Письма на чердаке

Книга после редакции издана под названием "Свет сквозь щели"
https://www.litres.ru/74251984/
https://ridero.ru/books/svet_skvoz_sheli/

Повесть о человеке, который выживает в боли, одиночестве и отчаянии — и всё же выбирает быть рядом: с ребёнком, которого не может полюбить в общепринятом понимании этого слова, но не бросает; с женой, с которой они давно не говорят, но которая всё ещё дышит рядом; с Богом, который молчит, но тоже рядом; и с самим собой.

Это не роман о чудесном исцелении. Это — молитва из шрамов: о силе в немощи, о вере в неверии, о мужчине, который поднимается на чердак, потому что боится упустить последнее, и находит тетрадь женщины с её молитвами и признаниями, которая говорит: "Я почти ненавижу его… но люблю больше всего на свете".

Это книга о том, что даже в самом глубоком аду можно сказать: "Сегодня — да!"

Глава 1. Овца.
-Интересно, как же еще нужно устать, чтобы Бог сказал – достаточно?   
-Ты что-то сказала, Жень? – не отвлекаясь от дороги, спрашивает Никита.
Она повторяет. Он продолжает ехать, изредка бросая взгляд на навигатор. Скоро будут на месте.
-Это был риторический вопрос? Кто ж на него ответит? Да и ты вроде никогда особой верой не отличалась. Что вдруг?
-Да потому, что я уже не знаю, что спросить и что сказать. Я устала. От всего. От того, что ничего не получается, сколько бы не вкладывались. От того, что я не понимаю Сашу, от его поведения, от того, что я бьюсь, а результаты крупицы, от этих косых взглядов прохожих и соседей. От этих бесконечных вопросов “А как ваш мальчик?”, “А что говорят врачи?”, “О, молодцы, что занимаетесь! А прогресс то есть?” Да нет никакого прогресса, и что дальше нам теперь?
-Женя, мы сейчас за городом, и связь здесь не такая хорошая, навигатор постоянно ерунду выдает, я с трудом по карте пытаюсь вспомнить, где будет нужный поворот. Прости, но не до философии сейчас. Мы кажется, мы и сняли на лето этот дом, чтобы отдохнуть с Сашей от всего этого, чтобы никого не видеть. Я сам уже ничего не понимаю. Меня сейчас больше волнует вопрос, насколько там стабилен Интернет, чтобы я мог работать. Хозяева обещали, что да, но кто их знает.
- Никит, а тебя, кроме работы, что-то еще волнует в этой жизни?
Он напрягся. “По ходу она опять поругаться хочет. Что ей опять не хватает? Деньги, видимо, не я зарабатываю, а они сами  волшебным образом на картах появляются.”
-Например? – спрашивает он.
-То, как я устала с Сашей, то как я занимаюсь с ним, а он почти не говорит, как меня достали подруги своими детьми, какие они у них молодцы и уже по слогам читают, а Саша только в 6 лет еле фразу из трех слов сказать может и до двух считает с трудом, его бесконечные истерики, как я вся хожу покусанная и поцарапанная, потому что он не понимает слова “Нет”. Как в дальнейшем его обучать, в какую его школу возьмут?
-Жень, а для чего я работаю? А откуда мы берем деньги, чтобы оплачивать все его развивашки? А ты не думала, что, если я молчу и не плачу тут с тобой, это не значит, что меня не беспокоит Саша и его будущее.
Он не кричит, но тон уже повышен. “А что от него еще можно было ожидать?” - с комом в горле думает она.
-Зачем ты так сразу?- все, что она может сказать.
-Я тебя понимаю, но ты и меня пойми. Мы работаем над одной проблемой, только каждый как может.
-Я вообще не знаю, была ли эта идея снимать этот дом хорошей. А вдруг мы не справимся на новом месте, где для Саши все незнакомое, вдруг мы нарушим всю его стереотипность. Ему же тяжело, когда что-то не по плану.
-Ну попробовать же можно. Ну в крайнем случае, бросим все и вернемся в город.
-Наверное... Я уже ничего не знаю…
-А между прочим, кажется, мы уже на месте. Да, это тот дом как раз. Теперь наш на два месяца. Ключи от ворот, кажется, у тебя. Открой, пожалуйста, Жень, я заеду.
И, помолчав пару секунд, добавил.
-И да, кстати, возвращаясь к вышесказанному. Секса…нормального давно не видел.
Она замирает от неожиданности.
-Что?
-Ну не знаю. Просто факт. Я не к тому, что мне надо прямо сейчас. Но вообще. Подумай просто.
Женя не знает, что ответить на такое и выходит из машины. Саша в детском кресле на заднем сидении начал беспокоиться. Он мало говорил к своим шести годам. Только начинает повторять, постепенно переходя на крик “Мама…Мама”.
-Саша, мама не ушла никуда, вон, видишь, она, - попытался успокоить сына Никита. Сейчас нам ворота откроет, и каааак заедем!
Никита старается максимально эмоционально и весело говорить с сыном, но тщетно…Истерика уже в процессе. Да что ж делать теперь?
-Саша, не плачь, вот она, вот же.
Да что ж она все ковыряется с этим замком, что там так долго открывать можно?
Он опускает водительское стекло.
-Жень, ну чего?
-Никит, не получается у меня. Ключ вставляю, и не крутится, ни туда и ни сюда.
-Да, ёлки зеленые…Что же мне с вами делать? Саша, замолчи! – отчаянно рявкнул он. Саша тем временем уже колотил ногами в кресло отца.
-Что ты на него кричишь? Он же болен, не понимает.
-Ага, а ты на него никогда не орешь, можно подумать, самая терпеливая?
-И что, мы теперь половыми органами меряться будем?
-Да ну тебя. Иди сядь за руль, заезжай сама. И ребенка успокой.
-Ага, ты его довел, а мне теперь успокаивать. Да и не умею я на твоей машине ездить, габаритов не чувствую.
- Все, как везде. Давай садись быстрее уже.
Женя подбегает к машине и первое, что пытается сделать, это обнять Сашу, но тот отталкивает её руками.
-Саша, Саша, малыш, успокойся. Я здесь! Смотри, куда мы приехали…Сейчас гулять пойдем. Малыш, успокойся! Каких ты домашних животных знаешь? – спрашивает она, чтобы хоть как-то отвлечь ребенка.
-Овца!!! – отчаянно сквозь слезы кричит Саша,
“Удивительно, что не кошка или собака… Неужели так меня обругал?” - думает она.
Раздражение Никиты сменяется смехом.
-А парень, оказывается, с юмором растет. Между прочим – показатель интеллекта.
“Правда, ни фига себе. Ответил по своему. И главное - в тему.” - думает он про себя.
-Ты тоже меня овцой считаешь, что ли? - со вздохом спрашивает она.
-Да никто никем не считает тебя, Жень. Но это было забавно. Надо запомнить, - подмигивает он. – Давай подождем, пока он успокоится. Я сам открою, сам заеду. Так, проще, видимо.
-Вот уж, правда. Меня никто не считает… никем.
Женя отстегивает Сашу от кресла, он вылезает из машины. Слезы уже не были бурными, но все еще шли. Ну ладно, могло быть хуже и с дракой. Все-таки “овца” помогла. И на том ей спасибо. Она садится на корточки и пытается посмотреть сыну в глаза. Саша отводит взгляд. Он все еще избегает зрительного контакта, как и избегал на втором году жизни. Именно тогда Женя и заподозрила, что что-то не то, а не просто “он позже заговорит”. Но никто не хотел слушать. От врачей было не добиться ничего, а на то, что ребенок не говорит, ей только отвечали “Ну вы, видимо, с ним мало занимаетесь. Надо больше разговаривать с ребенком самой”. Ага, если бы все так было просто. Да и родственники с друзьями тоже включались со своими разговорами про соседку тетю Дусю, у которой сын до пяти лет молчал, а потом Шекспира в подлиннике читать начал, да сто пятьдесят раз рассказывали анекдот про еврейскую мамашу, которая вначале сокрушалась, что сын не ходит, потом из-за того, что он не говорит, а потом она постоянно кричала “Сядь и помолчи”.
-Ну все, пять минут – полет нормальный, кажется успокоился. Я пошел открывать. Саша, я никуда не ушел, смотри, я здесь, вот ключ, его надо вставить в замок и дверь откроется. Вот почему не сделали автоматические ворота здесь?
-Ну что ты хочешь, дом старый. Что-то более новое и продвинутое мы вряд ли потянули бы. Сашины занятия большую часть бюджета съедают.
-Это да. Что-то замок и вправду не открывается. Только этого еще не хватало сейчас… Погоди, кажется, получилось. Просто старый и ржавый. Ага, ну слава Богу.
Никита распахнул ворота и вернулся в машину. Женя и Саша пошли во двор пешком.
Глава 2. Минус одна головная боль.
Двор был небольшой и казался немного диким. Стояли высокие деревья, несколько ёлок, сосна и пара берёз. Кто-то когда-то давно их посадил. Когда-то кто-то здесь жил, строил планы, любил, о чем-то переживал. В углу двора стояли старые, но добротные детские качели и песочница. Как раз удачно для Саши. Была небольшая деревянная беседка. Дом тоже был небольшим, но вполне достаточным для них. На крыше - потемневшая от времени черепица. А на втором этаже, за заколоченным окном - еле видимое пятно. Похоже, что чердак. Впрочем, сейчас не особо до этого.
Женя решает показать Саше двор.
-Саша, смотри, как здесь хорошо, мы теперь тут жить будем. Смотри, качели, хочешь покачаться?
-Хочешь покачаться, – эхом повторяет Саша, испуганно озираясь по сторонам.
“Опять эта эхолалия” – думает она. “Сколько же еще предстоит с ней бороться. Ну хорошо, что хотя бы “нет” говорить научился. Как теперь “да” научить?”
- Саша, нужно говорить “Я хочу покачаться”.
-Я хочу покачаться, - опять эхом отразил Саша.
Ну ладно, хоть так…
-Пойдем.
Он начинает качать Сашу на качелях. Ему всегда это нравилось, он не боялся, когда качели взлетали высоко вверх. Он вообще мало чего боялся. Он не боялся боли. Его не надо было подготавливать к прививкам, уколам, взятию крови. В лабораториях медсестры больше начинали с ума сходить перед процедурами, ему же все всегда безразлично. “Вот повезло” - сказал бы какой-нибудь неискушенный родитель. Ах, если бы…
-Саша, пойдем, деревья посмотрим.
-Нет.
Ага, все-таки “нет” он знает, когда сказать.
-Пойдем, посмотрим, там здорово.
Саша нехотя слезает с качелей.
-Это что?
-Ёлка.
-Правильно, умничка. А это?
-Сосна.
-Здорово! Какой ты молодец!
Вот, все-таки что-то знает, не зря мучаемся. Хотя… Толку с этих деревьев. Где он это в жизни применит?
-А это?
Молчание.
-Что это, Саша? Ты знаешь.
-Рябина.
-Ну как же? Здесь и листочки не такие, и ягодок нет. Думай, думай. Бе…
-Береза.
-Ну вот видишь, молодец.
К ним подходит Никита. Он уже успел перенести из машины все вещи во дом.
-Жень, я, конечно, все понимаю, но может быть не стоит превращать первый день в ABA-терапию? Успеете еще позаниматься. Дел невпроворот. Все это разложить расставить. Да и есть хочется в конце концов. Ты же собрала что-то пожевать?
-Ох да, проза жизни. Да, конечно, собрала. В рюкзаке ланч бокс для Сашки и нам бутерброды.
-Ну вот и отлично, давайте поедим уже. Пойдемте в дом.
В гостиной стоял небольшой стол, как раз на семью из трех-четырех человек. В кухне было все необходимое, чайник, микроволновка, посуда, холодильник, плита, и о чудо, даже посудомойка. Минус одна головная боль. Он погрела еду для Саши. Вроде все, как он любит, картошка с курицей. Но он сидит над тарелкой и не ест. Что это? Не хочет? Стресс из-за новой обстановки?
“Да, Господи, мы все сейчас в стрессе.” - думает она. - “А сколько еще предстоит сегодня? Зачем мы во все это ввязались?”
Она берет своей рукой руку Саши с ложкой и спокойно, не торопясь, кладет ему первый кусок в рот.
-Пробуй. Вкусно.
Саша не сопротивляется. Уже хорошо. Но и не стремится сам есть. Второй кусок, третий. Начинает есть сам. Минус еще одна головная боль.
А впереди еще столько дел сегодня… И ни у него, ни у неё нет ни одной мысли о том, что спустя два месяца они будут благодарить Бога за этот день, когда они оказались здесь, за все, что будет потом и даже за этот проклятый ключ, который никак не хотел поворачиваться.

Глава 3. А если?
-Женя, ну чего, он уснул?
-Да, удивительно, легко удалось уложить. Я боялась, на рогах будет от новых впечатлений. Но, видимо, устал. А как я устала за сегодня…
-А как я…
-Ну что, опять меряться будем, сам знаешь, чем?
-Да нет. Просто, пойми, я же тоже и за рулем был, и на нервах. Мы оба устали, День был, мягко говоря, непростой. Давай по пивку что-ли? Пойду возьму в холодильнике.
-Ага, я бы тоже не отказалась.
Он разлил холодное пиво по кружкам. Наконец в первый раз за этот день можно спокойно просто вздохнуть. В доме все необходимое есть, вещи разложены, Саша спит вроде бы крепко.
-Ну что, давай за нас?
-Давай.
Они чокнулись кружками. Наконец наступила тишина…
Она берет кружку обеими руками, как будто хочет охладить обе ладони. Руки за целый день устали от кучи дел, а голова устала от всех мыслей за последние несколько лет. Оба делают несколько глотков. Холодное, почти без горечи, насыщенное… Он закрывает глаза.
“Как же хорошо, когда просто тишина.” - думает она. - “Когда не нужно куда-то бежать, за всем следить, думать, ничего ли не забыла. Пусть это продлится хоть сколько-нибудь. Пусть он ничего не скажет. Просто пусть будет тихо и… ничего. Хотя…”
Она хмурится и поджимает губы. Лицо, спокойное несколько секунд назад, становится напряженным. Она пытается прислушаться.
-Никит, ты ничего не слышишь? Какой-то странный звук?
-Нет. Откуда?
-Откуда-то сверху...
-Хм…И правда. А что это может быть? Не пойму откуда, но точно сверху. Как трещит что-то.
-Да. Или…о Боже, это жужжание. Неужели осиное гнездо где-то… Я боюсь их... И у Саши аллергия сильная. Я, конечно, взяла все лекарства на экстренный случай, но только этого не хватало…
-Да уж... Пойду посмотрю.
-Может специалиста вызвать?
-Я пока просто посмотрю.
Он идет на второй этаж, звук становится громче и отчетливее. Да, это правда, жужжание. Ощущение, что с чердака. Правда только этого еще не хватало. Он ненавидел ос. С детства. С тех пор, как однажды, упал в куст и его укусили в лицо. Но тут без вариантов. Еще и фонарик не взял, и телефон, чтоб подсветить. Да что ж такое… А нет, фонарик лежит, кто-то заботливо оставил. Ну что… Надо идти на чердак.
