “Все именно так. И до чего же страшное слово “Никогда”. Она продолжает.
“Не прочитает Лёва и про Винни-Пуха. Ему даже мультик не интересен. А Красную шапочку он знает только по обертке конфеты.
Потом я держала в руках “Необыкновенные приключения Карика и Вали”. Вспоминала, как читала её на одном дыхании. И как мне тоже хотелось стать размером с муху и увидеть этот привычный мир по другому, пусть даже со страшного ракурса. Интересно, что Лёва бы думал об этом? Хотя он и так видит этот мир по другому.”
Она откладывает тетрадь в сторону. Молчит. Он тоже не говорит ничего. Продолжает сидеть неподвижно. Руки напряжены.
-Жень, - начинает он. - Это же опять про нас. Ты же пробовала. Но Саша ведь тоже равнодушен к книгам.
Она молчит. Смотрит перед собой тяжелым взглядом. Без слез. Но, наверное, плохо, что их нет.
-Да, - тихо говорит она. - Именно так. И к книгам, и к мультикам. Если б ты знал, как я ненавижу эти детские мультики и детские передачи, потому что понимаю, что это не для него. И не для нас.
Он молчит. В голове снова рассказы коллег, играющих с детьми в футбол. И да, это все не для них. А для кого-то вполне себе норма, и никто даже не задумывается, что может быть по другому.
Она продолжает.
-Я пробовала читать ему, когда он был совсем маленький. Колобка. Курочку Рябу. Три медведя. Вначале он хотя бы на картинки смотрел. Потом вообще ему стало все равно. Еще с картинками как-то можно хотя бы поспрашивать, кто там и что делает. Но про сюжеты… Даже думать не приходится.
Она вздыхает и продолжает читать.
“А вот еще “Путешествия Гулливера”. Когда он был в стране великанов, это немного похоже на Карика и Валю. А вот с лилипутами как? Я даже мечтала, чтобы у меня было несколько лилипутов, семья из них. Ну как куклы, только живые. Интересно, что бы Лёва об этом думал?
А вот та самая книга, которую я перечитывала сто раз. Хижина дяди Тома. Как же мне нравилась эта книга. Как же мне нравилась Ева из неё своей добротой, верой и чистотой. Как мне было жалко её, когда она болела и понимала, что умрёт. Уже тогда я понимала, как страшно осознавать, что ты приговорён. И по сути я осознаю это сейчас. Как я тогда мечтала, что у меня будет дочка и я назову её Евангелина, но только она у меня проживёт долгую и счастливую жизнь. Какой красивой я представляла себе ту Еву. Как меня трогал эпизод, когда ей остригли часть локонов по её просьбе, чтобы она смогла подарить их слугам. В книжке была картинка, где она была с волнистыми длинными волосами. У меня таких не было. Потому что мне было нельзя. Мама стригла под мальчика. Без объективной причины, ей просто так хотелось. Полагаю, что это её были какие-то травмы. Или власть хотела проявить. В любом случае это была какая-то её боль. Но за все мои просьбы хотя бы о каре, начиналась страшная ругань. А я ненавидела саму себя. Все девочки, как девочки, а я нет. И вот сейчас все мамы,  как мамы, а я опять - нет.”
Она опять откладывает тетрадь в сторону.
-У меня так же было, Никит, - тихо говорит она.
-Что?
-Я про волосы. Тоже лет до семнадцати ходила с короткой стрижкой. Потому что родителям так жизненно важно это было надо. Тоже меня не воспринимали девочкой, тоже ненавидела всех и саму себя в первую очередь.
-А зачем им так было надо?
-Спроси их. Я не знаю. Была какая-то отговорка, что типа это единственное, что мне идет. Ну понятно же, что это бред. Что там может ребенку идти или не идти? Мама мне, правда, до сих пор говорит, что я сейчас с куском, не буду говорить чего, на голове хожу. Ну, видимо, это её какие-то проблемы. Сейчас меня это уже не касается. А тогда, конечно, сильно влияло. В детстве многое может быть фатальным, то, что потом можно и не заметить. Она об этом тоже ранее писала.
Она говорит тихо. Спокойно. Не жалуется, просто, как будто что-то признает для самой себя.
-Вот и мне тоже казалось, что со мной что-то не так, - продолжает она. - Что я не девочка, что меня потом ни один мальчик не полюбит, когда вырасту. А у мамы было что-то своё. Может быть, страх, может быть, какая-то своя история. Только проблема в том, что я за это должна была платить. Своими волосами. Да даже не ими, а скорее, какой-то верой в то, что я недостойна быть красивой. Да даже не то, чтобы красивой, а просто нормальной. Мама, конечно, говорила, что я самая красивая, но честно говоря, меня это еще больше убивало внутри. Потому что это казалось ложью. Для меня это звучало, как сказка про голого короля. Не зря же сегодня Андерсена вспоминать приходится. Так же, как это “Вы молодцы”.
Он молчит. Не знает, что сказать.
“Что я могу ей сказать? Как мне ей дать понять, что я её слышу? “Понимаю” - плохое слово. Никто никогда не поймет другого до конца. Никто не был в шкуре другого. Но представить - могу. Я ведь тоже был ребенком, которого не слышали. И не потому что кто-то плохой, а потому что их тоже не слышали. Ну вероятно, так. И снова уже не порочный круг, а какая-то порочная цепь получается.”
-Почему ты раньше мне не говорила об этом? - единственное, что может он спросить.
-А что бы это изменило? Да и причем тут ты… И тогда никто не спрашивал, чего мне стоило каждый день смотреть на себя в зеркало. Вот тогда я, наверное, и привязалась так к этому Вите, может быть, где-то в глубине думала, что если не он, то никто.
-Жень, - он кладет руку поверх её руки. - Ну как, никто?
-Ну я же не про сейчас. Я про тогда. Но тогда это было все девочки, как девочки, а я - нет. А сейчас это все мамы, как мамы, а я - нет.
Он отводит глаза. Молчит.
“Конечно, я хочу сказать ей, что это не так. Но как же пошло это будет звучать.”
Он снова берет тетрадь и продолжает.
“Я до сих пор мечтаю о дочке, о Евангелине, именно так я и хочу её назвать, о такой же доброй, красивой, но самой здоровой. Но придет ли ко мне эта Благая весть когда-нибудь? Узнаю, ли я что такое нормально?”
Она замолкает. Пальцы сжимают раскрытую тетрадь.
“И я тоже хочу, чтобы было просто нормально!”
Продолжает.
“Нет, а мальчике Льве я тоже мечтала. И он у меня есть. Любовь и боль, переплетенные так, что не распутать.
В этой книге не только Ева трогала меня до глубины души. Там был еще момент. Когда Элиза смотрела на спящего маленького Гарри, которого хозяин продал рабовладельцу. Смотрела… и не плакала. Там были такие слова “В такие моменты сердце скупо на слёзы. Оно исходит кровью и молчит.”. Почему то я тогда запомнила эти слова. И теперь я часто смотрю на Лёву. И тоже не плачу. И тоже сердце исходит кровью и молчит.
Ну и конечно, слова самого дяди Тома “Господи, научи нас любить врагов наших.” При его жизни, при его страданиях, разлуке с семьей. А я… Я до сих пор не могу этому научиться.”
-Жень, - говорит он мягко. - Давай я дальше.
-Хорошо, - говорит она, передавая ему тетрадь. - Только знаешь, что я думаю. Я думаю, что, если бы я была другой. Если бы я была, как все девочки. Если бы потом могла читать Саше сказки, как все мамы. Если бы он смотрел на экран и говорил “Мама, смотри, вот Винни-Пух”
Она смеётся. Но сколько горечи и боли в этом смехе. Потом продолжает.
-Я понимаю, что это не про него. Это про меня. Про мои потерянные мечты. Быть красивой девочкой, как все. Быть мамой, как все. Про все мои потерянные смыслы.
-Но ты, не как все, - тихо говорит он, - ты сильнее всех.
Она смотрит на него, сквозь годы усталости и боли.
-Почему?
-Потому, что ты просто остаешься и делаешь, даже когда не хочется ничего делать и хочется просто исчезнуть. Я знаю, о чем говорю сейчас. Милая, мне тоже больно. Я просто ранее не говорил об этом, потому что не мог себе это позволить. Да и сейчас не скажу, что научился. Это не получится моментом. Я просто понимаю, что можно. Можно так сказать.
Он продолжает.
“Я до сих пор не могу научиться любить своих врагов. Не тех, кто предает или оскорбляет. А например, тех кто делает вид, что помогает. Еще хуже - сочувствует. И тем самым хочет за счет меня почувствовать свою святость. Или превосходство. Кто пытается хвалить неуместно, как будто это компенсация за то, что Лёва не такой, как их дети. Кто бросает взгляды презрительные или жалостливые, словно я ничего другого больше не заслуживаю. Кто даёт непрошенные советы. Я не хочу их любить, хоть это и неправильно. Но если Господь со мной, пусть я когда-нибудь смогу просто на них не реагировать.”
Теперь он откладывает тетрадь в сторону. Руки дрожат. Смотрит перед собой. Потом тихо говорит.
-И я тоже так скажу. Не потому, что я хочу быть святым. А потому, что это… правда.
Она удивленно смотрит на него. И потом просто тихо неуверенно добавляет.
-И я.
В гостиную заходит Саша. Подходит к Жене. Ничего не говорит. Но делает, то, что обычно никогда не делает по собственной инициативе, касается её. Затем кладет ладонь ей на колено. И просто держит. Просто смотрит, и взгляд как будто даже осмысленный. И как будто он видит не только её лицо, а то, что за ним, то, что, возможно, она сама не понимает до конца. Боль, которую она держала в себе годами, слова, которые не сказала, слёзы, которые не были пролиты. Она замирает, глаза полны слёз, но не плачет. Не потому что сейчас сердце скупо на слёзы и молчит, она не хочет испугать его и разбить то хрупкое, что образовалось сейчас в данном моменте.
-Спасибо, - шепчет она. - Мой хороший.
Он смотрит на эту тихую связь. На то, что нельзя описать словами, а можно только пережить.
-Он все чувствует, - говорит он. - Несмотря на то, что говорят, у него эмпатии, возможно, больше, чем у нас с тобой. Просто… по другому.
Прошло два часа.
Саша спит, а они снова сидят за столом в гостиной. Тетрадь открыта на последней прочитанной странице.
-Может быть, завтра попробуешь почитать ему? - спрашивает он. - Просто вслух. Пусть даже не будет никакой реакции.
-Никит… Ты знаешь, сколько раз я уже пробовала… И каждый раз я сталкиваюсь с одним и тем же.
Она говорит это не с раздражением, а с глубокой усталостью.
-Я пробовала читать ему “Курочку Рябу”, он вначале смотрел хотя бы картинки, потом перестал. На “Трех медведях” просто вставал и уходил. Потом я просто читала вслух, можно сказать, самой себе. И это было ощущение полного провала. Я снова не дотягиваю, я снова не такая, как все. Я читаю книгу, которую он не слушает. Жду реакции, которой не будет. И чувствую сама себя, словно я обманщица. Как будто притворяюсь, что все, как у всех.
Он не перебивает. Просто кивает. Понимает, что она не жалуется. И не отказывается от любви и внимания к сыну. Это отказ от самообмана.
-И вот теперь ты предлагаешь пробовать снова. - продолжает она. - Зачем? Что изменилось?
-Изменилось то, что мы читали эту тетрадь, - отвечает он. - Там женщина пишет, что не прочтет Лёве про Дюймовочку. Никогда. И я сидел и думал, что действительно именно так, и до чего страшное это слово “Никогда”. Но…
-Ты тоже так думал? - перебивает она его.
-Да. И ты?
Она кивает. Он продолжает.
-Ну вот видишь. Это не удивительно. Но я хочу сказать следующее. Ты сказала, что понимаешь, что это не про него. Это про меня. И действительно, по большей части плохо нам, а не Саше, ему в его мире, возможно, очень комфортно. Ну или хотелось бы так верить. И плохо даже не от того, что с ним не всегда просто. Мы не принимаем самих себя в этой истории.
Она молчит. Слушает.
-Так вот, - продолжает он. - Может быть, дело не в том, чтобы он понял сюжет. Может быть, дело в том, чтобы ты почувствовала себя той матерью, которой ты хотела бы быть. Даже если это ненадолго. Даже если на одну страницу. Ты сможешь сказать “Я читала ему. Я была. Я любила. Я мама. Я делала это для нас.”
-Я и книг никаких не брала сюда. Да даже, если бы они были…Если он просто ушел бы, не став слушать. Или закрылся бы в себе снова.
-Тогда ты можешь закрыть книгу и сказать “Хорошо. Мы попробовали.”
Она смотрит на него сквозь усталость. Или не усталость, а возможно уже просто привычку к отсутствию всяких перспектив.
-Нет, - отвечает она с горечью. - Я не смогу играть этот театр абсурда. Это будет убивать меня еще больше.
-Я не настаиваю. Может быть, не стоит это делать завтра. Но вдруг когда-нибудь, ты почувствуешь, что так нужно. Тогда…Почему нет?  Даже если это будет не для него, пусть это будет просто в воздух. Для воспоминаний. Для той девочки, которая мечтала стать мамой и читать сказки. Для тебя самой. Для мамы Левы…
Она не отвечает сразу. Смотрит в окно, где небо уже не розово-фиолетовое, а уже темно-серое, почти черное с первыми звездами. В доме тишина, не пустая, не тяжелая, наполненная тем, что было сказано.
-Но…, - тихо произносит она. - Он даже не посмотрит…
-Может, и не посмотрит. Но он услышит. Не обязательно понимать. Здесь не про смысл. Это про голос. Твой голос. Что мама рядом. Что она живет.
Она смотрит на него с удивлением и недоверием.
-Почему ты сейчас так говоришь? - спрашивает она. - Раньше бы ты сказал, что это все бесполезно.
-Потому что раньше я боялся, - отвечает он. - Да, и сейчас боюсь, понятно, что моментом все не меняется. Боялся признавать, что мне плохо. Думал, что если признаю, развалюсь. И проще было прятаться и  отговариваться таким образом.
Он берет её руку, где шрам от ампулы и синяк от укуса.
-Я не хочу, чтобы делала это через силу, чтобы это убивало тебя, - говорит он. - Но если захочешь когда-нибудь, мы можем попробовать это вместе. Я буду рядом. Не для того, чтобы наблюдать за Сашей, смотреть, как он реагирует, смотреть, сработало ли. Нет. Просто, чтобы сказать, что ты все сделала правильно.
Она закрывает глаза, глубоко вдыхает.
“Как же мне давно хотелось, чтобы кто хотя бы попытался представить, что я чувствую, и при этом не требовал бы от меня силы. И это оказался именно он. Хотя раньше я представить себе такое не могла.”
-Хорошо, - тихо говорит она. - Не сегодня и не завтра. Но… возможно. Когда-нибудь. И…спасибо тебе.
-И тебе!

Глава 17. Ты ругаться не будешь?
Очередной рабочий день. Он, как обычно, в гостиной за ноутбуком пытается доработать очередной код. Она занимается с Сашей в его комнате. Должна заниматься. Но неожиданно для него она оказывается в гостиной. Стоит у двери, как будто не может решиться идти далее.
-Жень, что-то не так? - спрашивает он, не отвлекаясь от экрана.
-Угу. - тихо произносит она.
-Опять Саша ничего не хочет делать? - оборачивается он на неё.
Она качает головой.
-Никит?...Ты ругаться не будешь?
Он вздрагивает, напрягается, приподнимает брови.
“Вопрос, конечно, многообещающий. И если скажу, что “нет”, это может потом оказаться неправдой.”
-Что случилось? - спрашивает он.
-Ну скажи, что не будешь.
-Жень…говори уже.
Она вздыхает.
-Ну короче. Мог бы ты в пятницу с работы отпроситься?
Он замирает. Пальцы зависают над клавиатурой. Она продолжает.
-Мы с Сашей к врачу записаны. Надо в город. Я за месяц записывалась. Мы тогда еще не были уверены, что поедем сюда. А потом у меня из головы вылетело напрочь. На такси или на электричке мне слишком трудно будет с ним. А отменять запись ну очень бы не хотелось, потом опять месяц ждать придется.
Он продолжает смотреть на экран, на котором код с красными волнистыми линиями, который никак не хочет собираться.
“Да что ж так всегда все “вовремя”? Почему нельзя было раньше сказать? Что за детский сад? Отпрашиваться за несколько дней перед совещанием - идея очень сильно так себе.”
Он отодвигает ноутбук в сторону. Несколько секунд смотрит на неё. Она виновато опускает глаза.
-Пятница, значит? - переспрашивает он. - Это когда у меня совещание по проекту?
-Да. Я знаю, извини. Я сама уже сто раз себе сказала, что должна была заранее тебя попросить. Но потом в этом во всем…Забегалась. Я вспоминала несколько раз, но каждый раз, когда хотела тебе сказать, все время отвлекалась на что-то.
Он встаёт. Подходит к окну. Смотрит на двор, на дорогу и на пыль, поднятую ветром.
“Так, на работе каждый день то одно, то другое. Каждый день приходится что-то править. И вот пятница - совещание. И она предлагает мне все бросить. И еще спрашивает, не буду ли я ругаться. Буду, конечно.”
Но потом он вспоминает: их день приезда сюда, как Саша кричал в машине, как она стояла у ворот и не могла их открыть, как он накричал на них обоих, и  как она это выдержала. Да, и потом было немало грубостей. Даже с шершнями, даже не по делу, когда она просто боялась за него.
“Конечно, это неправильно, что она не сказала заранее. Должна понимать, что я тут тоже не в игрушки играю. Но как-то попробую ей объяснить.”
-Ты боишься, что я накричу на тебя? - тихо спрашивает он.
-Да. И это не потому что ты плохой. Я вижу, как тебе непросто. Ты и так каждый день на пределе. А тут я сейчас с этим.
Он поворачивается к ней. В её усталых глазах не страх, а доверие. Которое сейчас важно не убить одним неосторожным словом.
-Я не буду ругаться, - говорит он. - Обещаю.
-Правда? А если потом почувствуешь досаду? И подумаешь, что я снова все испортила? И скажешь об этом.
-Жень, я не идеальный. Да, я могу сорваться, как и ты. Но потом мне будет самому плохо от этого. И я снова скажу “Прости”. Но сегодня я это делать не буду. Только на будущее…старайся все же помнить и говорить раньше. Я попробую отпроситься. Скажу, что семейная ситуация, все предвидеть невозможно. Ну поворчит Алексей, возможно. Может поставить под сомнение мою ответственность. Ну попробую доказать обратное.
-Спасибо, - шепчет она.
Он берет телефон и выходит в коридор. Через пару минут возвращается.
-Все нормально. Совещание перенесли на четверг. Пораньше все обсудим. Шеф не ругался. Сказал, чтобы занимались ребенком в пятницу, это нужнее. Сказал только, чтобы в следующий раз заранее говорили.
-Спасибо, - снова повторяет она.
-Не благодари. Это же тоже моя жизнь.
-Просто я каждый раз как будто забираю у тебя что-то. Ты бросил преподавание, бросил диссертацию. Теперь сидишь над этими кодами, чтобы можно было жить дальше. И каждый мой запрос - это как очередная твоя жертва.
Он встает. Кладет руки ей на плечи. Молчит и просто смотрит ей в глаза.
-Жень, это не так. Я не бросил ту жизнь. Я выбрал эту, с тобой и Сашей. Да, мне тяжело. Да, я срываюсь. Но если бы кто-то сейчас предложил мне вернуться назад, быть Никитой Андреевичем, читать лекции и чувствовать себя на своем месте, но если бы при этом не было вас или это как-то бы на вас сказалось, я бы отказался, не думая ни секунды. Это правда, а не потому что я хочу сказать что-то красивое.
Она смотрит на него сквозь слёзы.
-Почему?
Он грустно улыбается.
-А вот за такие вопросы могу и поругаться…

Глава 18. Судить проще, чем понимать.
Пятница. Они в детской поликлинике. Холодный свет. Запах антисептика. Очередь из мам с детьми. Кто-то плачет. Кто-то смеётся. Саша сидит на стуле в коридоре, прижимая к себе овцу и покачиваясь в собственном ритме, известном только ему. Она держит сына за руку. Никита стоит рядом, взгляд напряжен, как и он сам. Он не любит такие места, здесь все кажется чужим. Словно все пространство вокруг задает вопрос “Что вы здесь делаете?”
В кабинете у врача-ортопеда. Женщина лет пятидесяти. Без улыбки. Осматривает Сашу в одних трусиках. Он сутулится, и Жене хочется понять, что с этим делать. Врач внимательно осматривает спину.
-Ну да, - говорит врач. - Небольшое искривление присутствует. Но пока можно обойтись просто адаптивной физкультурой. У вас в принципе все хорошо по моей части. Если бы еще с головой было все нормально, цены бы ему не было.
Она замирает, дыхание учащается. Никита напряжён еще больше.
-А он у вас один? - неожиданно спрашивает врач.
Он сжимает руки в кулаках за спиной.
“Господи, что за вопросы. Какое вам дело? Женя… Что она сейчас чувствует?”
Женя бледная, но на шее видны красные пятна. От волнения. Она просто молча кивает.