Глубокий вдох. Открывает фонарик. В глаза бросается сундук в углу. А выше… Не пара ос. И не случайные знакомые…
Гнездо. Большое. Серое. И в нем движение. И если б осы…Шершни…
Он замер. Рука с фонариком дрогнула. Свет задрожал на гнезде, на этих ползающих телах. В голове пронеслись воспоминания. Куст. Боль от падения. Страх. Боль от укуса. Крик матери. Он молча стоит. Потом аккуратно закрывает люк. А дальше вопрос, достойный Чернышевского.
Он спускается вниз. Она напряжена.
-Ну?
-Все гораздо хуже, чем я думал. Гнездо. С шершнями.
Лучше б со змеями, подумал он про себя…
-Господи… что делать теперь? Вечер…Кого мы вызовем? А если выползет кто, а там Саша.
Она нервничает, голос срывается. Почти до слез. Он возмущается.
-Женя, ты можешь обстановку не нагнетать хотя бы? Ты своими истериками хуже Саши иногда. Дай погуглю, посмотрю.
В другой ситуации, Женя тоже бы возмутилась, если б он ей так сказал, но сейчас, её психика отказалась воспринять его грубость.
Он достает телефон и начинает нервно искать. Да понять бы, что делать, а еще где бы все это взять. Ага, собственно средство против, средства защиты: маска, перчатки.
-Черт, сколько я пива успел выпить? – вспоминает он, понимая, что не может сесть за руль.- Вроде не больше 200 грамм. Да нет, рискованно. Только если литр воды залпом выпить, и то не факт, ну его в топку.
Господи, как все не вовремя, как всегда.
-Если я подожду, я не успею. Магазин в двух километрах. Закроется через час. Короче, я иду туда. Люк я закрыл, они не выйдут. Сама туда не лезь, поняла? И да, прямо сейчас проверь, все ли у нас из лекарств.
-Никита, у тебя же тоже может быть реакция сильная.
-Я в курсе. У тебя тоже. Поэтому и надо проверить.
Она берет аптечку. Пальцы нервно перебирают упаковки.
-Смотрю. Шприцы, ампулы со всем, чем надо, салфетки, антигистаминные, обезболивающие, охлаждающие пакеты. Все, как врач говорила. Да и вот тут инструкция от неё. Вот детские дозировки, вот взрослые.
-Ну умничка…Я пошел. Если вдруг, что-то поймешь или вспомнишь, не тяни, быстро набирай мне. И да, срок годности проверь все же.
Давно он меня так не называл. Даже странно. Неожиданно.
Он вышел, запер за собой дверь. Она осталась одна. В одной из комнат спал Саша.
“А если он не успеет? А если купит, но не то? А если шершни выйдут, а мне самой только от их жужжания и внешнего вида дурно становится? А если Саша проснется и пойдет туда, куда не надо? А если его ужалят? Я если я растеряюсь и не смогу ничего сделать? А если скорая сюда медленно ехать будет? А если тоже самое случится с Никитой? А если мы с Сашей останемся без него? Блин, какая я эгоистка, думаю о себе, как мне в быту тяжело будет и не думаю о том, что он живой и должен жить, что он просто так мне нужен. А если еще что-нибудь? Как же меня достало это “А если?””.
Она села на корточки и прикрыла глаза руками. В голове были его слова “Ты своими истериками хуже Саши”, “Мне сейчас не до твоей философии”, “Можно подумать ты на него никогда не орешь, самая терпеливая”. Нет, он, конечно, не прав, я не заслуживаю таких слов. Как он портит все своим хамством.
А если это не хамство, а защита? Способ справиться? Не сойти с ума? Она посмотрела в окно на дорогу, по которой он ушел. Больше всего ей сейчас хотелось позвонить ему, расплакаться, попросить поскорее вернуться, извиниться за свои капризы, за то, что не замечала его, ни как человека, ни как мужчину, что пусть по-другому, нежели раньше, но все равно его любит. Но как же это трудно. Он просто взяла телефон. Открыла чат с ним. И просто набрала “Проверила. Сроки в порядке. Жду.”
Отправила. Положила телефон на стол экраном вниз. Через минуту вибрация. Она не смотрит. Ждет. Еще вибрация. Он ответил “Спасибо. Скоро вернусь. Не переживай. Все будет.”
Она читает. Перечитывает. Что-то рвется внутри, где-то в груди, где-то между сердцем и горлом. Больше эмоций сдерживать не получается. Она плачет. В первый раз за долгое время. Не тихо. Но и не громко, чтобы Сашу не разбудить. С каждой слезой и дыханием уходит тяжесть, граничащая уже с физической болью. Она вспоминает, давно, ещё до Никиты и Саши, в юности, она читала одну книгу. Там была женщина, по сюжету можно сказать, юная девушка, которая кормила грудью чужую девочку, чужого младенца, и это напоминало ей о её собственной трагедии и боли. И там были слова, которые тогда, давно её задели, но казались странными тогда, а сейчас как будто отражают всю её суть в данном моменте: “Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слез.” И впервые за долгое время, она чувствует – он не зверь и не враг, он рядом, как может, он делает, что может, даже если не может она.

Глава 4. Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слез.
Шаги. Ключ в замке. Он вернулся. В руках большой пакет. В нем аэрозоль, маска, плотные перчатки.
-Ты уже здесь? Удалось все достать?
-Да, мне нужно внимательно почитать инструкцию. Не отвлекай меня сейчас, пожалуйста. И там где-то была куртка поплотнее на плохую погоду, найди её.
-Ты сейчас собрался? Никит, темно уже. Как ты будешь? Я боюсь.
-Жень, ты дура или как? Я для чего туда бегал сейчас по твоему? А мне не страшно, как думаешь? Конечно, сейчас иду, тебе хочется, чтобы они ночью вылезли? А если в стенах щели есть, не думала? Даже если я сию секунду обработаю это гнездо, они что там сразу все сдохнут? Ага, размечталась.
“Ну вот, он все-таки хам… А я плакала, думала, что он не враг. Хорошо, что я не стала еще перед ним унижаться со звонком.”
-Ну вот, ты опять.
-Жень, давай сейчас с этим разберемся, а потом поговорим. Ну правда, не до лирики. Все, все потом, потом даже извинюсь перед тобой, если ты так этого хочешь.
Он читает инструкцию. Действие с расстояния шести метров, ага, ну уже лучше.
Она идет искать куртку. Молча возвращается с ней. Кладет на стол.
-Вот.
Он смотрит на неё. Не гневно. Без злобы. Просто смотрит. Она стоит у стола. Не плачет, но видно, что плакала недавно. Она молчит. Он начинает.
-Жень. Я не…Я не хотел. Но если я сейчас начну с этим всем “Ты права”, “Извини”, “Мне страшно тоже”, я не пойду на чердак. Я не смогу просто.
Она молчит. Он продолжает.
-Я не герой. Я не сильный. Меня не надо хвалить. Я должен. И без вариантов. И если я сейчас начну жевать эти розовые сопли, я сломаюсь. Вам это надо?
Она молчит. Ей все еще обидно, но она начинает его понимать. Да, так и есть. Он тоже на пределе. Как и она. Как и все, кто в схожей ситуации.
Его руки дрожат, но перчатки уже на них. Осталось маску надеть. И куртку. И аэрозоль взять, как оружие. Ну вот и все.
-Я иду.
-Нет.
-Ну что опять?
-Не надо. Не надо, чтобы ты был сильным.
-А каким мне надо быть, чтобы тебя это устроило?
-Просто будь.
-Так, все, потом об этом.
Она кивает. Он поднимается и исчезает в темноте.
Она садится, обхватывает голову руками и затыкает уши. Хочется убежать куда-то от этой реальности, чтобы не слышать это мерзкое жужжание, шум распыления аэрозоли. Впрочем, убежать все равно не получается, эти звуки отчетливо слышны в мыслях. Да и наяву, несмотря на закрытые уши.
 “Хоть бы он какой звук подал, но нет…” - думает она.  - “Вроде бы я слышу его шаг… А сейчас нет… А если какой-нибудь шершень вылетит? Как же хорошо быть страусом, голова в песке и нет меня. Или как в детстве, глаза закрыл, и меня нет. Сколько времени прошло? Несколько минут всего…Почему так долго? Вроде бы он снова сделал шаг… Еще один… Или это не он? Или это дерево за окном? Да, это просто ветер… Просто ветер… Просто бесконечный ужас. Я не могу больше…”
Она смотрит в сторону лестницы на чердак, на её первые ступеньки. Потом на время в телефоне. Еще одна минута позади, медленная и мучительная. Она продолжает слышать шум… и своё собственное дыхание.
“Если он сейчас не спустится, я пойду сама.” - думает она. - “А если хуже сделаю этим? Он же сказал ждать… Он всегда возвращался… Но если это тот самый случай, когда - нет?”
Она встает и делает несколько шагов в сторону лестницы. Останавливается и прислушивается.
“Он все-таки говорил ждать. А я уже не могу ждать. Но я боюсь. Хоть и нет уж сил бояться…  Стало тише, вроде… Он закончил распылять? Кажется, да… Точно, да… Жужжание осталось. Понятно, что они не сразу погибают. А если с ним что-то не так?”
Шум закрытия люка. Слава Богу, он сейчас спустится. Она его видит. Он не быстро спускается. Тяжело дышит. Снимает куртку, маску, перчатки. Бледный. Что у него с рукой?
Он делает еще шаг. Останавливается. Потирает запястье. Она видит на нем красную точку. И кисть уже отекла. На виске под волосами капля пота стекает к глазу. Он не моргает. Взгляд пустой. Или опустошенный.
-Что?
“Господи, пусть он скажет, что все в порядке, даже если это неправда.” - думает она и быстро качает головой, как будто хочет отмахнуться от этой мысли.
-Укусил, - вздохнув и откашливаясь, отвечает он. - Не совсем плотно изолироваться удалось.
-Только один и в руку?
-Да.
-Тебе дышать не тяжело?
-Вроде нет.
-Голова не кружится?
-Немного. Но рука опухает и шевелить труднее становится.
Он говорит, но голос у него хриплый, слова срываются, будто цепляются за что-то в горле. Пробует пошевелить большим пальцем, палец шевелится, но сама кисть… Как чужая. Только боль от укуса в запястье вполне себе своя и реальная.
-Я сейчас, - говорит она и скрывается за дверью.
“Черт!” - думает он. - “Черт! Я не хочу сейчас об этом думать. Я не пойму, что это то ли страх, то ли это аллергия. А если я скажу ей, а она запаникует, что тогда? А если не скажу и сдохну тут сегодня или завтра? От своей гордости, от шершня, от вообще этой жизни. И она останется одна. С Сашей и его “овцами”. С его миром, непонятным никому. Блин, как же укус этот жжет… Мне что, кислоту под кожу капают?”
Её руки дрожат, но деваться некуда. Ломает ампулу, что ж не ломается она. Ага, наконец. Набирает шприц, берет салфетки возвращается к нему.
-Тебе не хуже?
-Вроде нет.
-Сейчас укол сделаю. Потерпи минуту.
-А у меня есть варианты? – он прикрывает глаза. -Только…не оставляй. Пожалуйста.
-Я никуда не уйду.
Он кивает.
-Давай.
Она делает укол.
-Все. Больно было?
-Ну как тебе сказать? Шершень больнее кусается. Да нет, нормально.
-Ты как, как дышишь?
-Да ничего.
-Жало? Достал?
-Ага.
-Сейчас лед принесу. Что ж я туплю, время теряю.
Льда не было, а вот аптечных охлаждающих пакетиков было много. Все-таки не зря собралась.
-Блин, я их разбивать не умею. Точнее сил не хватает. А нет…Разбила. Надо со всей дури только.
-Видишь, можешь же, - улыбается он.
-На, держи, прикладывай.
-Ага.
Он берёт пакетик и пытается приложить к запястью. Получается неловко, пальцы непострадавшей руки дрожат и скользят, он морщится от прикосновения холода к горячей и отёкшей коже. Она видит это.
-Дай, я сама.
Она забирает пакетик и сама прижимает его к его запястью.
“Какая же у него горячая кожа здесь.” - думает она. - “Я даже коснуться не успела.”
Он снова морщится уже сильнее. Она видит, что он сжимает губы. Понятно, что больно и холод острее ощущается.
-Подожди, - она старается говорить тише и спокойнее. - Потерпи. Надо.
Он кивает молча и не сопротивляется. Кожа быстро привыкает к холоду.
-Ну вот уже терпимее. - говорит она. - Держи таблетку, чтобы боль снять. Я даже боюсь представить, каково это.
Она идёт на кухню. Трогает графин с водой, вода еще горячая не успела остыть.
“Всё, как всегда, вовремя” - думает она и открывает кран. Ждёт, когда потечёт холодная вода. Наполняет стакан и возвращается к нему.
-Спасибо, - кивает он, беря воду. Несколько секунд смотрит на неё, и их взгляды встречаются. Он опускает глаза, еще раз кивает и повторяет, но уже намного тише. - Спасибо.
Она садится рядом. Лицо безучастное. Смотрит на его руку, трогает её. Отек нарастает. Кожа горячая. Но дышит ровно.
-Тебе не хуже? Может, скорую?
-Да нет, норм.
-Просто так воду пей. Я еще принесу.
Она сидит рядом. Держит его руку. Не для проверки, не для контроля. Просто держит.
-Ты молодец!
Он молчит и слегка улыбается одним уголком губ. Одним движением пожимает плечами.
-Не факт, что еще все получилось, - начинает он после паузы. -  Завтра проверить надо. И гнездо это к черту выбросить. Или они сами о себе дадут знать. Но… все же надеюсь, что нет.
-Я с тобой пойду.
-Ты же боишься их, как не знаю чего.
-Ты тоже, и что?
-Ну сейчас уже не так должно быть опасно. Малая вероятность, что кто-то еще есть.
-Ты молодец! Что просто…остался.
Он не отвечает. Просто слегка сжимает ее пальцы. Рука шевелится, отек перестает увеличиваться. Боль пульсирует, но уже чуть тише. Он смотрит на неё.
-Спасибо, - тихо говорит он.
-Да ладно, - говорит она. Её голос тоже тихий. Но уже не безжизненный. Какие-то новые нотки в нем все же есть. Потом продолжает.
-Ты бы в такой ситуации сделал бы то же самое.
-В какой? - нахмурившись, не сразу спрашивает он.
-Ну если бы я была укушена. И аллергия развивалась.
Он вздрагивает и быстро качает головой. Пальцы по прежнему продолжают сжимать её руку. На секунду он сжал её сильнее.
-Ну не знаю,-шепчет.-Наверное.