-А второй что, не планируется? - удивленно спрашивает врач. - Вы же молоды. Нужен второй, здоровый. Должна быть и вам опора в старости. А то один такой…тяжело будет. Да и что с ним будет, когда вас не станет?
Глубокая ядовитая тишина. Никита делает шаг вперед. Не агрессивно. Но понимает, что сейчас говорить должен именно он.
-Спасибо за консультацию. Мы учтем ваши рекомендации. А сейчас нам пора. Женя, одевай Сашу.
Дрожащими руками она надевает на Сашу футболку и шорты. Быстро обувает его в сандалии. Он берёт Сашу за руку, и они выходят, не прощаясь.
Через десять минут у входа в поликлинику. Саша молчит, прижимая к себе овцу. Она бледная с теми же красными пятнами на шее и с прерывистым дыханием. Он стоит рядом такой же напряженный и держит её за руки.
-Жень…Женя, ты сама в порядке сейчас?
Она не отвечает сразу. Одной рукой прижимает ладонь к груди, из которой сердце буквально готово выскочить. Дыхание прерывистое. Смотрит на асфальт, но перед глазами лицо врача, а в ушах её слова.
-Ты слышал, что она говорила? - произносит она наконец. - “Если бы с головой было нормально, цены бы ему не было.”. “Второго рожайте. Здорового”
Он кивает. Не может сказать что-то наподобие “Это просто глупая женщина”. Потому что это не “просто”. Это вся их скомканная жизнь.
-Да. Я слышал. - говорит он. - И если бы я мог позволить себе быть хуже, я бы пошёл к ней и высказал все, что думаю. Но я не хочу так делать. Я хочу быть выше этого. Плохое слово “выше”, наверное. Но хотя бы лучше. Для него. Для тебя. И может быть, не только.
Она закрывает глаза и из их уголков появляются крупные слёзы.
-Почему? - шепчет она. - Почему все так? Почему всем надо дать свои советы? Я уже не первый раз такое слышу. От логопеда его еще постоянно.
-Потому что судить проще, чем понимать. А уж разбираться в чужой жизни, так вообще самое интересное развлечение. При этом мало кто разбирается в своей.
Он кладет руку на плечо Саше. Тот не отстраняется. На долю секунды бросает взгляд на отца.
-Поехали домой. Там никто не говорит ничего такого.
Через два часа они дома. Саша в своей комнате занят пазлами. Она в их спальне лежит на кровати. Руки дрожат. Он приносит чай и ставит перед ней на тумбочку.
-Пей. Тебе нужно.
-Я не могу, - говорит она, - Я должна была сказать, может быть, даже что-то резкое. Я должна была его защищать. Но я молчала. Как тогда, когда мне говорили “Вы мало с ним занимаетесь”. И сейчас снова.
-Ну почему же? Это тоже был способ защитить его. Ты не стала никому ничего доказывать и не стала оправдываться. Он просто есть. Просто.
-Ты правда так думаешь?
-Уверен.
Он снова смотрит на неё.
-Жень, ты уверена, что с тобой все в порядке? Может быть, Алёне позвонить.
-Нормально.
-Ну смотри. Не скрывай от меня ничего. Выпей чай все же.
-Хорошо.
-Может быть, поспишь? Давай я с Сашей позанимаюсь сам. Я все равно до конца дня отпросился.
-Да хорошо, если сможешь. Никит, подойди ко мне, пожалуйста.
Он подходит к ней. Наклоняется, она крепко обнимает его за шею. Она берет руками её голову, медленно целует в лоб. Стоит, наклонившись к ней, чувствуя её дыхание и её руки на своих плечах.
-Спасибо, - шепчет она. - Что ты был там. Что не позволил мне сказать что-то лишнее. Что он видел тебя, сильного отца, хотя я боюсь представить себе, чего тебе это стоило.
-Жень, - говорит он, кладя ладонь её на голову. - Я не сильный. Я просто остаюсь. И я не могу иначе. Как и ты. Ты тоже терпишь эти взгляды и слова, которые должны быть запрещены, но почему-то говорят. Может быть, я даже учусь этому у тебя.
Она отстраняется. Смотрит ему в глаза. Потом говорит.
-Целуй меня. Не как муж жену, а как человека, которому это нужно.
Он целует её снова. Медленно, без страсти, но глубоко. И в этом поцелуе как будто звучит признание “Я здесь. Тогда. Сейчас. И всегда.”

Глава 19. Не переживай.
Утро. За окном серый свет, день обещает быть пасмурным, хоть и по прогнозу без дождя. Она просыпается с тяжестью в теле, ранее очень знакомой, и с головной болью, не сильной, но давящей, как и сама эта жизнь, а точнее её обстоятельства. Она лежит на боку, закутавшись в одеяло. Вспоминает вчерашний день в поликлинике. Слова, ковыряющие и без того почти не заживающие раны. И в голове одна мысль “Я не могу. Я не хочу. Я не выдержу еще так дальше.”
Он просыпается тоже. Поворачивается к ней, не обнимает, просто касается.
-Жень, - тихо говорит он. - Ты не спишь?
Она не отвечает. Просто качает головой.
-Ты как?
Она не отвечает. Хмурится и еще сильнее закутывается в одеяло.
-Жень…
-Да блин, Никит, а как ты думаешь? - раздражается она. - После вчерашних слов этой старой овцы.
Она не поворачивается, но её голос дрожит. От гнева, от усталости, от чувства безысходности и от чего-то еще более глубокого, исходящего из всего тела.
Он молчит. Её слова как пощечина. Но… он же и сам себя так ведет иногда. И понимает, что она не на него на самом деле. А на всю окружающую реальность, в которой постоянно звучат слова “Вы не такие, вы хуже других. Вы недостаточны.”
“Мне и самому невыносимо с этим жить. Я же тоже это слышу. И не только вчера. На работе тоже приходится. И тоже это давит, когда у тебя нет того, что другие считают нормальным и самим собой разумеющимся, а не каким-то особым подарком судьбы.”
-Я знаю, - шепчет он. - И если бы я мог каким-то образом убрать или стереть эти слова, я бы сделал это. Но я не могу. Но единственное, что я могу сказать, а именно задать вопрос, а кто все эти люди? Ну кто они, чтобы решать, что Саша или мы являемся какой-то ошибкой? Кто они, чтобы давать нам указания? Кто они вообще, чтобы определять, что это достойно, а это нет?
Она не сразу отвечает. Поворачивается к нему. Глаза красные, но не от слёз. От почти бессонной ночь, она смогла заснуть только под утро и ненадолго.
-А если они правы? - тихо спрашивает она. - Если это действительно трагедия? Нет, это так и есть на самом деле. Если все это бессмысленно? И мы только затягиваем неизбежный конец.
-Жень, что ты такое говоришь?
-Никит, я все правильно говорю, - она снова раздражена, и голос повышен. - Мы не вечны, что потом с ним будет? К чему была вся наша жизнь? Вот у Тани, моей сестры, Маша и Дима, здоровые дети, будут у них свадьбы, у неё внуки, будет какая-то жизнь после, а что у нас? А Таня даже не представляет, насколько для меня кажется высшим благом то, что она считает абсолютно нормальным. И когда она ругается на своих детей за что-то и жалуется, что они плохо читают или считают, мне просто по башке ей дать хочется. А что потом будет? Будет жаловаться и ругаться, когда в комнате Димы будет находить пустые бутылки из под пива или презервативы использованные? Да я бы все отдала, чтобы и у меня так было. Никит, ты понимаешь это?
-Жень, я то как раз прекрасно понимаю, - с тяжестью в голосе говорит он. - И каждый раз не знаю, что сказать и как сказать. Но боюсь, что нас никто не поймет. Кроме тех, кто сам в такой же ситуации и с такими же мыслями.
“А что я еще могу сказать, кроме того, что я понимаю и чувствую это тоже, хоть и не говорю вслух? И что она права. И ведь действительно так, кто-то страдает от того, что дети ведут себя не так, как хотелось бы их родителям или чего-то не умеют, не хотят заниматься танцами или музыкой, кто-то страдает из-за подростковых бзиков. А мы?”
-За что? - со стоном продолжает она. - Почему? Почему именно мы? Где и в чем смысл? Я думала над вторым ребенком, но сможем ли мы, потянем ли. Я со своими проблемами как вообще беременность переживу? А если все повторится, то что?
-Жень, ну ты же не впервые это чувствуешь. И я не впервые. Я тоже ловлю себя на мысли, что все бессмысленно. Но мы же продолжаем все равно что-то делать. Как бы ни было трудно. Может, в этом и есть смысл. Я не знаю. И мы не знаем, что будет завтра. Мы знаем только, то, что делаем сегодня. По поводу второго ребенка давай потом поговорим. Мне просто тоже это непросто даётся. Тоже триггерит со страшной силой. Но поговорим, я обещаю тебе. Сейчас скажу просто то, что в любом случае это наш выбор, а не всех этих… И уж точно не этой овцы. Хотя я уже так привык, что это хорошее животное. И в любом случае мы будем с Сашей без всяких условий и до конца.
Она кивает. Он берет её за руку.
-Ну вот, - говорит он. - Опять рука дрожит, опять дышишь так же… А уколы эти скоро заканчиваются. Должно было быть лучше, но нет. И из-за кого?
-Я не знаю, Никит. Я уже ничего не знаю.
-Я знаю, милая. И прошу тебя, только не разрушай себя дальше, ты нужна мне, нужна Саше и, может быть, когда-нибудь, еще одному человеку, который придет в нашу жизнь. Не потому что кто-то сказал, что так надо. Не потому что это кому-то им надо. Не ради чьих-то ожиданий. А просто потому что… Сейчас давай тот очередной укол сделаем, я возьму на себя Сашу, и отдыхай сегодня. Полностью. Хочешь спи, хочешь читай что-то, не уверен, что ту тетрадь, но впрочем, как хочешь, хочешь в телефоне сиди. Просто будь. Просто попробуй об этом не думать. Я понимаю, что это малореально. Но все же. Хотя бы на один день. Я все сделаю. И завтрак приготовлю, и Саше, и нам. И позанимаюсь с ним. У меня все равно выходной.
Она недоверчиво смотрит на него.
-А справишься?...Со всем этим…
-Вероятно, неидеально. Но я попробую.
-Хорошо. Тогда я…тоже. Только тетрадь ту принеси мне, пожалуйста. Вдруг, мама Лёвы опять поможет.
Он молча кивает.
“Главное, чтобы сейчас это не во вред было.”
Через пятнадцать минут. Укол сделан. Тетрадь лежит на тумбочке. Он лежит рядом с ней. Гладит её по волосам. В каждом движении руки мысль “Если бы можно было забрать её боль, я бы сделал это. Но кто заберет мою, которой и так давно через край? Если бы я мог защитить их от этой реальности, от этих слов, взглядов, страхов, я бы сделал это. Но я не могу, я сам не защищен.”