-Не наверное. Ты уже однажды и Сашу спас. Год назад примерно, когда я на маникюр ходила, а его оса укусила. Ты не растерялся. Хотя, конечно, хорошо, что я заставила тебя матчасть выучить, хоть ты и не хотел. Тебя даже врач потом похвалил.
-Ну там было почти безвыходно. Скорую то я вызвал, но до неё что-то делать было надо. Я б сам себе потом бы не простил и тебе бы в глаза не мог смотреть.
-А если б моя жизнь под угрозой была, это было бы “выходно”, - улыбаясь, произносит она и замолкает. Смотрит на его руку и на пакетик со льдом, в котором уже образовалось приличное количество воды. Потом переводит взгляд в сторону, и он останавливается на невыброшенном шприце, лежащем на столе. Поджимает губы, хмурится и, вздыхая, произносит:
-Кстати, мне завтра-послезавтра это тоже предстоит.
-В смысле? - теперь уже хмурится он, пытаясь найти пространство для юмора. -  Ты пчелолечение пробовать собралась? Или умирать собралась?
-Ага, а еще я дура, - усмехается она и, заметив, что он отвёл глаза, продолжает. - У Алёны на приеме была. Курс инъекций назначила. На две недели.
-Ты делала уже раньше?
-Да. Сама, всегда сама.
-А теперь?
Она не отвечает сразу, только снова в сторону отводит взгляд. Молчат оба. Он тоже смотрит на шприц. Потом на неё. Потом на её руку в своей руке. В голове - картинка: она одна, в руках шприц с открытой иглой и капелькой лекарства на острие и её нерешительность и страх. В реальности он этого не видел никогда, но предполагал, что так и было.
А она вспоминает, как стояла перед зеркалом со шприцем в пальцах и мыслью в голове “Просто сделай. Давай уже.” Как в первый раз боялась воткнуть иглу слишком глубоко или вовсе сломать её. Как боялась выронить шприц с лекарством. Как боялась предстоящей боли от его введения. И как каждый раз думала: “Когда же я уже перестану бояться?”. А потом… Просто брала и колола. И пусть так. Зато никто не видел её слабой и уязвимой.
-Теперь, - говорит она тише и, снова на мгновение задумавшись, продолжает. - Не знаю, вероятно тоже.
Они продолжают сидеть и молчать. Где-то в доме во сне Саша что-то бормочет. Не хватало только, чтобы он проснулся сейчас. Хоть бы обошлось.
Она смотрит на укус. А все-таки он, правда, молодец, пошел туда, хоть и боялся сам. И с Сашей год назад не растерялся. Все-таки это лучше, чем даже самые лучшие слова без действий.
“А я к нему, с его грубостью, хамством, без конца к нему с этими дурацкими намеками пристаю” – думает она. Дыхание учащается, в щеках становится жарче, взгляд опускается вместе с головой. - “Как же хочется сказать “Извини”. Как это сказать и не расплакаться? За то, что не верила и не видела. За то, что считала его толстокожим хамом. А он просто пытался выдержать. За эти измерения, будь они неладны. А вдруг он просто отвернется? А вдруг просто скажет “Да ладно. Забей”?”
Она молчит и просто смотрит в пол. Он видит, что она что-то хочет, но не может. Пальцы дрожат, колени сжимает. Плечи напряжены, как будто ждут удара. Он понимает, что она ждет, чтобы он сказал первый.
“Блин, как же это все не вовремя. Что мне делать?” -  думает он, открывая рот, чтобы начать говорить, но тут же закрывая его. Слова как будто застревают. Или голос выключается. В голове всплывают слова его матери “Ты такой же агрессивный, как и твой отец!” Жестоко и обличающе.
“А отец был агрессивный… Был ли? Или так защищался этим? Или хотел что-то этим доказать или получить? Зачем я об этом думаю сейчас?”
Он закрывает глаза. Вздыхает и сглатывает. Дышать становится труднее, но это не аллергия.
“Зря я назвал её дурой. Мало вообще слежу за словами. Да и не только за ними. И претензиями по сексу к ней зря. Понятно, что она устает и не до этого. Хотя, действительно, когда в последний раз было нормально? Полгода назад? Год? Ни в спешке, ни между делом? Ни когда один уснет, а другой думает, будить ли или нет? Да и понятно, кто уснет, а кто думает. Когда мы в последний раз…просто были? Понятно, что ей нелегко. Мы оба устали. Но что я еще могу сделать? Если бы она еще что-то понимала…”
-Никит? - тихо и неуверенно произносит она.
-Мм? - вздрагивает он и поднимает открытые глаза.
Их взгляды встречаются. Несколько секунд молчат оба. Она вздыхает, он видит, как тяжело поднимаются её ключицы. Потом она спрашивает просто и буднично:
-Ты… нормально себя чувствуешь?
Он молчит и продолжает на неё смотреть. Она опускает глаза.
“Понятно, что это не про укус.” - думает он. - “Она же видит, что со мной все более-менее. Вопрос ради вопроса.”
-Да вроде… ничего, - отвечает он. - Болит, конечно. Но было бы странно, если б иначе было.
Она медленно кивает.
“Ну вот, я тоже… ответил ради ответа. Но надо не ради. Блин, если б я умел это говорить. Одна мысль произнести это слово сжимает глотку так, что не сказать и не вздохнуть. И все слова забываются. Но надо как-то сказать… Я хочу и не могу… Но в то же время… я же обещал… В шутку, что ли перевести? Да ну, бред…”
Она еще раз кивает. Снова их взгляды встречаются. Она пытается улыбнуться короткой, едва заметной улыбкой, даже не улыбкой, а вздрагиванием губ. Снова отводит глаза и, кажется, готовится перевести тему. Так обычно бывает. Но в этот раз он не даёт.
-Жень, - с трудом начинает он, плохо подбирая слова и в то же время, стараясь сказать это побыстрее. - Я не про руку… Просто… Короче, извини… За дуру. За то, что наорал. Днём нахамил. Я просто… устал… И испугался. В общем… прости.
Она выдыхает и с выдохом даёт выход слезам. Крупным и тихим, без всхлипов. Наконец, станет чуть легче. Он и сейчас не отвернулся. Снова сделал все за неё.
“Блин, может я зря затеял этот разговор.” - думает он. - “Она хотя бы не плакала. А тут снова ковырнул больное.”
-Жень, ну не плачь… Пожалуйста…
Она быстро качает головой, а слезы продолжают течь по щекам.
-Никит, я не из-за этого, - быстро говорит она.
-Что тогда?
-Я…, - начинает она, обеими ладонями смахивая слёзы. -  На самом деле я хочу сказать тоже самое. Я не замечаю тебя, а должна. Хочу от тебя какой-то особой заботы, поддержки, нежных слов. Постоянно что-то жду. - она замолкает, снова стирает слёзы, сглатывает. - А ты не говоришь, но делаешь… А я…  Прости   … Как бы мы сегодня справились, если бы не ты. Да, и прости, что я без конца про эти…половые органы говорю, что ты меряешься ими.
Он смеётся и тоже выдыхает.
-Дурочка...
Но без злобы. А с каким-то облегчением, с чем-то новым. Хотя в голову ему пришло другое слово. Но тоже без злобы. И кажется, сейчас Саша во сне повторил именно его.
-Слышал? – улыбается она
-Слышал, - отвечает он.
Он тянется к ней. Не обнимает. Просто кладет руку ей на колено, словно проверяя, можно ли. Она не отстраняется, накрывает его руку своей ладонью. Теперь две руки. На одной укус, отек, боль. На другой дрожь, усталость и слезы. И между ними молчание. В котором “мы еще здесь”.
-Да Жень…, - он чуть отстраняется и проводит ладонью по лицу. - На чердаке есть нечто любопытное. Я обратил внимание, когда еще первый раз там был.
-Что там еще? Змеи?
-Да нет, Пока не так мрачно. Не знаю. То ли коробка, то ли сундук. Разглядывать не мог, сама понимаешь, что я там делал. Но почему-то мне кажется, надо посмотреть. А вдруг клад. Шучу, конечно. Посмотрим завтра?
-Не знаю даже. Зачем нам это?
-Ну интересно же.
-Да уж, первые сорок лет детства мужчины самые трудные. А тебе и до сорока еще ого-го.
-Ну пусть так это называется, но надо посмотреть все равно, - говорит он, широко зевая и пытаясь побороть сон. -  Давай, наверное, спать, меня от укола в сон клонит неимоверно.
-Ага, а сам философствует при этом. Еще меня ругает за это.
Он пытается встать, но не особо получается. Слишком уставший. Рука все еще горит.
-Подожди, - говорит она. - Тебе нельзя просто так лечь и заснуть. Давай еще посидим.
-Да ладно, - отвечает он. - Острой реакции же нет. Вряд ли уже теперь появится. Ну и не умру я от одного шершня.
-Кто тебя знает? Ты не можешь объективно оценивать ситуацию. Сядь.
-Жень…
-Сядь.
Он садится. Не сопротивляется. Даже удивительно.
Она меняет пакетик на новый. Снова холод, снова неприятно, но он не отстраняется.  Даже не морщится. Только закрывает глаза.
-Спасибо,-шепчет он.
Она не отвечает. Просто касается его, как бы проверяя “Ты здесь. Я здесь. Мы все еще - мы.”
Минут через пятнадцать он засыпает Она продолжает сидеть рядом. Прислушивается. В соседней комнате ворочается Саша. Потом тихо говорит:
-Мама…овца..
-Да, сынок, -улыбается она.
-Папа..овца…
-Ну ладно, так тоже можно, - уже смеется она.
Она снова плачет. Тихо. Без усилий сдерживать. Теперь она отчетливо понимает, почему когда-то в той книге было написано: «Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слёз». Теперь она знает. Все так. И пусть так и будет.
Глава 5. Что-то для нас. Если нет - станет нашим.
Утро. Он сидит за ноутбуком и напряженно смотрит на экран и  что-то печатает. Иногда потирает виски. Лоб горячее обычного. Отек остается - куда ему деться за ночь. Рука, хоть и не как вчера, но продолжает болеть, особенно если касаться укуса. Но он молчит. Надо сделать задание.
 Саша в песочнице рисует палочкой на песке. Хаотично, ничего осмысленного, ни кругов, ни линий, больше какие-то спирали. Ну ладно, ему так комфортно. Она готовит завтрак.
-Ты йогурт или яичницу будешь?-спрашивает она.
-Не знаю, - хмурится он и пожимает плечами. - Что-нибудь сделай, что проще. И кофе налей, пожалуйста.
-Ты уже работаешь так рано?
-Ага, как видишь. Срочный баг исправить надо.
-Я твой сленг, наверное, никогда не выучу. И что, прямо так срочно?
-Да. Не сделаю до обеда - в угол на горох поставят. Но вроде тут быстро.
Она подходит к нему. Смотрит на его руку.
-Ты как сейчас?
-Болит, но печатать можно. Ну и так состояние паршивое слегка, как лихорадит, как будто. И голова тяжелая. Но терпимо. Сейчас я все сделаю, потом поговорим, ладно?
Она трогает его лоб. Больше, чем просто тепло. Не жар, но точно не прохлада. Субфебрильная, но есть.
-Никит, только давай в героев играть не будем. Если до обеда станет хуже или не станет лучше, едем к доктору, окей?
-Жень, куда мы поедем?
-Посмотрим, что ближайшее.
-Да нормальная реакция.
-Никит, дай хотя бы укус сфотографирую, Алене отправлю, ну подруге моей. Она же врач. Пусть хотя бы она что-то скажет.
-Ладно. Фотографируй. Не отвлекай меня сейчас только, плиз.
-Отвлеку. Градусник возьми. Температуру измерь. Чтобы я все ей показала.
Он вздыхает, но берет градусник. Хотел выразиться неприлично, но промолчал. Градусник в подмышке, глаза прищурены, пальцы всё ещё бегают по клавиатуре, хотя движения замедлились. Через 10 минут достает.
-Ну что?
Он смотрит, морщится.
-37,2
-Дай, сама посмотрю.
Она берет градусник. Да, действительно не обманул.
-А хорошо держал?
-Женя, ты все видела.
-Ладно, вроде некритично. Но Алене пишу все равно.
Она выходит в сад, идет в беседку, открывает чат с подругой врачом. Пишет коротко, без лишнего накала.
“Никиту шершень укусил вчера. Укол сделала по схеме, что у меня была на случай аллергии, ты ее видела. Температура 37.2 сейчас. Отек сохраняется. Фото прилагаю. Что делать дальше?”
Прикрепляет фото укуса.
Примерно через десять минут получает ответ.
“Женя, привет! Наберу?”
Она решает позвонить сама.
-Да, Алена, привет!
-Привет, ну вы даёте! Это вчера случилось?
-Да, вечером поняли, что на чердаке гнездо с шершнями. Зная возможную Сашину реакцию, Никита решил не ждать.
-Дышит нормально, на лице отека нет?
-Нет, с этим нормально.
-Ну ребят, конечно, рискованно. А если бы не один укусил, а если куда-нибудь в лицо или шею? Он хоть как-то себя защитил?
-Да, маску взял в магазине специальную, в перчатках был. Но вот в запястье укусил, видимо, не все изолировал.
-Дозировку вчера не перепутала?
-Нет, все точно. Проверяла.
-Ну что тебе скажу, -голос Алёны становится мягче. - Это стандартная местная реакция. У кого-то сильнее, у кого-то слабее. Небольшое повышение температуры возможно. Главное, нет анафилактического шока. Сейчас - симптоматика, антигистаминные, включая местные, обезболивающие. Наблюдай. Если до завтра лучше не станет - к врачу все же идите. А так - пусть воду пьет больше и не утомляется. Пока все правильно сделали, молодец, что не теряешься. Пусть поправляется быстрее. И ему скажи, что он молодец, не каждый так решится. Хотя... больше так не делайте. Или готовьтесь к такому лучше.
-Спасибо,-шепчет она.-Спасибо, что ответила.
-Да ладно. Все свои. Если что, звони. Даже ночью.
Она завершает разговор. Сидит. Просто держит телефон. Экран гаснет. И приходит странное ощущение. Не радости и не покоя. Как будто бы какое-то освобождение.
“Как же хорошо, что есть нужные люди рядом. Даже если не рядом физически.” - думает она.
Она возвращается к нему и садится рядом.
-Алена, сказала, что не страшно. Давай сейчас таблетки выпей и будем наблюдать. Но если ты почувствуешь что-то не то, пожалуйста, не скрывай, не обманывай меня. Это не ерунда. Тогда - к врачу и без вариантов, хорошо?
Он смотрит, на неё с усталостью и облегчением.
-Ну слава Богу. А то потащила бы меня в клинику. Я тебя знаю.
-Никит, не смешно. Пообещай, что если хуже себя почувствуешь, скажешь сразу.
-Ну что мне, на крови поклясться?
-Никит....
-Ладно, шучу. Я уже закончил. Давайте уже завтракать. И лекарства дай.
-Ага, сейчас принесу. Сашу только из песочницы позову сейчас. Это может быть непросто.
-Давай я. Подышу немного заодно.