Он целует её в висок, потом в лоб, медленно и бережно.
-Спи, - шепчет он. - Просто спи. Я здесь. Ничего больше не нужно, ни говорить, ни думать. Отдыхай.
Она кивает. Поправляет подушку и снова закутывается в одеяло. Через несколько минут дыхание становится ровным.
Он все еще сидит рядом и смотрит на неё. На её бледное и уставшее лицо, на тени под глазами, на руки в шрамах. Потом встает и тихо выходит, беззвучно закрывая дверь в комнату.
Он идёт в гостиную и садится за стол. В доме тишина. Саша еще спит. Женя уже спит. А он уже, конечно, не может. Он сидит, закрыв лицо руками. Слёзы появляются неожиданно. Без всхлипов, без рыданий, без звуков. От усталости, от бессилия, от отсутствия перспектив и даже права на какую-то надежду. И уже не идя на чердак, ибо нет уже сил никуда идти, он начинает молиться прямо здесь, не произнося ни слова вслух:
“Я все еще сомневаюсь. Но…если Ты меня слышишь. Пусть она найдет успокоение. Пусть найду его я. Даже если оно придет не сегодня. Пусть мы научимся жить без чужого давления. Пусть я смогу защитить их от этих взглядов, вопросов, этих тошнотворных сочувствий и комплиментов. От этих врачей, родственников, друзей, коллег. И, если возможно такое, защити от этого меня Ты или научи защищаться. Или просто не реагировать. Пусть мы сможем решить, хотим ли мы второго ребенка, не потому что на нас все давят, а потому что мы этого будем хотеть. Пусть Саша знает, что мы его любим просто так. Не за то, насколько он приблизился к этой норме, которую неизвестно еще кто придумал.”
Он чувствует прикосновение на своём плече. Легкое, почти невесомое. Это Саша. Стоит рядом с ним в пижаме. Он поднимает глаза на сына. Саша смотрит на него вполне осознанным взглядом. И тихо произносит.
-Не переживай.
Он замирает. Эти слова как будто зависают в воздухе это комнаты. И это не крик, не лепет. Это было четко, тихо и… для него. Он смотрит на Сашу, глаза полны слёз, и он не моргает. Он боится упустить этот момент. А ради таких моментов как раз и стоит оставаться и продолжать. Продолжать бороться, искать смысл и просто быть.
-Саша, - шепчет он. - Ты…Ты меня понял?
Саша не отвечает. Просто продолжает стоять рядом. Потом кладет свою детскую руку на дрожащую руку отца. Он берет Сашу на колени, крепко не обнимает, вряд ли тот позволил бы.
“Нет, это не ребенок, которого не понимает и не принимает мир. Он, правда, видит больше, чем мы думаем. Чем даже все эти нормотипичные взрослые.”
-Я не хочу переживать - говорит он тихо, - Но мне очень трудно. Я боюсь. Я боюсь за маму, боюсь за тебя, боюсь за самого себя. Боюсь, что я не справлюсь. Боюсь, что и сам не пойму ничего.
Саша молчит. Но не уходит и не сопротивляется. Просто продолжает сидеть на коленях у отца. Они еще какое-то время так сидят и просто молчат.
-Ладно, Саша, - говорит он наконец. - Сейчас надо переодеться, умыться. И будем завтрак готовить. Маму надо накормить.
-Маму надо накормить, - эхом повторяет Саша.
-Да, все правильно. Именно так.
Он осторожно ставит Сашу на пол и встает сам.
В ванной он помогает сыну умыться, тот не сопротивляется. Даже сам тянется к полотенцу. Саша не любит, чтобы хоть где-то оставались капли воды.
В комнате он ищет в шкафу, во что бы одеть Сашу сегодня. День не жаркий предстоит. Находит длинные штаны и футболку, пока футболки хватит. Видит какой-то пакет еще среди всех вещей. Заглядывает. Но не понимает. Ни что это, а зачем.
“Это же Сашино боди. Когда он был совсем младенцем. Но зачем это сейчас, а тем более здесь? Это как мысль о втором или…что то еще? Может быть, воспоминание о времени, когда мы еще думали, что все будет нормально? Зря я, конечно, это увидел. Спрошу её. Но точно не сегодня. Когда - не знаю. ”
Он берет боди в руки. Белое такое с маленькими птичками. Да и само по себе маленькое. И даже сейчас сложно представить, что оно могло когда-то принадлежать Саше. Пальцы проводят по ткани. Да, Женя много хранит. Но одно дело, игрушки, рисунки, по большей части напоминающие какие-то абстракции. А другое - боди. Это начало, когда еще не было никакого диагноза. Когда были мечты и мысли о том, каким будет Саша, когда подрастет, что он будет любить делать, какой у него будет любимый предмет в школе. Как он представлял, что будет заниматься с ним математикой и информатикой. Когда думали, что когда-нибудь у Саши будет брат или сестра, и эта мысль не вызывала сомнения и страх, и не была чем-то гнетущим. Да даже когда надеялись, что их боль временна.
Он аккуратно сворачивает его и кладет обратно в пакет, а потом в шкаф. Саша тем временем уже оделся. Футболка наизнанку, но впрочем это было ожидаемо. Никита сам снимает её с него и надевает правильно. Кажется, всё. Можно идти на кухню.
Но там… уже сложнее. Он открывает холодильник. Яйца, хлеб, масло, йогурты, сыр и даже бекон. Можно вкусную яичницу сделать.
“Только бекон когда надо выкладывать? После того, как включишь огонь? Или до? Или может, не выделываться, а просто маслом обойтись? А его когда? Ладно, не важно.”
Он включает конфорку. Кладет ломтик бекона, все таки решил попробовать, как лучше. Потом еще два таких же. Вокруг них начинает шипеть и пениться, капли жира начинают растекаться.
 “Блин, а чем его переворачивать? Дома у нас я имею смутное представление, где что лежит. А здесь где эти лопатки?”
Открывает ящики, лопаток нигде нет. “Что делать? Ложкой переворачивать? Руками? Они скоро сгорят. Надо хотя бы огонь уменьшить.”
Уменьшает огонь. Взгляд падает на посудомойку. Может, все таки там? И да, действительно так!
Переворачивает бекон. И все таки он немного подгорел, самый первый ломтик. Придется забрать его себе. Пока жарится вторая сторона, идет к раковине мыть яйца. Сколько их надо будет, чтоб всем хватило и в сковородку влезло, тоже пока непонятно. Может быть, пока пяти хватит? Или шесть сразу брать. Нет, лучше пять все же, наверное. В это время Саша тянется к ручке сковородки.
-Не трогай, - кричит он. Саша вздрагивает и замирает. Он осекается.
“Да что ж такое, опять кричу. Но сейчас по-другому сложно было бы, хуже будет, если он обожжется. Еще хуже, если сковородку на себя опрокинет.”
Он оставляет яйца в раковине. Подходит к Саше. Присаживает к нему. Пытается смотреть в глаза, но Саша снова отводит взгляд.
-Саша, - тихо говорит он. - Нельзя. Горячо.
-Горячо, - эхом повторяет Саша.
-Да.
“Может быть, увести его за пазлы посадить, пока я тут? Или что-то еще ему дать?”
-Хочешь пазлы собирать?
-Не хочешь, - отвечает Саша.
-Хочешь быть здесь?
-Хочешь быть здесь, - снова эхом отвечает Саша.
-Хорошо, только сядь на стул и ничего не трогай. Хорошо?
Саша не отвечает, но на стул садится. Как назло, никакой еще игрушки с собой не взяли на кухню, ни овцу, ни зайца, ни мишку, никого.
-Саша, иди в комнату и возьми, кого хочешь. И приходи обратно.
Саша встает и быстро выбегает. Тем временем он откладывает жареный бекон на тарелку. Вроде с другой стороны ничего не подгорело. Возвращается к раковине. Тем временем возвращается Саша. В руках у него, можно сказать, букет из мягких игрушек: овца (куда же без неё), заяц, мишка, слон. Ну может быть, так веселее будет.
-Молодец, - говорит Никита. - Поиграй с ними пока.
Тем временем он уже держит яйцо с ножом над сковородкой. Саша смотрит на него и произносит.
-Яйцо.
-Да, Саша, правильно! Хочешь?
-Хочешь, - снова эхом отвечает Саша.
-Скоро будет.
Разбивает его. Белок растекается по сковородке. Желток…цел. Можно сказать, ювелирно получилось. Разбивает второе. Тут и желток растекается. Ну не судьба, чтобы было красиво. Но ладно, на вкус это не сильно должно влиять. С третьим и последующими можно уже не стараться. Все разбиты. Два желтка получились целые. Он оборачивается на Сашу, которому уже стало не до его животных. Его внимание привлекла бутылка масла, стоящая на столе. И она уже открыта.
-Саша, нет! - снова он повышает голос, - это не игрушка.
Но поздно. Небольшая лужица масла уже на полу. Он успевает выхватить у Саши эту бутылку, чтобы эта лужица не стала еще больше. Плотно закрывает и ставит обратно на стол. Подальше.
-Блин, - шепчет Никита. Закрывает глаза на секунду. “Женя, где ты? Что мне теперь делать”
Убавляет огонь на плите. Накрывает сковородку крышкой. Благо её долго искать не пришлось.
“Надо это пятно убрать. А как его убрать, чтобы никто не поскользнулся потом. Тряпку вижу. Она уже влажная, кстати.  Средство для посуды, что ли добавить. Ладно, как-нибудь.”
Он вытирает пятно. Руки дрожат. От усталости, не только сиюминутной, но и накопившейся месяцами. Ну и небольшого раздражения, что греха таить.
Саша сидит на стуле. Не плачет, не капризничает. Не держит игрушки. Просто смотрит на него. Не сказать, что взгляд осознанный, но что-то в нём есть. Как будто страх осуждения, но впрочем, возможно, это только кажется. И очень бы хотелось, что это и вправду только кажется.
Он подходит. Присаживается к нему на корточки. Гладит его по руке.
-Саша, ничего страшного, - тихо говорит он. - Не бойся. Я ругаюсь не на тебя. А… на все это. Но с тобой…все так. Ты имеешь права быть здесь. Даже если не понимаешь, что нельзя трогать сковородку и проливать масло. Но трогать сковородку, правда, нельзя. Это горячо. Это больно.
“Черт, он же не так восприимчив к боли. Но все равно! Это может быть очень серьезно.”
-И масло трогать нельзя, - продолжает он тихо. - Нельзя.