Он встает неуверенно, слегка покачиваясь, и идет в сад к песочнице. Садится рядом, смотрит на Сашины спирали. Саша не реагирует на него и продолжает выводить свои абстракции. Он берет палочку и рисует человечка.
-Саша, кто это?
-Дядя.
-Ну не знаю. Может быть, и тетя, - улыбается.-Давай вместе.
Берет руку Саши в свою. И начинает, проговаривая.
-Смотри, вот круг - это голова. Видишь? Что это?
-Круг.
-Теперь - овал. Это туловище. Что это?
-Овал.
-Молодец. Теперь. Палочка. Еще палочка. Что это будет?
-Ручки.
-Супер! Дай пять!
Подставляет ладонь здоровой руки. Саша шлепает по ней.
-А ножки сам нарисуешь? Давай, попробуй сам, - отпускает Сашину руку.
Саша снова беспорядочно начинает рисовать спирали. Палочка скользит по песку. Никакой связи с человечком, просто ритм, понятный только ему. Отец не настаивает. Сидит рядом и просто смотрит.
“Хоть бы когда-нибудь, но что-нибудь.” - думает он, и тут же в голову приходит другая, жестокая мысль, на которую нет ответа, но от которой сжимается горло. - “А если никогда ничего не будет? Если всегда будут, только спирали?”
-Вы что там так долго? - слышен из дома крик Евгении.
-Да, сейчас уже идем. Саша, идем завтракать.
-Нет.
-Ну я знаю, что ты умеешь “Нет” говорить. Но надо. Пошли. А потом пазл соберем, хочешь?
-Хочешь, - опять эхом.
Никита не поправляет. Для него это уже привычно. Главное, не “Нет”, и все друг друга понимают.
-Тогда идем.
-Нет, не хочешь…
Да что ж делать теперь? Только бы истерики не случилось.
-Саша, надо. Пойдем позавтракаем, соберем пазл. С чем хочешь? С Маугли или с Котом в сапогах?
-Котом в сапогах, - снова эхом отвечает Саша. Его не интересуют сказки, не интересуют сюжеты. Для него это просто картинки, какие-то фрагменты. А сейчас ему комфортно здесь и никуда не надо, даже завтракать.
-Ну пошли.
Берет сына за руку. Саша нехотя поднимается, но бурной реакции нет. Фух, пронесло на сей раз. Удалось договориться, кажется.
Они возвращаются. Женя уже все приготовила, для себя и Никиты кофе, для Саши какао, он его всегда пьет с удовольствием. Яичница с беконом и Сашина каша уже успели слегка подостыть.
-Господи, остынет же все, - она ставит чашку перед мужем и вопросительно смотрит на него. - Что вы там так долго делали?
-Рисовали. Дядю или тетю. Я сам не решил, кто это. Ну в общем кого-то.
-И Саша рисовал?
-Ну как мог. Ну и пусть. У него нет целостной картины в голове мне, кажется. Линии отдельно, круги отдельно, человечек отдельно.
-Ну так и есть, он мыслит фрагментарно. Мне говорила об этом одна из его педагогов. Не знаю, может быть, пытаться на ходу что-то придумывать и импровизировать. Пытаться вызывать в его голове какие-то образы.  Типа он круг нарисовал, закорючку подрисовали, типа яблоко получилось. Кстати, Саша, яблоко хочешь?
-Яблоко хочешь,-снова эхом отвечает Саша.
-А меня что не спрашиваешь? И я хочу, - добавляет Никита.
-Ну вот, что делать с этой эхолалией? Сколько ни бейся, а она есть. Ладно, я сейчас яблоки принесу.
А за окном светит солнце. В песочнице следы от палочек, спирали, один человечек и другой человечек без ног. И тишина. И никто не торопит. Ну относительно хотя бы. Ему все равно работать приходится. Слава Богу, с интернетом в этом доме повезло.
Она тем временем режет яблоко на кухне. Не идеально, одна долька ломается. Неважно. Этого достаточно, на вкус не повлияет. Кладет дольки на три блюдечка и приносит в гостиную.
Ставит блюдечко перед Сашей. И спрашивает у него, в надежде получить правильный ответ.
-Саша, сколько здесь кусочков?
-Один, два, три, четыре…
-Стоп. Где четыре? Давай еще раз вместе.
Берет указательный палец Саши и, показывая им на каждую дольку, начинает считать.
-Один, два, три. Видишь, здесь, три кусочка.
-Жень, - прерывает он её. - Давайте просто поедим. А то обещала яблоко, а сама в итоге занятие устраиваешь.
-Тут ты неправ, - слегка укоризненно смотрит на него она после небольшого замешательства. - В быту же тоже нужно учить его. Иначе, зачем ему все это. Он так и не поймет, зачем ему считать. Просто счет палочек - для него такая же абстракция, как для нас формула Бине Коши, особенно для меня. Или как она там называлась? Ты мне рассказывал, что в институте была у тебя формула с доказательством на восемь листов А4. Я правильно назвала её?
-Да. Именно она.
-И что ты из неё помнишь?
-Название помню, - улыбается он. - И только его. Ну и факт доказательства на восемь листов А4. Все! Удивительно, что ты помнишь, по моим рассказам.
Он замолкает. Смотрит на неё, потом на Сашу. Берет дольку яблока.
 -Ну потом как-нибудь. - добавляет он. - Обязательно. Давайте только сейчас без занятий. Просто спокойно поедим. Жень, ты мне таблетки, кстати не дала.
-А сам чего не взял?
-Ну дай, пожалуйста.
Она приносит ему таблетки и воду. Они продолжают завтракать. А за окном по прежнему солнце и только птицы нарушают долгожданную и какую-то по особому неповторимую тишину. Ту самую тишину, которую они заслужили вчера.
-Никит, - прерывает молчание Женя.
-Да?
-Ты что-то вчера про какой-то сундук говорил.
-Да, помню.
-Ну и что, энтузиазм не прошел?
-Конечно, нет. Только утоплю гнездо это в кипятке, будь оно неладно. И вместе посмотрим.
-Да иди ты на фиг со своим сундуком, делать мне нечего. Что тебя он вообще так интересует?
-Не знаю. Не могу объяснить. Но чувствую, что надо. Мне кажется, все не случайно. Может быть…Там что-то для нас, если нет - станет нашим.
-О Господи…
-Ну интересно мне.
-Ладно.
-Я только сейчас поработаю немного, вдруг что-то еще поломается. Ты Сашей займись пока, я ему пазл обещал, пособирайте. Да, и ведро с кипятком подготовь, плиз.
-О, какой ты благородный, дал слово - держишь. Почти сам. Думаешь, Саша помнит?
-Я не знаю. Ну а вдруг помнит? Ему тем более нельзя давать ложных обещаний. Фиг ты потом его чем замотивируешь.
-Ну тоже верно. Ладно, завтрак закончен. Саша, давай тарелочки соберем и отнесем на кухню. Помоги мне.
Саша продолжает сидеть, взгляд напряженный, но вполне осознанный.
-Саша, давай вместе…
-Печеньку, -выдает Саша.
Она вздрагивает.
“Нет, только не это и не сейчас. Я забыла эти его печенья, чем я дома мотивировала его есть кашу. Он, благодаря им, ест её быстро, научился так. Как же теперь ему объяснить?”
-Печеньку, - повторяет Саша. Голос ровный, но в нём уже звенит ожидание.
-Никит… Я идиотка. Я только сейчас поняла, что забыла дома на столе его печенья. Ну ту самую мотивацию к каше. К обеду и ужину другое, а вот здесь только это. Что теперь будет?
-Блин, Жень… Ну не знаю, давай попробуем объяснить и пообещать позже. Ну или другое предложить.
Она наклоняется ближе к Саше, берет его за руку и пытается смотреть ему в глаза. Он снова их отводит.
-Саша, - начинает она. - Так получилось. Сейчас печений нет. Закончились. Но я обязательно их куплю. А сейчас…банан хочешь?
-Не хочешь! - вскрикивает Саша. - Печеньку!
-Саша, но нет их! - Женя тоже повышает голос, срываясь на тон, который она сама боится. - Что хочешь вместо, банан, яблоко еще?
-Печеньку!!!
-По ходу, моря крови не миновать, - тихо говорит Никита без юмора и с констатацией.
-Саша! - резко сказала Женя. - Сейчас никаких печений. Мы собираем тарелочки и относим их на кухню. Давай руку.
-Не хочешь!!! - продолжает кричать Саша.
Истерика. Не каприз. Слом. Женя резко берет Сашу за руку, чтобы он встал. Саша пытается оттолкнуть её. Взмах руки — и её волосы оказываются в его кулаке. Рывок.
-Ай…- резко вскрикивает она.
В эту же секунду зубы впиваются в предплечье. Рефлекторно она отдёргивает руку. Клок волос остаётся в его пальцах. Он уже тянется к ней снова, рычит, бьёт ногами по полу.  Никита резко срывается и пытает его схватить, но Саша сильный, даже в свои шесть лет. Он отпихивает его и хватает обеими руками Женю за кисть. Никита обхватывает его так, чтобы руки оказались не свободны. Не сжимает, не душит, просто фиксирует. Только голова и рот, с попыткой укусить и ногами пытается пинаться.
-Ай… Вы оба, что ли совсем? Вы мне ноготь нарощенный оторвали. Блин, больно!
Никита слышит, но до конца не понимает. Он пытается увести сопротивляющегося Сашу. А это непросто, он кричит, вырывается и пытается укусить его. Но Никита держит его крепко.
“Только бы меня не укусил поверх шершня. Как-то совсем тяжко будет.”
-Саша, не ори! - рявкает Никита. - Сейчас по жопе дам.
Саша замер и замолчал.
“Зачем я так? Я же не собирался. И не делал этого никогда. И она тоже, наверное. Хотя в такие моменты... Да и вряд ли он понял, о чем я. Просто моего крика испугался. Господи, как же сложно все это. ”.
Заводит его в его комнату. Саша стоит. Не кусается, не дерется. Лицо мокрое от слез. От всхлипов содрогается. Никита не присаживается к нему, просто наклоняется.
-Сиди здесь!
Ждет, пока он хоть немного успокоится. И возвращается к ней. Она сидит за столом, закрыв лицо руками, плечи дрожат от слёз. С мизинца левой руки свисает оторванный ноготь, кончик пальца алый от крови. Он подходит к ней, не зная, что сказать или спросить.
-Я увел его в его комнату. Вроде тихо.
Она не отвечает.
“Сколько же может это продолжаться. Я его носила, рожала, кормила, не спала ночами, занимаюсь с ним, лечу, пытаюсь как-то его вытянуть. И что? Чтобы ходить покусанная, без волос, без ногтя.”
- Жень…
-Да отвали ты от меня!
-А я тут причем? Это я тебя укусил? Я вот увел его, я пытался что-то сделать. Ты зачем вообще эти ногти нарастила сюда? Кого тут очаровывать собралась?
Она поднимает теперь уже свое мокрое и красное от слез лицо на него. Глаза полны злобы и горечи, все это смешано в один плотный ком.
-А я хоть на что-то в этой жизни имею права? Я что, уже не женщина? Я себя этими ногтями уже порадовать не могу? Я постоянно хожу по этим занятиям, выслушиваю очень “оптимистичные” прогнозы. Ты уходишь в свою работу и тебе классно там, а я в этом всем постоянно.
-Мне классно?
-Да. Тебе! Не мне же. Ты хоть раз задумывался о том, что я чувствую? Как я устаю? Как я все время балансирую между его стабильностью и вот этим? Думаешь, порисовал с ним человечка в песочнице и все уже, молодец?
-Зачем ты вообще эти печенья придумала?
-Да а как мне нужно было научить его есть эту кашу?
-Да я то откуда знаю? Она ему сдалась вообще эта каша? Другое на завтрак ничего придумать не смогла?
-Конечно, ты же у нас программист крутой такой, умный. Это я дура такая, с кашей разобраться не могу. И вообще, дура, ты вчера правильно сказал. Только у тебя ни в голове, ни в жопе не укладывается, как его учить самым элементарным вещам. Сам же сказал “я откуда знаю.”
-Все верно, Жень. Ты права на все двести. У меня ничего нет, ни там, ни там. И я ни хрена не сделал для вас.
Он замолкает.
“Блин, я не знаю, сказать ей об этом или нет. Но сколько можно уже молчать и делать вид, что так и надо?”
Он молчит. Тяжело дышит. Сглатывает. У него увлажняются глаза.
-Жень, а помнишь, что у меня была почти написана диссертация, что я преподавал в универе, что меня звали “Никита Андреевич”, что я лекции читал и чувствовал себя на своём месте? А потом все это бросил, потому что резко стали нужны деньги, когда выяснилось, что с Сашей что-то не так. И сижу теперь над этими кодами. Зашибись, как классно.
Она смотрит на него широко открытыми глазами. Непонятно, что в них. Обида?  Удивление? Смущение? Вина?
“Блин, зачем я это сказал вслух.? Это же был все таки мой выбор. А если она сейчас психанет?”
-А что, я по твоему не отказалась от карьеры?
-А я?
-Опять ты меришься…
-Стоп, - перебил он её. - Ты вчера за что извинялась?
-Вот как? - громко говорит она. - Тогда я забираю свои слова обратно.
-А… Вот оно что. - с усмешкой говорит он. - Тогда я…
Он замолкает.
“Стоп. Кто-то же в истории должен быть взрослым. Видимо, кроме меня, некому.”
-А я не отказываюсь от своих.
Она замирает.
“Ого, неожиданно как. Я думала, он скажет, что тоже забирает. Но он по прежнему не понимает ничего. Мне претензии выставил за ногти и за печенья.”
-А я тебя не прощаю, - холодно заявляет она.
Он секунду молчит.
“Ну что ж, её право…”
-Ну и не прощай, если так решила.
Они оба молчат.
“Господи, правда, зачем я с ним так? Я думала, он выбрал работу. А он выбрал нас.”
“Зря я ей про это сказал. Очень зря. Она теперь будет думать об этом. Да даже сейчас выпендривается с этим непрощением, наверняка, из-за этого. Ведь так проще. Держал бы это в себе. Блин, она стоит со своим окровавленным пальцем, а я тут выясняю что-то…”
Он выходит. Она остается одна. В голове куча мыслей.
“Ну все, я его, конечно, сильно обидела сейчас. Отказалась от вчерашних извинений, а он - нет. Унизила его тем, что сказала, что не прощаю. Но он меня сейчас оставил здесь сейчас одну с ногтем, с укусом. Да, и с выдранными волосами.”
Он возвращается. В руках ножницы, перекись, пластырь и охлаждающий пакет уже разбитый.
-Отрежь ноготь. Что на него смотреть теперь? Тебе помочь?
-Я сама, спасибо.
-Как скажешь.
Она обреченно берет ножницы, пытается аккуратно срезать ноготь, висящий на куске кожи. Больно все равно. И перекись печет сильно, хотя обычно нет. Но тут и ранка посерьезнее. Она морщится, сжимает зубы.
-Блин, я конечно, представляю, если бы мне так оторвали. Свой то цел, покажи?
Она показывает ему руку. Родной ноготь тоже частично оторван. Он прикрывает ладонью глаза.
-Звездец…
-Согласна.
-А с укусом что? - берет её руку. Там большое красное и уже с синевой пятно со следами зубов и небольшой кровоподтек. - Блин, это… Я даже не знаю, что сказать.
-Так всегда.
-Да я знаю. Сама обработаешь? Или помочь все же?
-Я все сделаю.
-Хорошо. Палец заклей. А я пошёл.
-Куда? Ты же работать собирался.
-За печеньками.
-Никит…
-Что?
Она молчит. Сглатывает.
-У тебя сигарет нет?
Он вздрагивает.
-Чего у меня нет?
-Да я знаю, что ты куришь втихаря. Я тоже хочу сейчас.
У него нервный смех.
“Вот он, момент истины. Мне всегда было интересно, в какой момент кто-то из нас спалится явно и как это будет выглядеть. Ну ладно.”
-Да я про тебя то же самое знаю.
-Ну я так, балуюсь.
-Считай, что я тоже. Вот как мы друг от друга прячемся и друг друга бережем. В плохом смысле.
-Ну так есть?
-Сейчас нет, - отвечает он и, помолчав несколько секунд спокойно добавляет. -  Но вообще, Жень, я бы не хотел, чтоб ты курила. Не потому что я такой правильный, тут сам отказаться не могу из-за всех этих нервов. Но мы так и не можем выяснить, что у тебя со здоровьем, тоже ведь проблемы есть, Алена же тебе эти уколы не из садизма назначает. Сейчас куплю, но одну-две только дам тебе, поняла? Без обид.
-Ладно.
-И это… Может все-таки простишь?
-Никит… Я ж это так сказала. По глупости.
-Ну окей. А то так умру непрощённым.
-Ну прекрати.
-Ладно. Иди к ребенку. Я быстро. И потом займись им основательно, мне, правда, поработать надо будет.
Он уже стоит в дверях, чтобы выйти.
-Никит…
-Ну что еще?
-Никит. Я… Я забираю назад не вчерашние слова. А сегодняшние.
Он молчит. Улыбается. Посылает ей в воздух поцелуй.

Глава 6. С сигаретой, которую я не закурю при тебе.
Он возвращается. В руках пакет. В пакете печенья. Разные. Одни для Саши. Другие - для неё. Он помнит, какие она любит. Две пачки сигарет. Одна новая, вскрытая. Другая - его старая, слегка помятая, там всего две. От пальцев тянет дымом.
Она сидит за столом. Глаза опущены. На руке огромное пятно. Пока еще не совсем синее. Саша в своей комнате, тихо шуршит пазлом.
Он ставит пакет на стол и ничего не говорит. Открывает ноутбук. Проверяет рабочие письма.
-Ты курил? - спрашивает она.
Не резко. Не с обвинением. Пусть просто скажет.
Он замирает. Смотрит на свои пальцы. Слегка улыбается. Без оправданий:
-А как ты думаешь?
Она кивает. Без осуждения.
“Он тоже выживает, как может. И цепляется за что-то.”
Он молча достает помятую пачку с двумя сигаретами и отдаёт ей.
-Держи. Если поможет. Но немного. Ты помнишь, о чем мы договаривались. Я не хочу, чтобы ты была правильной, сильной, вкусно пахла и прочее. Я хочу, чтобы ты была жива. Меня самого тошнит от этих правильных мальчиков спортсменов. Не про это речь. Просто мне нужны твои здоровье и жизнь. Ты меня понимаешь?
-Да. Спасибо. Саша там пазлом занят. Я отойду. Не хочу при тебе.
-Я понял. Пока поработаю. Не торопись.
Она выходит. Садится на скамейку. Закуривает не сразу. Смотрит на песочницу. на спирали, на человечка без ног. Потом зажигает сигарету. Достаёт зажигалку. Щелчок. Затягивается глубоко. Как будто это не дым, а воздух после ныряния.
Он стоит у окна и смотрит. Потом отворачивается. Садится за ноутбук. Не хочет, чтобы она заметила, как будто он подсматривает.
“Что же это такое… Я знал, что будет тяжело, но чтобы именно так…Что мы будем по разные стороны стекла, а я смотреть, как она цепляется за дым, потому что больше не за что.
Я курил по дороге. Не одну. Две. Третью потушил почти у дома. Да, я тоже не выдерживаю. Внутри все давит. И это не снять ничем, ни работой, ни сексом, которого все равно по сути нет, ни тем, что я выговорил все, что копилось.
Но… Сейчас я понимаю, что, если я начну курить при ней, это будет… звездец. Потому что каждый раз, когда я буду доставать сигарету, она будет тоже хотеть, чувствовать себя слабой, просить меня, сдаваться. А я не хочу так. Ей нельзя. На ней много всего. Это я могу уйти типа поговорить по работе. Сказать - мне надо. А она нет. Пусть курит одна. И мало. Только когда совсем невыносимо. А я при ней - нет. Даже если сам задыхаться буду.”
Он продолжает смотреть письма. Видит письмо от руководителя. Что там?
“Никита, ты супер! Вовремя пофиксил баг. Спас проект. Спасибо. Премию гарантирую. Предлагаю в пятницу вечером выбраться командой попить пива.”
Он улыбается. Ну хоть что-то хорошее за сегодня. Да и премия не лишней будет. Пишет ответ.
“Супер, стараюсь. За предложение спасибо. И за премию тоже. Но не смогу. Я далеко. У меня тут свои…дела.”
Улыбается еще раз. Свои дела - это теперь: печеньки, сигареты, овцы, шершни, уколы, человеческие укусы и женщина, которая курит в саду, потому что ей надо отдохнуть от жизни.
Тем временем она сидит на скамейке. Пепел падает на песок. Она смотрит на песочницу, на спирали, на человечка без ног.
“Я же обещала забрать свои слова обратно. Но все равно чувствую себя не так. Он ушел за этими печеньями. Не сказал: “Иди разбирайся сама”. Нет, понятно, что он шел не только за ними, а еще чтобы покурить, но все равно. А что я?  Я упрекнула. Я кричала. Говорила. что он выбрал работу. А он бросил то, что было важно для него. Он любил это. Его уважали студенты. Я видела, как он готовился к своим лекциям, делал задания для практик. И он отказался от этого.  Ради меня. Ради Саши. А я с ним так, как будто он предатель.
Да, и с этими ногтями. Понятно, что для меня это красиво. Хоть что-то необычное в этом сплошном дне сурка. Мне так нравится. Я думала, что ему тоже. Хотела, чтобы он посмотрел и оценил. Но я превратила это в войну. Из-за какой-то фигни получился повод для большой ссоры.
А потом он вернулся с ножницами, с перекисью, с пластырями и прочим. Он не сказал, что я сама виновата. Он спросил, нужна ли мне помощь. А я отказалась. Потому что, гордая. Привыкла сама. Как будто, если я покажу, что я сама, я стану сильнее.
А он… Сказал, Что бросил диссертацию. Что был Никита Андреевич. Что он читал лекции. Что это была его жизнь. А теперь - коды. Видимо, в которых он чувствует себя безликим.
И я молчала. Смотрела, как все рушилось. Думала, он выбрал работу. Хотя… не думала. Хотела, так думать, наверное. Так удобнее. А он выбирал нас. Годами. Молча.
А я… Я отняла у него даже право на горечь. Когда он сказал “Я ни хрена для вас не сделал”, я должна была сказать “Ты сделал всё”. Но я начала мериться болью. Как будто, любовь - это конкурс на страдание.
Я сказала, что не прощу его. А он не отказался от своих слов. Да, я потом сказала, что это было по глупости. Да,  я потом забрала свои сегодняшние слова назад, а не вчерашние Но все равно…Я как будто подвела. Я как будто ударила по тому, кто протянул руку.
А теперь. Он в доме. Стоит у окна. Хотя уже не стоит, наверное. Не осуждает. Дал мне эти сигареты. Потому что, это было мне нужно. Но при этом он сделал ограничение, потому что он заботится. Ему не нужно, чтобы я была правильной, ему нужно, чтобы я была жива.
А я… Я ухожу, чтобы он не видел, как я курю. Даже не знаю, почему. То ли стесняюсь, то ли его соблазнять не хочу. Он и так на грани. Его и так вчера шершень укусил, даже боюсь представить, как это. И он еще пытается работать сегодня. И еще за печеньями ходил. Ну и хрен с ним, за сигаретами тоже. А я… просто сижу и курю. И совесть грызет ешё хуже, чем Саша.
А ведь я люблю его. Несмотря на все это. Во всех этих ссорах. Во всем, что мы друг другу говорим и о чем мы молчим. И именно сейчас это хуже некуда, он делает все, а я только могу ранить его.”
Она тушит сигарету. Сидит еще немного.
“Что мне делать теперь? Что я могу ему сказать? Говорить опять “Прости” уже смешно. Я уже извинялась. И ни к чему это не привело. Я сама с этим не справилась. Забрала свои слова обратно, потом еще раз забрала. Ну правда, овца, по другому не скажешь. Саша очень правильно сказал это слово. Ладно. Надо идти. Ситуация покажет, что сказать.”
Она возвращается. Он сидит за ноутбуком. Саша в соседней комнате по прежнему занят пазлами. Она идет на кухню. Наливает себе воды. Пьет. Руки дрожат. От холода. От мыслей. От сигареты.
Он не смотрит на неё. Пытается сосредоточиться на рабочих письмах, но строки перед глазами - просто строки. Она подходит к нему. Садится рядом.
-Ты в порядке? - спрашивает он.
-Да.
“Я ничего не могу ему сказать сейчас А наверное, нужно. Но не могу.”
Она берет его руку. Осматривает укус. Отек еще не полностью спал, но явно лучше, чем было. Он не сопротивляется, но напрягается. Она наклоняется. И целует  его руку. Поверх укуса. Долго. Тихо. Как будто хочет вдохнуть его боль и, может быть, забрать её.
-Жень…
Она молчит. Не реагирует. Продолжает целовать. Потом прижимается щекой к его запястью.
-Жень, что ты делаешь? -срывается голос у него.
-Никита, я не знаю как и что сказать, - шепчет она.- Но мне очень плохо от того, что я говорила сегодня. Я не знаю, что ты сам об этом думаешь. Может быть, ничего. Но я думаю об этом. Ты отказался от много. А мне проще было это не заметить. Хотя я все понимаю.
Он закрывает глаза.
“Господи, зачем я ей это выложил? Я хотел, чтобы она просто поняла, а не чтобы чувствовала вину. А теперь что? Как ей объяснить?”
-Жень… Прекрати.
-Никит… Просто скажи, что все нормально. Что ты не злишься. И вообще…
“Ну как сказать? Я не могу врать. Но надо это закончить  как-то. Хотя бы сейчас.”
-Жень… Все. Успокойся. Я не сержусь.
Она не отрывает щеки от его руки.
-Ну скажи еще что-нибудь.
-Ну ты же знаешь, что я не мастер говорить. Перестань. Давай не сейчас.
-Никит…
-Что?
-Ну прости, ну я не знаю, как сказать тебе это. Ну пожалуйста.
-Ты уже вчера извинялась.
-А потом снова сорвалась.
“Блин, как мне это прекратить. Не готов я сейчас. Но ей плохо. Я вижу.”
Он берет её руку с пластырем на мизинце. Неловко целует пальцы.
-Жень… Все нормально. Я тоже неидеальный.
-Что я могу для тебя сделать?
-Давай потом.
Он смотрит на неё. Его давно так не спрашивали. Вопрос не “Что тебе нужно?”, а “Что я могу для тебя сделать?”.
-Жень, - начинает он и останавливается. Держит её руку. С пластырем. С укусом Саши. -Я не знаю. Я не хочу ничего особенного. Ни обещаний. Ни красивых слов. Просто…чтобы ты видела меня. Не просто как того, кто работает, держится и выживает. А как мужа. Как того, которому тоже тяжело. Кто тоже боится чего-то. Кто хочет, чтобы его тоже заметили.
Она молчит. Смотрит в пол. Потом на него. Глаза полны слез.
-Я вижу тебя.-шепчет она. - Сейчас. Я вижу. Твой укус. Твою руку. Твою работу. Твою диссертацию. Твои лекции. Твоих студентов. Твой молчаливый  выбор. Я видела это раньше. Но не понимала это до конца. И мне…сейчас плохо от этого.
Он ничего не может ответить. Только кивает.
“Плохо, что она чувствует себя себя виноватой. Но мне важно было это услышать. Спасибо, Жень, что сказала. Даже, если я не скажу это вслух. Теперь мне надо как-то её успокоить”
Он осторожно целует её руку поверх укуса Саши.
-Все хорошо, Жень. Смотри, мы с тобой оба покусанные. Один-один.
-О да, - смеется она. - Семья.
-Ну а чего, все так. Я шершнем, ты сыном.
-И мужем, - усмехается она.
-Что?
-Нет, ничего, - улыбается она. – Мы с тобой одинаковые.
Он молчит. Смотрит на неё.
-Что там Саша насобирал, пойдем посмотрим. Я же ему обещал. А ты знаешь, что будет, если нарушить обещание.
-Будет море крови.
-Вот именно. А мне испытаний на сегодня хватит. Думаю,тебе тоже.
-Это точно. Пойдем.
Они заходят в комнату к Саше. Он сидит за столом. Перед ним уже собранный пазл. Не Кот  в сапогах. А Маугли. С Багирой.
-Ого! - подходит к нему Женя. - Все собрал сам. Саша, какой ты молодец! А кто тут есть? Кто это? - она указывает на пантеру.
-Кошка, - отвечает Саша.
-Ну можно и так сказать. А это.кто?
Она показывает на Маугли. Что скажет? Он вообще пока не понимает, где мальчик, а где девочка. Что в этот раз будет?
-Мальчик… В памперсах.
Тишина. Они оба замирают на секунду. Потом срываются в громкий, нервный, но такой нужный смех.
-Блин, Жень, -давится он, вытирая выступившие слёзы. - Это гениально. Еще круче овцы.
-Да.
-Ну правда, а за что эту его набедренную повязку можно принять? - говорит он, смеясь уже тише. - Саша, ну ты красавчик.
-Может быть, он думает, что все мальчики в памперсах ходят, - говорит она. - У нас же так было.
-Ну слава Богу, сейчас не так. Еще бы про печеньки не забывать, вообще жизнь удастся, - дразнит он.
-Да прекрати уже, - она кидает в него мягкого зайца, Сашину игрушку. - Я и так этот день буду долго помнить.
Он замолкает, улыбка сходит с лица.
-Ладно, прости, - тихо говорит он.
Потом молчит. Потом снова срывается в смех.
-Что такое? - спрашивает она.
Он не говорит. Продолжает смеяться. Снова до слез.
-Да ну тебя. Давай говори уже.