Саша молчит. Не кивает. Ничего не повторяет эхом. Но несмело, осторожно проводит рукой по волосам Никиты. Тот замирает. Рука Саши на его голове. Теплая, маленькая, и очень легкая. Он не отстраняется и ничего не говорит. Просто на несколько секунд опускает лоб на колени сына. Как благодарность и признание того, что они оба имеет права быть здесь.
Потом он встает и снова идет к плите. Делает огонь сильнее. Хлеб в тостере выскакивает трижды. В первый раз - почти белый. Во второй - подгоревший. В третий - в самый раз. Яичница готова. Даже с двумя красивыми желтками. Непонятно зачем еще раз заглядывает в холодильник.
“О…тут помимо обычного сыра, есть еще тертый. Женя любит его покупать, чтобы меньше возиться. Так тогда надо яичницу посыпать. Ну все же утро не только из засад состоит. Есть и какие-то удачные моменты. Так… кофе варить я не умею, обойдемся растворимым. Блин, Женя спит. Не будить же её. Она и так, судя по ней, ночь почти не спала. Может быть, мы с Сашей сейчас поедим, а потом она. Ну нестрашно, погреть же можно. Или зайти к ней по тихому, посмотреть, как она? Ладно, надо сыр посыпать для начала.”
Посыпает яичницу сыром. Дает Саше три тарелки.
-Неси к столу.
Саша аккуратно берет их и направляется в гостиную. Спустя секунду Никита понимает, что это была не очень хорошая идея. Может же уронить и разбить. Ну была ни была. Идет за ним со сковородкой и лопаткой. Идет за ним со сковородкой и лопаткой. Саша подносит тарелки к столу и…аккуратно выставляет их в ряд. Ну что ж, так удобно будет раскладывать яичницу. Раскладывает пока только в две тарелки. Красивых кусков не получается. И красивые желтки уничтожены. Ну и ладно. Они снова идут на кухню. Он дает Саше вилки и чайные ложки, а сам берет тарелки с беконом и тостами. Снова возвращаются.
А тем временем в спальне просыпается она. Не резко, постепенно. Под запах жареного бекона и кофе. Ну и какао для Саши, конечно же. Кофе, конечно, растворимый, но пахнет вкусно все равно. Вокруг тишина, но какая-то добрая и заботливая. Они не шумят, их не слышно. Только вкусный запах дает о себе знать.
Она открывает глаза. Свет за окном все еще серый. Но уже не такой давящий, как ранним утром. Она садится на кровати. Медленно. Потягивается. Голова все еще слегка тяжелая. Но…как-то по другому.
“Он все таки старается. И очень старается. Мне бы как то взять себя в руки. Не знаю, как. Но надо пробовать. Когда-нибудь получится, наверное. Не все сразу.”
Он и Саша в гостиной. Он ставит перед Сашей тарелку и говорит:
-Вот. Завтрак готов. Мы вместе приготовили.
Саша смотрит на яичницу и оставшееся подобие желтка в ней. На тост и на бекон, который он не очень любит. Берет вилку, которой он не очень еще привык есть. Но медленно начинает. Он рядом. Со своей тарелкой и самым подгоревшим куском бекона в ней. Ест молча. Внутри смешана усталость, но с примесью некоторого тихого удовлетворения. Рядом с ним чашка кофе, рядом с Сашей - какао. На столе еще одна чистая тарелка и одна чистая чашка.
Она стоит в дверном проёме. В пижаме и с растрепанными волосами.
-О, какие красавчики! - негромко говорит она. - Сидят тут, завтракают без меня. Жадины, а как же я?
Оба оборачиваются.
-О Саша, смотри, и мама наша с нами! - весело говорит Никита, - но потом тихо обращается к ней. - Жень, ты хоть поспала сейчас? Мало, мне кажется. Я не хотел тебя будить.
-Нормально, Никит, - отвечает она, подходя к ним.
Она берет соседний стул.
-Дайте я сяду между вами. Как девочка между двумя мальчиками. Моими любимыми. Подвинься, Никит.
Он послушно отодвигается, освобождая ей место.
-Вот так, - говорит она, касаясь их плеч. - Теперь хорошо.
Саша не поднимает глаза, но как бы в ответ касается её руки. Может быть случайно, а может быть, и нет.
-Жень, давай я схожу за твоей яичницей.
-Спасибо, я сама. Пока просто посижу пару минут с вами.
Он смотрит на неё. Лицо по прежнему бледное, с тенями под глазами, боль из которых, конечно же никуда еще не ушла. Но без того напряжения, что было ранним утром. И дыхание спокойное.
-Ты как?
-Лучше. Не волнуйся, мне удалось поспать, больше не хочется особо. И…ты извини, что я утром немного сорвалась на тебя, ты сам понимаешь, что это не на тебя на самом деле. Но все равно не должна была.
Он берет её за руку.
-Жень, - говорит тихо. - Я все знаю. И знаю, сколько раз я сам вел себя так же. И неизвестно, сколько раз еще так себя поведу, сам того не желая. Но я здесь. И ты здесь. И Саша здесь.
Она молчит. Пытается улыбнуться, но не получается.
-Знаешь, - продолжает он. - Когда я сидел здесь и…Ну не важно, что…Он пришел и ко мне и сказал “Не переживай”. Я не поверил тому, что услышал. Но как же это было… Я не могу описать. Я все не знаю, как защитить его от всех, а в этот момент он пытался защитить меня.
-Правда так было?
-А потом он говорил “Маму надо накормить”.
-Да ладно…
Он замолкает.
“Нет, это все таки не совсем правда. Все-таки это опять была эхолалия. Но в тоже время это и не совсем ложь. Но все же во благо”.
-Да. Он так сказал. И самое главное, он был со мной, в нужный момент. А это уже о многом говорит.
Она смотрит на него. Потом на Сашу, который все еще продолжает медленно есть.
-Это важно, - тихо говорит она. - Что ты это слышал. Что ты это чувствовал. Пусть для кого-то это будет пустым звуком, но не для нас.
-Это больше, чем звук. Жень, он видит нас, он понимает нас, он чувствует наши переживания. Просто по другому. А как, мы сами пока не понимаем.
-Наверное, ты прав, - грустно вздыхает она.
-Ну не расстраивайся, - говорит он и кладет ей руку на плечо. - Сегодня ты отдыхаешь и не думаешь об этом. Ну насколько можешь. И знаешь…Я что подумал, лучше не сиди сегодня в соцсетях. А то снова невольно сравнивать начинать будешь, еще неизвестно с чем. И убивать себя дальше тем самым.
Она кивает. Смотрит на Сашу. Потом на него.
-Хорошо. Я попробую. Просто буду. С вами.
Он сжимает её пальцы, ничего не отвечая словами. Только касается лбом её головы.
Она встает. Идет на кухню с тарелкой. Раскладывает себе остатки яичницы и наливает кофе. Возвращается. Они ждут её. Она садится и начинает медленно есть.
-Вкусная, - говорит она и берет соль. - Еще бы посолить, и вообще огонь было бы.
-Ну да, забыл, извини. Видела бы ты, как вообще все это выглядело.
-Да я ж не с упреком. Сыр сверху - очень хорошая идея. Сам догадался?
-Нет, - усмехается он. - Просто нашел тертый сыр. И вспомнил, что ты его любишь.
-Ну почти ничего не подгорело.
Он улыбается. “Ладно, про свой бекон рассказывать не буду.”
Она улыбается тоже. И это первая её улыбка за сегодня. Не широкая, но с надеждой.
Саша доедает свой последний кусочек тоста и встает из-за стола. Подходит к игрушкам и берет овцу. Смотрит не на родителей, но в их сторону.
-Овца, - шепчет он.
-Куда ж нам без неё теперь, Саша? - смеется он. - Она с нами тоже завтракала. И пусть будет лучше эта овца, чем…все остальные.
Смотрит на неё. Она опускает глаза.
-Так, Жень, всё! Сегодня не вспоминаем. Их нет никого. Только мы. Хотя бы на один день.
Она кивает.
-Спасибо, - говорит она. - За все. И…пусть сегодня так и будет.

Глава 20. Я не буду молчать.
Вечер того же дня. Ужин закончен. Она сидит в спальне с тетрадью. Он - вместе с Сашей в его комнате. Уже не знает, чем его занять и что делать, смеяться или плакать. Только что закончил вытирать стол от какао, которое Саша пролил во время смеха. Ему показалось очень забавным, как его плюшевая овца упала с полки. Не ругался, хотя очень хотел. Просто вытер.
Она приходит к ним в комнату, держа в руках ту же тетрадь. Он поднимает уставшие и немного виноватые глаза не неё.
-Ну ты как? - тихо спрашивает она.
-Жень, - еще тише начинает он. - Я знаю, что я сегодня не справился все равно. Обедом и ужином все равно тебе заниматься пришлось. Но помоги мне…помоги мне уложить его спать. Пожалуйста. Я уже ничего не могу.
Она смотрит на него, не с жалостью, но с пониманием. И даже благодарностью с нотками восхищения.
-Ну не так уж и не справился. Я слышала, чем вы занимались. Он тебя даже слушал. И ты терпеливо добивался, почти не повышал голос. Да, конечно, давай сейчас им займусь. Отдохни пока. Саша, пойдем в ванную.
Она протягивает руку. Саша встает со стула и бежит к ней. Они уходят.
Он остается один. С утра первый раз один со своими мыслями. Минуту колеблется, потом идёт в коридор, достает из куртки пачку сигарет. Там осталось несколько штук. Держит в руке, смотрит на неё. Хочет преодолеть соблазн, но не получается. Тяжело дался этот день и предыдущие. Еще несколько секунд колеблется, потом достает зажигалку и… выходит на улицу. Садится в беседке.
“А ведь она так изо дня в день. И со всеми этими мыслями постоянно. И со всеми трудностями в быту. И со многим тем, о чем я раньше не догадывался. И постоянно думает о том, что она недостаточно мама. Как впрочем, и я думаю, что я недостаточно отец.”
Он закуривает. Глубоко затягивается, как обычно. Секундное облегчение с примесью еще более глубокой вины. В голове снова то Сашино боди, которое он нашел утром. Её утреннее состояние. Его сегодняшние нервы и усталость. Чуть-чуть что-то притупляется, но не полностью. Делает еще несколько затяжек и гасит сигарету.
“Больше не надо.”
Выходит из беседки, закапывает её в песке. Возвращается. Садится, обхватывает голову руками. Хочет просто сидеть и ни о чем не думать. Но как это трудно.
Она и Саша уже в его комнате. Саша уже в пижаме лежит на кровати. Он не сильно настроен спать, тело, как натянутая струна. Видимо, для него слишком необычно заниматься с папой целый день да и вообще проводить с ним день почти один на один. Она накрывает его одеялом и ложится рядом. Крепко обнимает его, так, что Саша почти не сопротивляется.
-Саша, все! - тихо, но твердо говорит она. - Пора спать! Спокойной ночи!