-Слушай, Жень,- говорит он, вытирая глаза. - Нет, я не могу, это очень смешно. Я придумал, как отучить его кусаться. Точнее… показать, что это плохо.
-Ну?
-Я придумал, - продолжает смеяться он. - Я придумал.
-Ну блин, давай уже.
-Звездец я придумал, - он перестает смеяться.
-Говори.
-Короче, давай я тебя кусать буду, ты будешь плакать, а я потом извиняться. Можешь мне даже по жопе давать.
-Ты придурок.
-Я знаю. Еще чудак на четырнадцатую букву алфавита, - усмехается он. - Я знаю, как ты всегда сдерживаешься, чтобы это не сказать. Можем, кстати, ролями меняться.
-Я тебе и так бы надавала, - говорит она и тоже уже смеётся.
-Ну попробуй, - улыбается  он. - Только без игрушек. Это же Сашин заяц.
-Да я понимаю.
Тишина. Они смотрят на пазл. На пантеру. На Маугли. На Сашу, который водит пальцем по пазлу, словно проверяя, все ли на месте.
-Слушай, - говорит она. - А в этом что-то есть.
-В чем?
-Ну в том, что ты придумал.
-Ты серьезно?
-Да. А почему бы и нет. Саша ведь не понимает абстрактно, что больно. Мы можем показать. Если покажем, что когда кусают, плакать хочется? Что это обидно? Что потом надо просить прощения?
Он смотрит на неё. В глазах удивление. Она не отвергает его безумную идею. Видит в ней смысл.
-Ты хочешь, чтобы я тебя укусил? - спрашивает он.
-Нет, конечно.
-Ага, а потом скажешь, что я сам предложил.
-Я хочу, чтобы мы ему показали. Как театр. Не по-настоящему. Без реальных укусов. Ты говоришь “Смотри, Саша, вот так делать нельзя. Папа кусает маму, маме больно, она плачет. А потом папа сказал “Извини””.
-И получил по жопе,- добавляет он.
-Папа - обязательно.
-Блин, - смеётся он. - А ведь может сработать.
-Может.
-Только давай без настоящих укусов.
-Без.
-И без настоящих слез.
-Обойдемся.
-И без настоящего физического воздействия.
-А вот это не обещаю.
Он улыбается. Смотрит на неё, не как на мать. Не как, на жену. А как на человека, с которым можно дурачиться и выглядеть смешно и глупо - и не бояться, что осудят.
-Вот видишь, как все весело закончилось. А между тем, я это чертово гнездо, наверное, сегодня так и не утоплю. Кипяток остыл же раз двадцать. Надо заново кипятить. Зажги огонь, плиз. Я пока почту проверю по работе.
-Никит, ты уверен, что тебе надо сегодня идти туда? Вдруг там кто-то еще остался. И тебя опять укусят на старые дрожжи?
Он замирает. Да, не хотелось бы. Но и не придется, наверное.
-Ну ты же вчера не растерялась, сегодня, значит еще быстрее получится, - усмехается он, но потом добавляет. - Не думаю, не должно. Они уже мертвые, мне кажется. Да и я уже более подготовленный. Не волнуйся. Так же оденусь, постараюсь все изолировать.
-Никит, может не надо? Кто его знает, какая реакция может быть в этот раз.
-Жень, утопить его надо по любому. Ради чего все это было? И я говорю тебе: с большой вероятностью, там все нормально. А на  крайний случай… у меня есть ты. Я и вчера знал, что ты есть. Поэтому и пошел.
“У него есть я. Давно он так не рассуждал. Давно я этого не слышала.”
-Ты… правда так думаешь?
-Да.
-Хорошо. Я пошла греть воду.
Она уходит на кухню. Ставит чайник. Неизвестно, в который раз по счету. Слушает, как начинает шуметь вода. Белый легкий пар, как чье-то дыхание.
Он проверяет, все ли у него есть из защиты. Маска. Перчатки. Куртка. Все на месте. Но дай Бог, чтобы сегодня не пригодилось. Он заглядывает в ноутбук и смотрит еще раз письма и свои задачи. Пока ничего нового. Ну и прекрасно. Смотрит на свою пачку сигарет. Не открывает. Не сейчас. Потом. Под какой-нибудь уважительной причиной.
Он подходит к ней. Молчит. Словно ждет чего-то. Потом просто шепчет.
-Я готов.
-А я еще нет. Точнее, кипяток еще нет.
-Разве? Смотри, какие клубы пара.
-Я не знаю. Никит, давай вместе. Ну ты же сам говоришь, что маловероятно, что там кто-то остался.
-Жень, нет. Да маловероятно. Но полпроцента - тоже вероятность. А на тебе никакой защиты. Вначале будет утоплено гнездо. А потом мы вместе туда пойдем. Окей?
-И что же мне делать?
-Ничего. Просто ждать меня здесь. Или я сам тебя позову, когда пойму, что можно.
-Обещаешь?
-Ага.
-Как Саше пазл?
-Почти. Только тут без памперсов.
Её губы дрогнули в подобии улыбки. Но только на секунду.
-Никит… А можно я все таки хотя бы рядом стоять буду?
Он прикрывает глаза и качает головой.
-А потом мы что-то от Саши хотим. Чтобы он понимал слово “Нет”. Видимо, ему есть, в кого не понимать.
Она не отвечает. Продолжает смотреть на чайник. Видимо, уже пора. А то опять кипяток остынет.
-Никит... Я ненавижу это чувство.
-Какое?
-Что я ничего не могу сделать. Что ты там один. А я должна сидеть здесь и ждать. И ничего не делать. И никак не помочь тебе и не защитить.
“О Господи…Только не хватало, чтобы меня, взрослого дяденьку, защищала женщина, которая сама непонятно, на каком свете сейчас”.
Он кладет руки ей на плечи. Несколько секунд внимательно смотрит ей в глаза.
-Жень, - начинает он. - Ну как “ничего”? А как бы я вчера? Разве ты не помогла мне? Да, я умею колоть, могу и сам себе. Но вряд ли я вчера, с этим отеком, растущим на глазах, на стрессе сориентировался бы. Вообще было не до того. А если бы пошло хуже? Если бы правда врач потребовался? Разве не ты бы позаботилась об этом? Поэтому оставайся здесь. Ты должна быть здесь и в безопасности. Это самое важное, что ты можешь для меня сделать. Ждать. И быть готовой. Поняла?
Она кивает.
“Как же я хочу, чтобы он меня сейчас поцеловал в лоб. Я бы почувствовала себя защищенной. Но блин, он не догадается. А я стесняюсь попросить.”
-Все. Давай чайник.
Он отводит взгляд. Не может больше смотреть ей в глаза. Потому что, если продолжит - скажет что-то лишнее. Или сделает то, чего боится. Или сломается.
Она молча берет чайник, наливает воду в ведро. Теперь уже пар над ведром.  Он тем временем надевает маску, перчатки, куртку, проверяет манжеты, воротник - не осталось ли открытых мест.
-Все. Я иду. Все будет быстро.
-Хорошо. Я жду тебя здесь. С печеньками. С лекарствами. И с сигаретой, которую не закурю при тебе.
Он улыбается. Выходит. Идет на чердак. Туда, где пыль, туда где шершневое гнездо. И сундук, где, может быть, есть что-то для них.

Глава 7. Спасибо, что не сказала “заколебал”
Он наверху. Она садится за стол. Саша бегает рядом и выстраивает мягкие игрушки в ряд: зайца, мишку, слона, еще зайца, потом овцу. Опять овца, везде овца. Выстраивает ни по росту, ни по смыслу. По какому-то своему известному только ему порядку. Ничего нового. Один из вариантов его стереотипного поведения. Что бы это ни значило, Саша не расскажет. Ну и ладно, главное ему это комфортно.
Смотрит на мятую пачку, в которой осталась одна сигарета. На свою зажигалку. Берет их в руки. Может, выйти в сад? Саша пусть в песочнице посидит, а она на скамейке? Дым в легкие. Тишина в голову. А если она Никите будет нужна? Если он крикнет? Если что-то пойдет не так? Если шершни не погибли? Нет. Нужно просто ждать.
И время медленно идёт. Что там с ним? Пойти что ли к нему? Но нет, он же сказал - ждать. Хоть бы маякнул как-нибудь. Остаётся только считать время.
Потом шаги. Тяжелые. Неторопливые. Ну вот, сейчас все станет на свои места.
И вот он здесь. Без маски. Без перчаток. Со шрамом от укуса. С усталым лицом, но с облегчением в глазах.
-Все! Готово! - говорит. - Гнездо утоплено. Никто не выжил. Теперь безопасно.
Она встает. Не сразу. Подходит к нему. Смотрит ему в глаза. Потом на руки.
-Ты в порядке?
-Более чем! Отек спадает. Голова уже ясная. И…Я  не курил. Не потому, что не хотел. А потому, что знал, что ты ждала здесь. И не стала.
Она кивает. Глаза блестят.
-А сейчас хочешь? - она снова берет эту мятую пачку.
-Хочу. Но давай - нет. Поверь, еще поводов много будет. И я тоже не буду это делать при тебе.
-Почему?
-Да просто. Сейчас мы справились. И мы молодцы.
Он молчит. Потом продолжает.
-Но… Если тебе, конечно, прямо очень надо, можешь идти. Я не буду смотреть. Ругаться тоже не буду, я сам в этом вопросе далек до идеала. Но ты помнишь, о чем мы договаривались. Это твой лимит. Больше я тебе сегодня точно не дам. Помнишь, без обид.
Она замирает.
“Он не осуждает. Не учит. Не наказывает. Он просто напоминает. И он реально заботится.”
-Помню, - шепчет она. - Не пойду. Подожду. Хотя бы сегодня.
Он смотрит на неё усталыми, но светлыми глазами. Кивает.
К ним подходит Саша. И ставит овцу между ними на пол. Как будто ставит точку. Что мир провозглашен.
-А овца снова в деле, - смеётся Никита.
-Всегда была. И теперь, видимо будет.
-Ну чего, идем смотреть, что в сундуке?
-Заколебал ты своим сундуком, честно. Хватит уже подвигов на сегодня. Ну или вечером, если тебе уж невмоготу. А сейчас давайте обедать. А потом чай с печеньками. Кстати, спасибо, что принес мои любимые. Я видела.
Она встает на цыпочки и легко целует его в щеку.
-Это просто печенья. - улыбается он.
-Ну не совсем.
-У тебя на обед для Саши все мотивашки есть?
-Никит. Ну мог бы не говорить об этом. Ты как упрекаешь меня за утро.
-Нет. Я просто спросил.
-Кстати. Можешь все-таки мне объяснить, зачем тебе тот сундук так сдался?
Он молчит. Неловко улыбается. Смущенно смотрит в пол. Потом начинает.
-Не знаю, Жень. Я, когда его в первый раз увидел, историю одну вспомнил. Это было еще в те времена, когда казалось, что все хорошо. Когда Саше не было еще года, и мы и представить себе не могли, что ждет нас. У меня тогда один студент принес на пары старинную шкатулку, ну чтобы друзьям показать. Я невольно заинтересовался тоже. Спросил его. Он сказал, что это шкатулка его бабушки, а там какие-то письма. Но он не хочет их читать и смотреть. Будто-то бы боится чего-то узнать. Я тогда не понял, в чем проблема. Но… почему-то вспомнил это сейчас.
Он проводит пальцем по столу.
-Смесь какая-то. И ностальгия по прошлому. И страх перед будущим. И много вопросов без ответов. И этот сундук стоит… как немой укор. Ну вообщем, я ничего не понимаю. Но посмотреть хочу.
Она слушает его внимательно. Не до конца понимая. Но чувствует одно - он ищет смысл. Хоть в чем-то. Хоть в каких-то знаках. Хоть в каком-то старом сундуке. Это не банальное любопытство. Не ребячество. Что-то большее. А как бы она сама хотела получить хоть какой-то знак. От кого или чего угодно. Лишь бы понять, что они не одни.
-А ты, - спрашивает она. - Ты бы открыл эту шкатулку, если бы она была твоя? Ну ту, что у студента.
Он задумывается. Вздыхает.
-Не знаю. Может, у него были причины бояться. Возможно, правда была такой, что её лучше не знать. Либо иные обстоятельства. Но здесь…, я не думаю, что что-то может изменить нашу и без того сложную жизнь в худшую сторону. В конце концов, здесь же не наши предки. Возможно, и нет ничего полезного. Но, если там что-то для тех, кто придёт после? Что кто-то оставил свой след, чтобы кто-то другой не чувствовал себя одиноким? Может быть, я сам смог бы оставить что-то взамен?
Она молчит.
“А может, он и прав. Может быть, именно такие вещи и помогают выживать. Я все равно до конца не понимаю. Но посмотрим вместе. В конце концов, ничего не теряем.”
-Давай вечером. А сейчас обедать и чай.
Он кивает.
-Хорошо. Спасибо, что не сказала “заколебал”
Она улыбается.
-А тебе, что рассказал. А не просто - “мне интересно”.

Глава 8. Господи, если Ты есть… Господи, если Ты слышишь
Вечер. Саша спит. Перед ними две чашки с недопитым чаем. Печенья съедены. Не Сашины, её. Он встает из-за стола.
-Я иду. Ты со мной?
Она молчит. Днем она собиралась идти с ним. А сейчас уже не готова. Вряд ли там что-то нужное им. Скорее всего, чей-то старый хлам. И не надо искать ни в чем сакральные знаки. Но пусть он идет, если ему так нужно.
-Никит… Мне не очень хочется, честно. Я устала за сегодня. Но если тебе так это важно, иди. Может, найдешь что-то. Или убедишься, что там ничего нет. Кстати, а что ты днем не посмотрел?
-Я хотел вместе. Но давай один схожу. Просто посмотрю.
-Иди. Я здесь. Если что, зови.
-Хорошо.
Он уходит. Она остается. До конца все пройдет равно не понимает, зачем ему это. Но пусть идет. Пусть ищет смысл. Там, где его, скорее всего, нет.
“Господи, где бы мне найти этот смысл? В чем? Зачем? Почему так? Почему я плачу каждый Сашин день рождения вместо того, чтобы радоваться? Почему реву в день матери? Почему, когда он говорит, что мы молодцы, становится еще хуже? Почему, когда он молчит, кажется, что ему все равно?
Как бы хотелось верить, что где-то есть ответы. Что есть книга или что-то где написано, что делать, если ребенок не говорит в шесть лет, что делать, если муж замолчал и как при этом самой в дурдоме конвертики клеить не начать. Но такой книги нет. Либо я о ней не знаю.
Есть я. Есть он. Есть Саша. Есть чай, который остывает в двадцатый раз. И какая-то большая пропасть. А зачем всё это? Умру я, умрет Никита, как Саша будет без нас? Сможем мы его хоть как-то подготовить к жизни? Ну а потом и его не станет. Он не женится, у него не будет своих детей, моих внуков. И к чему был этот ад?
Но пока я есть. И есть мужчина, который идет на чердак, потому что боится: если не посмотрит - упустит что-то важное.”
Он наверху. Сейчас там безопасно. Пыль стоит столбом, щекочет ноздри. Хочется чихнуть, но  он сдерживается. Рука все ещё ноет, хоть и не так, как утром. Прохладный воздух поднимается с пола. Половицы скрипят под каждым шагом. Он включает фонарик. Луч выхватывает из темноты старые ящики, свёрнутые одеяла, и в углу — тот самый сундук. Старый. Железный, местами ржавый. Он опускается на колени. Не сразу открывает. Кладет ладонь на крышку, как бы спрашивая разрешения.
Он давно не молился. Даже, когда мама в детстве заставляла перед сном складывать руки, он старался молчать, чувствуя фальшь этого ритуала. Ну или произносил нужные слова, чтобы от него просто отстали. Верил ли он вообще? Вряд ли. Считал это чем-то далёким и ненастоящим. Или не хотел верить,  воспринимая это чем-то враждебным. Или просто злился - на Бога, на родителей, а потом и на мир, где Саше нет места.  Но сейчас… Сейчас он просто устал нести всё это один. Он хочет, чтобы кто-то его услышал. Не чтобы ответил голосом с неба. А просто, чтобы как будто кивнул. Чтобы укус, срыв, сигареты, её слёзы, этот дом и вся их жизнь -всё это не было случайностью, а за всем этим стоял какой-то смысл. Чтобы хоть как-то можно было объяснить эту череду дней, ставшей одним бесконечным выживанием ради ничего.
Он закрывает глаза. Губы шевелятся. Слово застревает.
-Господи… — шёпот срывается, неловкий, как спотыкание на ровном месте. Он тут же морщится и резко качает головой. «Ну вот. Прямо как мать. "Господи, помоги", а сама…». Но останавливаться поздно.
-Если Ты… есть. И если Тебе не всё равно…
Он открывает один глаз. Пыль кружится в луче фонарика. Никого. Только тишина.
-Я не умею так, - шепчет он, чувствуя, как горят щёки. - Я не верю. Или… не знаю. Но если Ты слышишь этот бред… - он сглатывает. Ком в горле. Пальцы вцепились в край крышки. - Пусть я буду здесь неслучайно. Покажи мне, зачем я здесь. Дай ответы на вопросы, от которых уже годы просто разрывается голова. Не про работу. Не про деньги. Про то, почему все так. Почему я не умею быть рядом, а только делаю. Почему она капризничает иногда, как маленькая. Почему Саша…
Он замолкает. Дышит тяжело, сердцебиение учащается. Голова снова тяжёлая.
-Я не прошу чуда. Но мне важно знать, что мы не одни. Что кто-то выживал здесь до нас. И может быть… выжил.
Тишина. Фонарик мигает. Он открывает глаза. Руки слегка дрожат. Поддевает крышку. Скрежет старых петель. Пыль взлетает. Он отворачивается и кашляет. Смотрит внутрь и наклоняется ближе. Пыль медленно оседает.
Первое, что бросается в глаза — фотография. Он берёт её. Чёрно-белая. Края пожелтели, уголок надорван, по диагонали большая трещина и россыпь мелких по всему изображению. Молодая женщина с мальчиком сидят на полу рядом с новогодней ёлкой. Она прижимает его к себе, видно, что крепко, пальцы почти впиваются в свитер. Он держит её за кисть. Неловко. Без улыбки. Впрочем, и у неё на лице только её подобие.
Взгляд мальчика... Пустой. Стеклянный. Как будто он смотрит не в объектив, а сквозь него. Как будто он здесь и не здесь одновременно.
По спине ползёт холод. Рука дёргается. Хочется отложить, но он продолжает рассматривать. Он помнит, что когда-то читал про викторианские посмертные снимки — жуть, когда мёртвых усаживали как кукол. Но нет. Мальчик живой. Просто…Глаза… отсутствующие. Как у Саши. На всех фотографиях. Тот же мир где-то далеко.
         “Боже…  Неужели я не ошибся? И неужели, чтобы настолько?”
Он переворачивает карточку. Надпись карандашом, почти стёртая, но удаётся прочитать: “Я и Лёва. Рождество.”
Лёва… Не Саша. Он выдыхает. Плечи чуть расслабляются. Какой год - непонятно.
Он смотрит, что там еще. Два пластиковых квадрата. Дискеты. 3,5 дюйма. С потускневшими этикетками. Надписи почти стерлись, не разобрать, от букв только намёк, что они там были. Он берёт одну и проводит пальцем по краю. Пыль прилипает к коже. В последний раз такое видел в школе. Сейчас даже посмотреть их содержимое проблематично будет.
“Вот же хрень. Где теперь дисковод такой взять?”
Под дискетами - книга. Тяжёлая. В потёртом переплёте. Один из нижних уголков потерт больше, как будто его кто-то погрыз. Библия. С закладкой.
“Нет… я не готов… Зачем я об этом подумал? Я не хочу…”
На торчащей части - выцветшие слова “Будьте, как дети”. Немного колеблется, хмурит брови, сжимает губы. Но все же открывает. Бумага шуршит. Характерный запах. Сырости и как будто клея.
На странице – Евангелие от Матфея. Восемнадцатая глава. Карандашом неровно подчеркнуто "И сказал: истинно говорю вам, если вы не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное.'"
Он перечитывает это дважды. В памяти короткими вспышками проносятся обрывки. Без предупреждения. Да, он помнит и эти слова. Воскресная школа. Там стихи учить заставляли. И еще что-то… За что-то… наклейки. Или значки. Может быть, и то, и другое. Это он уже смутно помнит. Помнит только гонку: у кого больше, кто лучше старается, кто “перед Богом молодец”. Совсем маленьким он искренне старался. А потом… Он вспоминает, как бормочет выученное с пониманием того, что ему все равно. Лишь бы просто отстали. И не доставали с этим “Верь”, “молись”, “слушайся родителей”.
“Блин, мне до сих пор тошно… В воскреске лили в уши одно, а дома и в жизни было… Совсем иначе… И что это дало? И даст ли еще? Не знаю.”
Он закрывает глаза. Дыхание сбивается.
“Все может быть. Как дети…А смогу ли я? Если я уже знаю слишком много.”
Он открывает глаза. На закладке, ниже выцветших букв, виднеются еще несколько строчек - тоже простым карандашом. Он направляет фонарик на них. Строчки неровные, как будто кто-то хотел записать наспех.
“Я тоже хотела быть, как дети. Плакать, когда больно. Смеяться, когда хорошо. Не думать, как объяснить, почему у меня такой сын. Не думать, как мне учить его говорить, когда я сама уже не знаю, что сказать. Но я не могу. У меня нет на это права. Я мать. Я должна быть сильной. Или мне только это кажется. Господь, не отвернись от меня. Научи доверять Тебе.”
Он замирает. Пальцы на обложке стали липкими и холодными. Он закрывает Библию. Откладывает в сторону. Он больше не может это читать. Глаза жжёт, но слёзы не текут. Они как будто застыли под веками и царапают изнутри. В горле боль от кома. Он не плачет. Просто дышит глубоко, глотая пыль. И нетерпимо острую боль узнавания.
“Как мне учить его говорить, когда я сама уже не знаю, что сказать…”
Да, он был прав. И даже не знает, хорошо это или плохо. Куда бы теперь деться от этого? Мысли мечутся, ищут выход. Чем заглушить это давление?
“Где мне найти уважительную причину, чтобы покурить уйти? Еще что ли за печеньками сходить для Жени? Они как раз закончились. Как же на меня все давит! ”
Но он не уходит. В сундуке есть что-то ещё. Тетрадь. Обычная. Школьная. Толстая. Он берёт её. Обложка потрепанная, однотонная синяя, но на ней есть выцветшая наклейка, на которой написано крупным почерком: “Если ты читаешь это, просто знай, что я была. И он тоже был.”
“Кто он? Лёва? Или муж? Непонятно. Потом разберусь… наверное.”
Пальцы скользят по шершавому краю обложки. Он открывает тетрадь. Листает. Часть страниц пожелтела, местами они слиплись от сырости. Бумага тонкая, в крупную клетку. И почерк… не сплошной текст. Пропуски. Широкие поля. Между записями - большие интервалы. Как будто, кто-то хотел что-то написать, но не смог.
На первой странице - запись. Опять похоже на молитву. Как будто её личная. Но и молитвой это тоже сложно назвать. Скорее - выдох. Попытка избавления от невидимого груза.
“Господи, если Ты меня слышишь…Дай мне сил просто пережить этот день. Не прося о любви, надежде, вере. Я не знаю, заслуживаю ли я это. Просто скажи “Хватит. Ты сделала достаточно. Ты не плохая мать. Ты выжила” И даже, если после этого ничего не будет, пусть будет этого достаточно.”
Он закрывает глаза. Пальцы непроизвольно сжимаются. Он хочет глубоко вдохнуть, но не получается.
“Зачем я здесь? Зачем мне все это? Я не готов… Но… Почему меня задевают эти слова? Почему мне они кажутся знакомыми?
Вчера. В дороге. Женя сказала почти то же самое. Точно не вспомню, как. Но это было. Как и была эта женщина.
Почему я сюда не взял сигареты и зажигалку? Прямо здесь бы закурил. Выветрилось бы.
Ладно. Надо идти к ней.”
Он аккуратно складывает: тетрадь, фото и закладку. Библию трогать не будет. Пока рано. Может быть, потом. И дискеты пусть тоже остаются. Пока их все равно не на чем смотреть.
Он выключает фонарик. В темноте на секунду становится глуше. Хотя и до этого была ташина. Пора вниз.
Спускается. В гостиной её нет. Но он видит её в окне.
“Вот красавица, все-таки не выдержала. Ладно, я тоже не выдерживаю. Сделаю вид, что не заметил, как всегда. Ну и ей придется так же”
Она сидит на скамейке. На коленях мятая пачка. В руке горящая сигарета. Рядом зажигалка. Как будто убегает из реальности на несколько затяжек.
Он отворачивается. Кладет на стол тетрадь, фото и закладку. Садится рядом. Закрывает ладонью глаза. Ждет, когда она придет сама.
Она заходит через пару минут. Взгляд опущен. В руке - зажигалка. Она останавливается у стола и  замирает.
-Что-то нашел?
-Более чем.
-И что же там?
-Такое чувство, что мы. Посмотри сама. А я пока…отойду.
-Куда? – слабо улыбается она. – За печеньками?
Он кивает.
-Ага. Именно за ними.
          Нервно смеётся. Берет свою пачку и зажигалку. Выходит.
Она садится за стол. Руки пахнут дымом, пальцы слегка дрожат. Берёт фотографию первой. Это самое интересное. На первый взгляд – милая идиллия. Мама с сыном у новогодней ёлки. Она обнимает его, он держит за руку её. Теплое, старое фото. Таких много. Но что-то цепляет. Она не понимает, что именно. Откладывает снимок.
Берет закладку. Старая бумага, выцветшие буквы простым карандашом. Привлекает надпись “Будьте как дети”. Слова знакомые, но откуда - не помнит. Читает слова ниже:
“…Не думать, как объяснить, почему у меня такой сын. Не думать, как мне учить его говорить, когда я сама уже не знаю, что сказать…”
Внутри холодеет. Дыхание перехватывает. Она перечитывает это. Потом ещё раз.
Медленно поднимает взгляд и снова берёт фотографию. Смотрит внимательно, особенно на мальчика. Понимает. Глаза ребёнка… Тот же взгляд мимо. Или насквозь. Пустой и как будто холодный. Как у Саши на всех снимках.
“Нет… ” - бьёт в голову мысль до физической дрожи - “Я не верю. Это не может быть с нами.”
Она судорожно открывает тетрадь на первой странице. Читает.
“Что происходит? Кто это все писал? Это же мои мысли. Вчера.”
Резко переворачивает фотографию.
“Я и Лёва. Рождество”
“Мальчика зовут Лёва, получается. И с ним… нечто похожее.”
Он возвращается. С запахом сигарет. Не печенек, конечно же. Садится рядом. Кладет руку ей на плечо.
-Ну ты как?
Она закрывает глаза. Молчит. Потом начинает говорить.
-Нас как будто кто-то видел… Изнутри.
Он молчит. Не знает, что сказать. Просто смотрит на её руки, держащие снимок.
-Ты тоже это видишь? - спрашивает она, не открывая глаз.
-Вижу, - отвечая он просто, без пауз, без попыток что-то смягчить или скрасить.
Она сглатывает.
-Кто она? Как её зовут?
-Без понятия. Я только первую страницу этой тетрадки прочёл. Мальчик - Лёва. Может, там дальше что-то написано будет.
-Да уж, - тихо вздыхает она. Плечи опускаются. Голова тоже. - Ты был… прав?
-В чем?
-В том, что здесь не просто хлам… А что-то для нас, - она открывает глаза и внимательно смотрит на него. - Откуда ты это знал?
-Я не знал, - шепчет он. - Я просто… надеялся.
-Никит! - слегка повышает голос она. - Точно?
-Женя, - отвечает он слегка раздраженно. -Разве я умею плести интриги?
Они оба замолкают.
-Нет… просто…
-Что?
-Да меня всю трясет от этого. Не бывает таких совпадений.
Он берёт её руку двумя своими.
-Жень, если бы та знала, как меня трясло там. Там еще кое-что было. Ты помнишь, как дискеты выглядят?
-Такие штучки квадратные?
-Ага. На них особо ничего и не запишешь, памяти мало. Только тексты в основном писали раньше. Там их две. И знаешь, какая мысль мне пришла сейчас?
-Думаешь, что она туда что-то записала?
-Да. Голос, может. Или видео очень короткое. И для неё это тоже был способ сказать “Я была”… Но…кто сейчас дискеты смотрит? Сейчас флешки по 20 гигабайт, и вообще все на облака перешли.
-Получается, это был её способ передать память. Но даже здесь, её как будто стерли.
-Именно. Сейчас мы это читаем. И даже может быть, где-то дисковод найдем. А через сто лет кто-нибудь узнает о ней?
-Хороший вопрос, не знаю, - задумчиво говорит она, кладя ладонь на обложку. - Давай посмотрим, что там дальше.
-Ты готова уже сейчас?
-Не уверена. Но давай.
Он открывает вторую страницу. Там не молитва, просто текст. Читает вслух.
“Сейчас лето. Я люблю его и ненавижу одновременно. Можно много гулять, это лучше, чем сидеть с Лёвой в четырех стенах и постоянно придумывать, чем его занять. Но этим летом много пчел, а у Лёвы аллергия на укусы. Он не понимает: схватит цветок, а там пчела сидит. А вдруг, я не успею среагировать? И всякие мысли страшные лезут, что даже писать не могу.”
Он замолкает. В голове снова обрывки, но уже четкие, так как это было вчера и сегодня. Его страх, страх за неё и Сашу, вчерашний укус, выжигающая боль, отёк, ведро с кипятком - все это, как сейчас и одновременно.