-Спокойной ночи, - эхом повторяет Саша.
Она вздыхает.
“Как бы было хорошо, если бы он осознанно так говорил. Но увы, это эхолалия.”
Саша не закрывает глаза. Пробует освободиться от её рук, но она держит крепко. Пробует засмеяться.
-Саша, - чуть громче и тверже говорит она. - Повернись к стене и спать!
Саша замирает, но через секунду поворачивается. Она продолжает его крепко обнимать. Через несколько минут его дыхание становится ровнее, а тело более расслабленным. Она продолжает лежать рядом с ним, чтобы не спугнуть сон. Еще через несколько минут осторожно проводит рукой по его волосам.
-Ты мой мальчик, - шепчет она не ему, а скорее самой себе. - Остальное не имеет значения.
Она грустно улыбается.
“Конечно же, я лукавлю. Если бы не имело, то не было бы всех этих слёз и страхов. Но он не должен об этом догадываться. И может быть, мне удастся самой прийти к этому по настоящему. Несмотря на все. Несмотря на всех них. Я не буду молчать.”
Она продолжает гладить его по волосам. Он уже спит, а она просто рядом.
-А еще у нас с тобой очень хороший папа. Самый лучший. Даже если я сама не всегда понимаю это. И он любит нас с тобой больше всего на свете. Слушайся его всегда.
Она осторожно целует его в затылок. Беззвучно встает. Еще раз убеждается, что Саша спит. И так же осторожно и беззвучно выходит из комнаты.
В гостиной его нет. Она смотрит в окно и видит, что он сидит в беседке. А еще за окном снова красивое розово-фиолетовое небо. Красивый теплый вечер, красивый закат. Она выходит. Подходит к нему и ничего не говорит. Просто стоит рядом. Он поднимает на неё глаза и слегка кивает.
-Что? Спит уже?
Она не отвечает. Просто кладет ему ладонь на плечо, медленно проводит по нему.
-Жень…
Она снова не отвечает. Перемещает руку к шее, проводит пальцами по виску.
-Жень, - сглатывает он. - Ты…уверена?
Она не говорит. Заходит к нему в беседку и садится рядом. Целует в висок, потом - в щеку, потом - в губы, медленно, без спешки. Он закрывает глаза.
-Милая, - шепчет он. - Я же так не выдержу.
-Тебя никто не просит выдерживать, - так же шёпотом отвечает она, крепче прижимаясь к нему.
Он целует её, обнимает еще крепче, словно боится, что она куда-то исчезнет.
-Ты, - его голос дрожит. - Ты хочешь этого?
Он слышит её сердце, как оно быстро бьется, понимает без слов, но ждет, пока она скажет. Она не говорит, но кивает.
-Я боюсь, что делаешь это из жалости, долга или хочешь отблагодарить так за что-то. Как будто это не про нас.
Она наконец говорит:
-Это… про нас. Я хочу быть с тобой. Как женщина. Я скучала.
Теперь не отвечает он. Просто обнимает. Просто молчит.
-Я тоже, - спустя минуту шепчет он. - Пойдем.
Она протягивает ему руку и они идут в дом. В доме он останавливается у комнаты Саши. Осторожно приоткрывает дверь. Саша лежит лицом к стене и ровно дышит. Он закрывает дверь и молча кивает.
-Спит, - шепчет он.
-Да, не волнуйся. Он крепко спит.
В доме тишина. Свет приглушенный от последних лучей заката. Окно открыто, ветер шевелит штору. Он не спешит. Она не торопит. Он касается её щеки.
-Моя Джейн, - шепчет он.
Она улыбается.
-Мой мистер Рочестер.
Он целует её в лоб. Потом в щеку. Потом в губы. Они просто стоят, прижавшись друг к другу. Просто прикосновения, шёпот, дыхание, руки, сердца. Ладони на щеках, лоб на груди.
Их близость - не долг и не подвиг. Она похожа на возвращение к чему-то, может быть, к самим себе. На дыхание после долгой задержки. На молчаливое “Я с тобой. Ты не один. Ты не одна.” Сейчас это не одиночество, а бытие вместе.
После - тишина. Она лежит на его груди.
-Жив? - шепчет она.
-Я да, - тихо отвечает он. - Ты в порядке?
Она кивает, крепче прижимаясь к нему.
-Точно, Жень? Все хорошо?
-Да, - тихо и уверенно говорит она. - Сегодня - да!
Она смотрит в потолок. Минуту молчит. В голове строки из тетради, которые она прочла сегодня.
“Я не молчу, я ваша неспокойная совесть. Вы называете это нормой? Я называю это вашей слабостью.”
Он смотрит на неё.
“Точно все нормально. Неужели ей опять больно или страшно, но она опять скрывает?”
-Жень, - тихо говорит он. - О чем ты думаешь?
-Никит, завтра расскажу. Ты сможешь меня отпустить на пару часов? Ну в смысле с Сашей остаться. Я купить кое-что хочу. Сейчас не будем об этом. Все завтра. Сегодня только мы.
Он задумывается.
“Что за сюрпризы опять?”
Но утвердительно кивает.
-Да, хорошо. Несколько часов - вообще не проблема.
-Спасибо, - тоже кивает она.

Глава 21. Что такое норма?
Утро следующего дня. День обещает быть солнечным и даже жарким.  Завтрак закончен. Она убирает посуду со стола в гостиной. Он допивает свой кофе. Саша снова занят мягкими игрушками.
-Никит, - начинает она. - Ты помнишь, о чем я тебя вчера просила?
-Мм, о чем конкретно?
-Ну здрасьте… Отпустить меня на пару часов.
-А…ты про это. Ну да, конечно. Ты только нормально себя чувствуешь? Может быть, все вместе?
-Нет, - решительно говорит она. - Я сегодня хочу одна.
Он пожимает плечами.
-Ну окей. А все таки, что тебе нужно купить? Ну хотя бы с чем связано?
Она молчит. Смотрит на него.
“Сказать ему, что я хочу купить белые розы или нет? Рассказать про то, что я прочла вчера? А он поймет? Нормально отнесется к этому? Не скажет, что это просто дурь какая-то? Не знаю. Но я хочу это сделать. Для мамы Лёвы. Возможно, для её памяти. Да и для нас, в конце концов.”
-Никит, - несмело начинает говорить она. - Я не знаю, как тебе объяснить.
-Как можешь, Жень.
-В том то и дело, что не могу. Вообщем, давай я пойду. И вернусь. Ты пока можешь почитать тетрадь дальше. Сашу только займи чем-нибудь перед этим. Возможно, ты сам поймешь. Ну или потом, когда я уже вернусь.
Он напряженно слушает. Не понимает. Но видит, в ней есть что-то новое, другое. Не гнев и не боль. Точнее, боль, но с примесью чего-то более глубокого. Того, что требует одиночества.
-Жень, - тихо говорит он. - Что случилось?
-Кроме того, что уже есть, ничего, - грустно улыбается она. - Я хочу купить…белые розы. Пока не спрашивай, зачем.
-Белые розы? Ты же никогда их особо не любила.
-Да, - вздыхает она. - Но сегодня хочу купить. Еще раз…Пожалуйста, пока не спрашивай ни о чем.
Он задумывается. Объяснений найти не может никаких. Белые розы. В честь чего? Сегодня ни день рождения, ни годовщина чего-то, ни похороны. Зачем?
-Ну ладно, - отвечает он. - Я не настаиваю. Только на телефон отвечай, пожалуйста, если я позвоню.
-Хорошо. Кстати, погода сегодня классная, поиграйте с Сашей во дворе. А то мы и так его постоянно этими занятиями мучаем. Пусть побегает немного.
Она идет в спальню переодеваться. Он в недоумении остается с Сашей.
“Белые розы…Что бы это могло означать? Почему они? Она вчера что-то прочла из тетради. Значит, там ответ. Значит, мне нужно прочитать самому. Тетрадь в спальне. Ну ладно, она оденется, выйдет, я возьму.”
Она возвращается. Гладит Сашу по голове. Целует Никиту в щеку.
-Я скоро.
Он кивает. Она выходит. Он смотрит, как она идет к калитке, а потом исчезает за поворотом. Вздыхает.
“Так…Надо взять тетрадь. И пойдем с Сашей во двор. Если он будет настроен на песочницу, я смогу попробовать понять, в чем дело.”
Он идет в спальню, берет тетрадь и возвращается.
-Саша, пойдем в песочницу, - говорит он. - Горы строить будем. Или рисовать. Как получится.
Саша отвлекается от игрушек. Подбегает к нему, но потом возвращается и берет овцу.
-Нет, Саша, - мягко говорит он. - Овца останется здесь. Она устала и хочет спать.
“Не хватало, чтобы эта овца в песке вся извалялась. Главное, Сашу убедить в том, что она спать хочет.”
Убеждать долго не приходится. Саша молча кладет овцу к остальным игрушкам. Снова подходит к отцу. Они выходят на улицу. Саша сразу бежит к песочнице. Садится и начинает пересыпать песок, молча и сосредоточенно. В песочнице есть ведерко, формочки, несколько лопаток, Женя принесла еще на прошлой неделе. Но они не сильно привлекают Сашу.
Он садится рядом на корточки. В руках тетрадь. Он листает её. Последнее, что они читали вместе, было про детские книжки. Он находит эти записи. Теперь - следующая.
“Наверное, я никогда не узнаю, что такое нормально. И так умру с пониманием того, что прожила эту жизнь зря. Но мне интересно, а что же такое норма? Каковы её критерии? Норма - это, когда у тебя есть муж? Норма - это, когда у тебя двое детей? Здоровых, учащихся на пятерки, красивых. Лёва, кстати, очень красивый мальчик. Многие говорили. Но потом смущенно отворачивались. Норма - это, когда у тебя в старости есть внуки? А если я и он не вписываемся в эту норму, то что тогда? Как нам быть? Исчезнуть? Чтобы на нас не давили все окружающие? Чтобы не спрашивали у меня, а где мой муж, почему у меня нет здорового ребенка, и почему Лёва такой. Чтобы мне не приходилось без конца оправдываться, что я не пила и не курила во время беременности, не пыталась в подпольных условиях сделать аборт. Пойти, что ли покурить сейчас? Или воздержаться? Лучше воздержусь, все равно это не спасет.”
Он сжимает тетрадь в руках. На секунду возникает соблазн пойти за сигаретами. Вспоминает запах дыма на своих пальцах, облегчение после первой затяжки и вину потом.
“Нет, она права. Я тоже воздержусь.”
“Чтобы мне не приходилось слушать намеки о том, что я генетически ущербная и вообще не имела право рожать.  Без конца не напоминали мне о том, что после моей смерти от меня не останется ничего, только прах и тлен и больной сын, который тоже вскоре станет тем самым.”
Он смотрит на Сашу. Тот уже не перебирает песок, снова взял палочку и выводит спирали.
“Ну да, все так. И это наша постоянная боль. Когда она это писала, неизвестно. Возможно, давно. Но по сути ничего не поменялось. Тоже приходится это видеть, слышать и чувствовать. И на неё тоже давили, что они прах и тлен. Но…как это может быть этим, если это жизнь?”.
Он на несколько секунд закрывает лицо открытой тетрадью. Не плачет. Просто сидит неподвижно. Потом продолжает читать.
“Так все же, кто и что называет нормой? Вряд ли, Господь Бог, который все же привел меня и Лёву в этот мир. Впрочем, я не знаю. Его мысли - не мои мысли, и Его пути - не мои пути. Мне просто невыносимо самой от всего этого. Крест не по силам. И даже не в бытовых трудностях. К ним вполне себе привыкаешь, и это не кажется уже чем-то тяжелым. Самое тяжелое - это вина, страх, безысходность и ощущение полной своей бессмысленности. И на это все еще давление со стороны. Я как будто горю на костре, а мне еще хворост туда подбрасывают.”
Он снова смотрит на Сашу. Тот продолжает рисовать спирали. Потом в тетрадь, не читая текст. Прикрывает её, оставляя пальцы на нужной странице.
“Крест не по силам…А ведь и правда… Наверное, именно поэтому меня всегда бесила фраза о том, что Бог не даёт испытаний не по силам. Да кто все такие, чтобы решать, что Ему давать, а что нет? Сколько раз я сам за последние годы это слышал. Причем говорят все, кому не лень, не важно, верят или вообще не в теме. Как бы красивая фраза, но нереально пошлая. Если бы по силам было, разве мы бы страдали, разве казалось бы все это адом. Я ничего не знаю. Я не знаю, могу ли я рассуждать и думать об этом и вообще рассчитывать на какую-то милость свыше. Но я бы хотел верить, что все таки…Он с нами и даст это преодолеть. А может быть, и не только преодолеть.”
К горлу подступает ком. Он сглатывает и продолжает читать.
“Но даже не в этом дело. Наверняка эту норму придумали сами люди. Так у меня вопрос, а норма ли не считать нас за людей? Норма ли указывать нам, что мы лишние? Даже если это под благими намерениями в виде советов мне, чтобы я срочно искала мужа, вдруг все же кто-то сжалится надо мной и возьмет меня такую никому не нужную. Или советов сдать Лёву куда-нибудь. Норма ли брать на себя функцию Создателя и решать, кто нормальный, а кто нет? Норма ли отбирать у меня право на боль и горевание? А это делают, когда узнают, что я в Бога верю. Хотя это вообще никто не должен знать. Тогда точно стану “неадекватной”, и Леву вовсе заберут. Об этом нужно молчать и молится в темноте. Но ведь есть же самые близкие, та же мама, тайно крестившая меня. Люди в церкви. Я же всегда должна радоваться по их мнению. А также радоваться за чужих детей и не завидовать. А что я святая? Почему ко мне приходят не с хлебом и молитвой, а с упреками, когда и так вина и боль через край? Но опять же, все так же норма. Так надо. Кому надо, что надо? Как и недавно где-то пошутили про мой потрепанный паспорт, что надо паспорт менять, а для этого срочно надо выходить замуж. А вот норма ли брать и ездить трактором по самому больному другого человека? Я виновата в том, что не сохранила брак? Да, виновата. И живу с этой виной каждый день без их слов.  Норма ли, не зная ситуации, вообще начинать подобные разговоры?”
Он уже не может читать дальше. В горле снова ком, и глаза увлажняются.
“Все так… Опять она просто убийственно права. Кто она все таки? Как мне жаль, что я не знаю её имени. Почему она нигде его не написала? Сколько ей выпало всего, еще и время тогда такое было. У неё и мужа не было. И она горевала по этому. И с этим ей еще подливали масло в огонь. Да блин, и мы с Женькой чуть не развелись. И ни один раз были близки к тому. Я никогда ей не расскажу об этом, но я же в офисе засматривался на эту Юлечку тестировщицу, точнее на её красивую пятую точку. Полгода назад. Даже был соблазн замутить что-то. Чудо какое-то уберегло. Но ведь мысли были. И мне с ними жить. А мама Лёвы была одна, но благодаря ей мы начали понимать многое.”
Появляются слезы. Немного, он быстро смахивает их. Несколько секунд глубоко дышит.
“Так…она права бесспорно. Но я никак не могу понять, причем здесь белые розы. Или они вообще не здесь, а в других записях? Ладно, попробую дальше.”
“Это все норма? И вы уверены, что вы правы? Господа, вам это ничего не напоминает? Мне да. Но не суть. Чаще всего я молчу. Считаю, что так лучше сохраню достоинство, которое уже и так попрано. Или понимаю, что все равно никому ничего не докажу. Или все таки чувствую, что сама виновата. Но… Я больше не могу молчать. И… Я не молчу,  я ваша неспокойная совесть.”
Он вздрагивает. Где-то он читал уже похожие слова. Или слышал. Но никак не может вспомнить, где. Продолжает читать.
“Вы называете это нормой? Я называю это вашей слабостью.
В последнее время мне почему то постоянно вспоминаются эти слова и эта история. Война. Студенты в Мюнхене, их движение “Белая роза”. Их листовки. Их акт сопротивления фашизму. Они не повиновались и не соглашались. Это их слова “Мы не молчим, мы ваша неспокойная совесть”. Их интересовала правда. Они не ждали благодарности. Они просто не могли молчать. И я не могу молчать. Даже если никто не услышит.
Я не сравниваю себя с ними и их подвигом. Они настоящие герои. Я не Софи Шолль. Я не Ганс. Я не Александр Шморрель. Меня не казнят за правду. Меня не вспомнят. Но я тоже не могу больше молчать.
Если кто-то найдет эту тетрадь - пусть знает, что я была, я любила, я пыталась не сдаться. А может быть, когда-нибудь у кого-нибудь проснётся та самая неспокойная совесть. Если нет - пусть эти строки будут моим актом неповиновения.”
Он закрывает тетрадь. Тяжело вздыхает.
“Наконец то я все понял. Да, это было. Помню, в школе по истории проходили. Положа руку на сердце, я не особо историю учил, но это запомнилось. Группа сопротивления “Белая роза”. Wei;e Rose. Студенты. Листовки. Их сопротивление. Их казнь. Их правда. Потом даже фильм смотрел “Последние дни Софи Шолль”. И да, те самые слова.”
У него учащается сердцебиение, появляется холод в руках. Саша по прежнему занят спиралями. Он берет мальчика за руку, притягивает к себе и, не боясь того, что тот будет сопротивляться, крепко обнимает. Но Саша и не сопротивляется в этот раз. А может быть, просто не может сопротивляться, настолько крепко его обнимает отец.
Тем временем она идет по улице. Никуда не спешит. Она крайне редко гуляет просто одна. Сейчас есть такая небольшая возможность. Тепло. Даже жарко немного. Люди спешат, а она нет.
Она находит цветочный магазин. Заходит. Она знает, что ей нужно.
-Здравствуйте. Дайте, пожалуйста, белые розы. Самые свежие.
-Добрый день. Да, конечно. Сколько?
Она на секунду задумывается.
-Пусть будет двенадцать. Ничего не нужно, ни ленточек, ни бантов, ни оберток.
Продавец не спрашивает, зачем. Только кивает. Она платит. Берет цветы. Стебли холодные и мокрые. Аромат легкий, почти невесомый.
Она выходит. Рядом с магазином скамейка. Она садится. Достает сигареты. Закуривает. Дым идет вверх, теряясь в жарком воздухе. Она делает глубокую затяжку. Голова немного начинает кружиться.
“Вряд ли он одобрил бы. Все таки он очень заботится обо мне. Но сегодня это мое право. Право на слабость. Право на боль. Право, чтобы от меня никто не требовал быть сильной”
Цветы лежат на коленях. От них немного холодно. Она смотрит на них. На их белые лепестки. На их хрупкость. В голове слова “Ты была. Ты любила. Ты не молчала.”. Она чувствует вибрацию телефона. На экране “Никита”. Немного не вовремя. Но она обещала отвечать на звонки. Делает затяжку. Принимает звонок.
-Да, Никит. Я скоро буду.
-Жень, я не об этом.
-А что случилось? - напрягается она.
-Я просто хочу сказать, что я тебя очень люблю. Больше всего на свете. Честно.
Она еще больше напрягается.
-Никит…Что такое?
-Ничего, кроме этого. И кроме того, что я понял про белые розы. Я прочитал.
Она молчит. К глазам подступают слезы, а к горлу тот самый предательский ком. Она старается держать телефон подальше от лица, чтобы он не слышал, как она затягивается.
-Жень...Милая, ты слышишь меня?
-Да. Никит, я тоже люблю тебя. Я не знаю, что было бы и кем бы я была без тебя.
-Я с тобой и буду с тобой. Тогда, сейчас и всегда.
-Я скоро буду.
-Хорошо. Не спеши. Мы справимся. Целую.
-И я тебя.
Разговор закончен. Еще одна затяжка. Гасит сигарету о край урны и туда же выбрасывает.
-Прости, - шепчет она. - Сегодняшняя слабость.
Встает. Кладет в рот жвачку. Протирает руки влажной салфеткой. Впрочем, это особо не имеет смысла, он все равно поймет. Даже, если не скажет. Как и не сказала вчера она. Он поймет. Он не осудит. Он просто будет рядом. Она берет розы. Идет домой.
Тем временем во дворе Саша качается на качелях. Никита стоит рядом и следит. Саша доволен, он любит качаться на качелях. Они взлетают вверх, и он радостно вокализирует. Никаким то осмысленным словом, это просто крик, понятный только ему. Ну и пусть. Главное, ему хорошо сейчас.
-Саш, может, пойдем, еще во что-нибудь поиграем? Или порисуем? - спрашивает его Никита.
-Не хочешь, - отвечает Саша.
-А что ты хочешь?
-Качаться.
-Ну ладно. Качайся.
Он грустно улыбается. “Ну какой-то же диалог есть все же.”
Она появляется за поворотом с букетом в руках. Шаг уверенный. Он видит её первым. Останавливает качели.
-Саша, стоп, - спокойно, но уверенно говорит он. - Смотри, мама идёт. Пойдем встречать.
Саша, хоть и видно, что не сильно хочет, но слезает с качелей. Однако сразу его внимание привлекает песочница, и он бежит к ней. Никита подходит к калитке один. Она уже у неё.
-Ты?
-Я.
Без слов. Только их взгляды и понимание в них.
Она заходит во двор. Идет мимо песочницы, в которой сидит Саша. Останавливается.
-Саша, привет! Я пришла.
-Привет, мама! - отвечает Саша, не отвлекаясь от пересыпания песка.
“Как долго я билась, чтобы научить его правильно здороваться… И сколько бьюсь, чтобы “Да” и “Нет” по делу говорил. Ну может быть когда-нибудь…”
-Посмотри, что у меня.
Саша не сразу поднимает голову. Она повторяет. Он встает. Подходит к маме. Смотрит на букет. Не сказать, что взгляд осмысленный, но как будто все же заинтересованный.
-Цветы, - через несколько секунд произносит Саша, трогая ближайший к нему цветок, - Белые.
-Правильно! Умница! - хвалит его она. - Это белые розы.
-Белые розы, - повторяет Саша.
-Да. Это для нас и от нас. Для одной тети и её мальчика Лёвы.
Саша не отвечает. Просто продолжает трогать ту самую розу. Она гладит его по голове.
“Эта роза будет как бы от него.”
Никита стоит рядом за её спиной. Она оборачивается к нему.
-Никит, - тихо говорит она. - Ты же все понял?
Он кивает.
-Ты знал эту историю? Про студентов.
Он опять кивает. Она продолжает.
-Конечно, никто не говорит и не претендует на масштаб подвига, который совершили они. Она сама писала об этом в том послании о том, что такое норма. Но она тоже отказалась молчать. Тоже отказалась повиноваться. Она не знала, как это сделать. Но попыталась этой записью. Возможно, делала как-то еще, может быть, говорила вслух где-то. Все может быть. Мы знаем пока только об этих строчках. И это был её вызов.
-Жень, я согласен. Она и не говорила, что её мысли и слова равны подвигу студентов “Белой розы”. Но все таки параллель есть. Она писала эту тетрадь и конкретно этот текст, зная, что её, возможно никто не прочитает. Они печатали эти листовки, зная, что последствия для них могут быть фатальны. Она говорила правду о своей боли и общественном давлении. Они говорили правду о том времени. Она не ждала благодарности или чего-то взамен. Но я благодарен ей. Они не ждали славы. Но все же их помнят. Она сопротивлялась давлению и, как я понимаю, забвению. Они сопротивлялись лжи. При этом она не приравнивала себя к героям. И это делает эту параллель не кощунственной.
-Да.
Он хочет её обнять, но чувствует запах сигарет от волос.
“Она поймет, что я понял, что она курила. И будет стыдиться. Я не хочу этого. Главное, чтобы ей только физически хуже не стало сейчас от этого. Конечно, если это будет часто повторяться, я буду говорить. Но сейчас сделаю вид, что ничего не было. Кто я такой, чтобы судить. Тем более, вчера сам не сдержался.”
-Никит, - начинает она. - Мне нужно две вазы. Одну для нас. Другую…Давай поставим рядом с сундуком, где ты нашел эту тетрадь. Я не знаю, почему я так хочу. Но мне хочется хоть как-то выразить ей свое уважение и согласие. Одна ваза в доме точно есть. Помнишь, мы ставили в неё полевые цветы от той бабушки из парка?
-Да, конечно, помню. Тогда был тоже крайне сложный день. И я, как мог, пытался не молчать.
-Да. Если не сможем найти вторую вазу, сможем что-то сымпровизировать?
-Думаю, не проблема.
-Хорошо. Пойдем искать. Саша, иди с нами.
Они втроем идут в дом. Она помнит, где стоит та самая ваза. На одной из полок на кухне. Она берет её, наливает воду и они все вместе идут в гостиную. Ставит вазу на стол и кладет рядом цветы. Она запомнила ту розу, которую трогал Саша. Откладывает её первой.
-Это будет от Саши. Никит, выбери теперь от себя.
Он заносит руку над букетом. Несколько секунд думает. Все розы одинаковые, красивые и свежие. На секунду закрывает глаза. Открывая их, берет ту, на которую падает его первый взгляд.
-Эта, - говорит он.
Она кивает.
-Теперь я.
Она рассматривает их более внимательно. Трогает каждую, каждый бутон, касается листьев. Наконец выбирает.
-Эта будет от меня.
Оставшиеся девять она ставит в вазу.
-Теперь осталось с вазой разобраться. Это сложнее. Я вчера просмотрела все шкафы и полки на кухне, ничего не нашла. В спальне у нас тоже ничего нет. В Сашиной комнате тоже. Только пустая бутылка есть. Можно отрезать горлышко.
-Ага. Стебли, наверное, тоже надо будет подрезать, чтобы не упало.
-Да. Сходи на кухню. Там бутылка в шкафу над плитой. Я вчера там оставила её. И нож захвати, пожалуйста.
Он идет на кухню. Находит ту самую бутылку. Берет из ящика нож побольше. Осторожно пытается отрезать горлышко. Не сразу получается. Руки не слушаются. Пластик скользит. Несколько раз он останавливается. Не очень ровно выходит. Но все таки удается. Наливает воду в неё. Возвращается с бутылкой и ножом. Берет три розы со стола.
-Я сам, - говорит он. - Вот столько хватит, как думаешь?
Она кивает.
-Никита, осторожно, не порежься. Может быть, лучше сломать аккуратно?
-Не знаю, - отвечает он. - Но я хочу это сделать. Для неё. Для Лёвы. И для нас.
Стебли подрезаны. Он отдает розы ей. Берет бутылку с водой.
-Можно идти.
Она кивает. Берет Сашу за руку. Они поднимаются все втроем. Саша, конечно, не понимает, зачем. Но не сопротивляется, не шумит. Просто идет рядом с мамой. Осторожно, не спеша.
Чердак. Тишина. Сундук на месте. Он ставит воду рядом с ним. Она даёт ему ту розу, которую он выбрал. Саше дает розу, предназначенную для него. Все трое стоят молча.
-Это от меня, - говорит он, опуская розу в воду.
Она подводит Сашу ближе.
-Саша, поставь розу в водичку, как папа сделал, - говорит она.
Саша не понимает. Она берет его руку с цветком, и они вместе ставят розу.
-И это от меня, - говорит она, занося свою розу на водой. - Для тебя. Для Лёвы. Во имя той боли, которая стала нашей силой.
Она опускает розу. Встает рядом с Никитой. Тот продолжает стоять молча, смотря то на сундук, то на эти три розы.
-Спасибо, - наконец шепчет он, - что ты писала это. Спасибо, что ты сопротивлялась, как могла. И даже в тишине это не было молчанием.
-Никит, - тихо говорит она. - Знаешь, что я подумала? Ей много, что говорили. Но наверное, мало, кто говорил, что любит её. Особенно, когда она с мужем рассталась. Может быть, это тоже добавляло ей ощущения бессмысленности.
Он задумывается. Понимает, что что-то в её словах есть. И возможно, какая-то истина.
-Так давай… скажем мы. Сейчас.
Он сглатывает.
-Я не знаю, как правильно говорить с теми, кого нет рядом. Но я попробую.
Он делает шаг вперед. Его голос дрожит.
-Мы не знаем твоего имени. Мы видели твое лицо только на одном фото. Мы не знаем, что было на тех двух дискетах. Но сегодня мы здесь, потому что ты была. И мы говорим тебе: мы любим тебя. За то, что ты писала правду. За то, что ты оставила этот след. За твои слезы, которые ты пролила и не пролила. За то, что дала нам шанс обдумать многое. За то, что ты была, любила и не молчала. И сейчас мы тоже не молчим.
Она прижимает ладонь к губам. По щекам слезы. Она крепко держит Сашу за руку.
-Я тоже тебя люблю, - шепчет она, - За все твои слова. За то, что дала нам возможность услышать тебя. За то, что, возможно, спасла нас. Мы помним.
Они стоят втроем у сундука. Рядом с ним три белых розы. Саша держит руку мамы. Взгляд не отводит от цветов.
Она вытирает глаза ладонью, тыльной стороной. Он рядом. Глаза блестят, но не плачет. Просто молчит.
-Пойдем, - начинает наконец она, - Пора уже обедать.
Он кивает, но не двигается.
-Вы идите, - тихо говорит он. - А я останусь. Ненадолго.
Она смотрит на него. Не спрашивает ни о чем. Просто кладет ему руку на плечо.
-Хорошо. Только не задерживайся.
Она по прежнему держит Сашу за руку. Направляется с ним к выходу. Тот оборачивается и смотрит на отца. Они уходят.
Шаги начинают стихать. Он садится прямо на пол рядом с сундуком. Смотрит на розы. На воду в бутылке. На свет, проникающий сквозь щели. Тетрадь осталась внизу, но он помнит то, что написано на её обложке. Эти слова: “Если ты читаешь это, просто знай, что я была. И он тоже был.”.
-Ты была, - шепчет он. - И Лёва был. И мы знаем это.
Минуту он продолжает сидеть неподвижно и смотреть то на сундук, то на розы.
“Я тоже был бы рад, если бы кто-то сказал бы мне так же. Если бы знал, что кто-то так же скажет Жене и Саше. Если бы мне сказали, что я был. Что я старался. Что я любил, даже когда было страшно и невыносимо. Я не знаю, каково это быть матерью Лёвы. Не могу до конца это представить. Но я знаю, каково быть человеком, который каждый день чувствует себя, что он какой-то не такой, какой-то недостаточный. Сколько раз мне хотелось исчезнуть просто в небытие. Когда Женя была постоянно на нервах, что не может справиться с Сашей и ничего не получалось с его занятиями. Когда она плакала по ночам. Когда у Саши постоянно случались истерики, когда что-то шло не по его плану. Да они и сейчас случаются, просто привык к этому. К такому можно адаптироваться, мама Лёвы писала об этом, я сегодня читал. А вот морально принять…Я себе не представляю, как. Сам один, наверное, точно не смогу.”
Он опирается локтем о сундук и закрывает глаза. А в голове уже другие мысли.
“Да и не просто исчезнуть в небытие. Когда эта Юля над чем-то смеялась в офисе, я заглядывался на её части тела и думал, что может быть все просто? С Женей то давно в постели не очень было. И ей вообще было не до этого. А я даже не задумывался, что корень не только в усталости и плохом самочувствии. И ничего не пытался предпринять, чтобы стало лучше. Хотя бы выяснить, в чем дело. Хорошо, что все-таки тогда ничего не произошло. Но даже за мысли эти мне плохо сейчас. Мне проще было бы рассказать ей и покаяться. Но…Что это даст? Мне станет легче бесспорно. А ей?”
Он продолжает сидеть неподвижно. Открывает глаза. Смотрит на сундук.
-Прости, - шепчет он. - И спасибо, что я все-таки остался.
“Я остался. Не потому что я сильный и сделал верный выбор. А просто… потому что.”

Глава 22. Без меня вообще никто не облезет.
(продолжение следует)