Он смотрит на неё. Она почти не дышит. Лицо бледное. Пальцы впились в край стола.
-Женя, – тихо зовёт он. - Что происходит?
-Я то же самое хочу спросить у тебя, - тихо говорит она, не отрывая взгляда от страницы. - Продолжай.
Он читает дальше. Слова теперь звучат тише и медленнее, но пронизают насквозь.
“Хотя мне уже несколько человек задают вопрос, что будет с ним, когда меня не станет. Что лучше будет, если он уйдет раньше меня. Ибо один он все равно не сможет. Да как? Как такое можно говорить матери? Про живого ребенка. Я не могу. Я не хочу. Я не хочу ни при каком раскладе увидеть его смерть. Как бы мне ни было страшно его оставлять. Что, мне убить его, а потом себя? А если бы им так сказать? Нельзя? А почему мне можно?”
Он кладёт тетрадь на стол. Бумага шуршит. Звук кажется неестественно громким.
Она закрывает глаза руками. Тихие слёзы текут сквозь пальцы. Он не плачет, но тоже прикрыл глаза ладонью.
-Никит… Это невыносимо.
-Тебе такое кто-то говорил?
-Да. И ни один раз. Почему я должна это слышать?
-Посылай к черту. Я так делаю.
-А тебе тоже?
Он кивает.
-Да. На работе умники находятся. Про их бы детей так сказал кто-нибудь.
“Ну вот…А я думала, что он в работу уходит от проблем. А нет…И там достанут.”
На следующей странице - опять молитва. Видимо, опять её личная. Читает она. Голос сначала дрожит, потом выравнивается:
“Милостивый Отче, услышь молитву мою.
Я благодарю Тебя за этот день, прожитый с моим сыном.   За каждый его шаг вперёд — и за каждое его падение,  потому что через них Ты показываешь мне, над чем мне ещё нужно работать. 
Благодарю Тебя за то, что он растёт и развивается, несмотря ни на что. Спасибо за силы, что Ты даёшь мне —  физические, духовные, эмоциональные,  материальные, за возможности, которые я вижу и не вижу. 
Продолжай поддерживать меня, Господь. Благослови всех, кто работает с моим сыном — 
врачей, педагогов, логопедов. Пусть их руки будут Твоими руками, их слова — Твоим словом, их сердца — источником Твоей милости.”
Её голос дрожит. Он сжимает пальцы.
“Ничего себе. Эта женщина находит в себе силы, чтобы поблагодарить за что-то, а я не смог сейчас…За то, что он нашел все это, хотя просил. Хотел, но не смог. Сказал, что рано.”
Она продолжает.
“Милосердный Господь, Ты знаешь, как меня тревожит его будущее.  Особенно — тот день, когда я уйду в Вечность.  Я боюсь, что он останется один. 
Прошу Тебя: не оставь его. Подготовь людей, которые будут о нём заботиться, когда мои руки больше не смогут его обнимать. Пусть он доживёт до отмеренного Тобой срока —  в любви, в достоинстве, в покое.  В Твои святые руки я передаю своего сына. И прошу Тебя — пошли мне успокоение.”
-Никит, - её голос срывается. – Я не могу дальше это читать. Только что об этом говорили. Где мне взять это успокоение? Это разрыв сердца. Между верой и отчаянием. Любовью и страхом. Кошмар. Ежедневный кошмар таких, как мы. Я не говорила так никогда. Но думаю так же. Сил больше нет. Продолжай ты.
Он вздыхает. Берет в руки тетрадь. Продолжает вместо неё.
“Но, Господь, я сама не верю в то, о чём прошу. Моё неверие кричит громче, чем надежда. Помоги моему неверию. Нет для Тебя невозможного. Сжалься надо мной. Исцели моего сына. Яви на нём Твою славу.”
Он откладывает тетрадь. Он смотрит на него широко открытыми глазами.
-Что? – спрашивает она.
-Ни фига себе. А так можно было?
-Что именно?
-Так сказать. Потому что…Потому что, это правда. Не красивая фраза. Не благочестие ради показухи. Это мужество - сказать “Я не верю, но все равно прошу.”. Может, это и есть настоящая вера. Не знаю. Моя мать любила и любит изображать смирение и праведность. Это красиво. Но я-то знаю, как на деле. Отсюда и скепсис. - он делает паузу, проводит пальцем по краю страницы. -  Я продолжаю.
“Прости мне сегодняшнее раздражение. Прости мои грехи прошлого и не наказывай меня через него. Пусть его жизнь не станет моим наказанием.”
-Никит. Я хоть и не так, но тоже задаю вопрос, за что нам все это? Именно нам. И конечно же, не нахожу ответа. Да и все давят. Типа это какой-то урок. Надо его пройти.
-Ага, только мы с тобой, видимо, круглые двоечники, раз не можем. А мне кажется, что это просто у общества крыша едет. Матери, да и вообще родители, должны быть святыми. Если с детьми что-то не так, значит, они виноваты. - он качает головой. -  Продолжи ты, пожалуйста.
Она дрожащими руками берет тетрадь. Продолжает, голос срывается.
“Господь, у меня нет сил сказать: "Пусть будет не моя, но Твоя воля." Мне слишком больно. Я не могу это принять. Но прошу Тебя — не отвернись от меня. Просто будь со мной. Даже если молчишь. 
Даже если я не чувствую.”
Он молчит. Потом говорит тихо.
-Ну а на это я вообще ничего сказать не могу. Все так и есть. Она могла бы сказать по-другому. Но это была бы ложь. Которая никому не нужна. А здесь очень большая смелость, она признает свою беспомощность и невозможность того самого принятия, о котором все говорят. Но тем не менее просит “Просто будь”. Я ничего не могу сказать, слова закончились.
-У меня тоже. Я сама то особо не молилась никогда, ну как то не срослось с этим. Ну думаю я очень похоже. Как ты думаешь, она еще жива?
-Кто ж знает…Жень, я кое-что забыл там, на чердаке. Точнее, забыл сделать. Я быстро. Сейчас вернусь.
Он уходит наверх и снова идет к сундуку. Снова открывает его. Снова видит две дискеты, которые все равно пока не на чем смотреть. Дрожащей рукой берет Библию. Закрывает глаза. Прикладывает книгу ко лбу. Это не ритуал. Скорее попытка удержать то, что рвется наружу. Или наоборот, попытка избавиться, освободиться. Или прикосновение к тем, кто был до. К той матери из прошлого, которая писала, что тоже хотела быть, как дети, и просила Бога не отвернуться от неё.
И в этот момент он чувствует, что больше не может сдерживать то, что сдерживал годами.
-Господи, почему? - хоть и шепотом, но вырывается у него. - Если Ты есть… зачем? Зачем она? Почему Саша? Почему мы? Что мы… сделали не так?
Он замолкает. Дыхание сбивается, идёт чаще.
-Да, я не праведник. Ну а где они вообще? Разве мы хуже всех? Где справедливость?
Он сжимает книгу так сильно, словно хочет или разорвать её или сломать свои пальцы. По телу пробегает дрожь, сначала лёгкая, потом вполне ощутимая.
-Ты видел… сколько раз она плакала. Ты видел… как я боялся этих чертовых шершней? Ты видишь, что я не могу принять эту ситуацию. И сколько раз я чувствовал себя последним негодяем за это? Если Ты есть, неужели Тебе все равно? Просто скажи.
Его крик шёпотом звучит в пустоте чердака и растворяется в пыли и паутине. Он как будто ждет ответа, но слышит только собственное тяжёлое частое дыхание и стук своего сердца. А еще пульсацию в голове. Как будто в ушах летают бабочки. Он садится на корточки рядом с сундуком. Закрывает лицо ладонью, в другой руке остаётся книга. Старается дышать ровнее. Не получается. Всё внутри сжато. Несколько лет напряжения, страх, злость, бессилие — никуда не деваются.  Он просто сидит в тишине со своим дыханием и стуком сердца.
Постепенно вдох становится глубже. И постепенно… уходит гнев. Нет, он не растворяется в пустоте. Просто уступает место нечто другому. Тягостному. Неясному. Робкому.
А может…  Ведь… этот дом. Эти записи. Шершни, которые невольно помогли их найти. Женщина, которая писала то же самое.
“Неужели Он меня слышит?” - думает он - “Иначе… как бы я здесь оказался? Как бы я нашёл это? Как бы мы увидели свою жизнь в чужих словах? Или… мне просто хочется, чтобы так было? Не знаю… но пусть… всё же будет”
Эти мысли пробиваются сквозь остатки его злости, постепенно гася и успокаивая. По прежнему, тишина. Нет объяснения, почему все так. Но есть принятие, что он не один. До этого он, конечно, тоже понимал, что их история не уникальна, но именно сейчас возникло ощущение, что их боль была просто услышана. Потому что была пережита, записана и передана. Она часть нечто большего и пока неизвестного. Он опускает голову, его дыхание уже ровное.
-Спасибо, - почти беззвучно шепчет он. Он боится говорить вслух. В его голосе нет уже вызова. Есть усталость. И изнеможение.
Он убирает руку с лица. Смотрит на книгу. Хочет сказать еще, но слова не идут и путаются.
-Я не знаю, есть ли Ты. Я не умею. Никогда не умел. - голос глухой и прерывистый. - Но если Ты слышишь… Если это не просто так, то…спасибо. Спасибо, что она была. Спасибо, что я нашел это. Спасибо, что Женя… не одна. Спасибо, что я… Спасибо, что мы… еще здесь. Спасибо, что не оставил.
Он немного колеблется. Потом аккуратно кладёт Библию обратно. Она должна остаться здесь. Поправляет дискеты. Закрывает крышку со скрежетом. На секунду рука сама тянется ко лбу - почти забытый жест. Но пальцы замирают в воздухе. Он опускает ладонь.
“Не сейчас… Не так.”
Он встает. Оглядывается. Смотрит вверх. Хоть и вечер, но красивые лучи заката пробиваются сквозь щели и небольшое окошко. И снова еле слышно, больше для себя, часть слов остаётся без звука.
-Прости, Господи... Не за то, что не молился. А за то, что думал, что я… всё сам. Что слабость - это стыдно. Что хочу, чтобы меня тоже замечали…
Он замолкает. Слова давятся. Он опускает голову ниже, плечи сжимает. Глаза закрыты. Тоже почти забытое движение. Голос становится тише, сбивчивее.
-За то, что молчал, когда она плакала и нуждалась во мне. Что я прятался в работу. Что боялся… быть рядом. И вообще боялся.
Он открывает глаза. Снова смотрит на сундук.  На пыль и тень от фонарика. Плечи немного расслабляются. В самом деле… Никто не ударит. Никто не наорет. Да и тихой сапой трехчасовых бесед об “ужасном поступке” никто не достанет. Напряжение уходит. И снова тихий шепот.
-Прости… Я ничего не понимал и не понимаю…
Он уже готов уходить, но добавляет.
-Мне далеко до веры и праведности. Я не знаю, приду ли к этому. Но если можно…Научи. Хотя бы не прятаться. И слышать. Как она.
Он все еще не может уйти. Пауза.  Глотает воздух.
-Спасибо… за неё. Позаботься о ней, если…
“А вдруг… она стала нашим ангелом?”
Он уже идет по лестнице. Но снова мысли. И вот одна:
“Что я сейчас делал? Просил прощения? Я? Как? Не у Жени. Не у Саши, которого грозился шлепнуть сегодня. У кого-то, кого годами считал пустым местом на небе. Я сказал это. Не формально, как, например, вчера, и то только потому, что знал, что она так тоже скажет. Для меня это давно стало пыткой. Нет. Я, наверное, никогда не спущусь вниз”
Он разворачивается и возвращается в темноту чердака. Садится прямо на пыльный пол. Закрывает глаза ладонями.
“Я сказал это. И это было…легко. Не совсем, конечно. Не потому что вдруг стал праведником. Нет. Просто не надо было доказывать свою вину, как я её чувствую и сожалею. Не нужно было стоять с опущенной головой. Не нужно было повторять “Простите, я виноват и больше так не буду.””
Ему тогда было лет двенадцать. Был шестой класс. И была учительница по математики, строгая, но знающая своё дело. Еще и молодая. Любила сумки красивые, особенно одну, дорогую кто-то ей подарил для неё важный и значимый. Сумка, правда, была классная, с принтом, девочки даже завидовали. И был один обычный школьный день. Первый урок - урок математики. И он начался не с проверки домашнего задания. Учительница поднимает перед классом свою сумку вверх. Держит на вытянутой руке. Из сумки торчит большой гвоздь.
-Кто это сделал?
Молчание. Все молчат. Взгляд учительницы останавливается на нём. А он пока не понимает, чем все это закончится.
-Никита, встань.
Он встает. Но все равно пока ничего не понимает.
-Ты вчера зачем последним заходил в этот кабинет? Я знаю, что ты возвращался. А я была в учительской. Я вернулась, и было уже это.
Он чувствует жар в щеках. А в теле холод. Он потом еще долго помнил это состояние.
-Анна Сергеевна, это не я. Я просто тетрадь забыл. Поэтому возвращался.
-Не ври! Кроме тебя никого не было.
-Я не вру.
-Врешь. Я знаю, ты за двойку вчерашнюю мстишь мне. Привык к пятеркам.
-Я не был готов вчера, это правда. Но я не делал этого. Анна Сергеевна, честно.
И здесь голос уже дрожал. Ему не верят, все против него, и он ничего не может доказать.
Ну а на следующий день отец приходит в школу. Он помнит тот разговор с учительницей и взгляд отца, полный злобы. Как отец при выходе из школы со всей дури бьет его по лицу. Как дома продолжаются пощечины и подзатыльники.
-Он еще и врет. Нет, это ж надо было так опозорить нас? Чем мы ей это компенсируем?
-Папа, я не делал этого, - дрожащим голосом говорит он, пытаясь увернуться от ударов.
-Будешь врать – ремнем выдеру.
Мать стоит с каменным лицом. Не пытается защитить. Голос такой же каменный.
-Ты поступил отвратительно. Из-за двойки решил отомстить? Кстати, еще вопрос, почему ты задание не сделал. Мы за тобой следить должны? Но это сейчас не главное. Главное - твой гадкий поступок и то, что ты пытаешься врать. Я тебе даже видеть сейчас не хочу. И пока не извинишься перед папой и мной, с тобой никто не будет разговаривать, как раньше. И завтра ты должен извиниться перед Анной Сергеевной. Перед всем классом, понял меня? Потому что, это видели все. Скажешь “Анна Сергеевна, простите меня, этого больше не повторится никогда”. Если не сделаешь, я не буду тебя больше любить.
-Мама, я не…
-Я все сказала. Жду извинений.
Ну а потом было “Прости меня, мама”, “Прости меня, папа”. Чтобы только не били и не орали. Чтобы только перестали на него так смотреть. На следующее утро он поднимет руку на уроке и тоже самое Анне Сергеевне скажет. Дрожащим голосом и с красным лицом. А еще через неделю выяснится, что это старшеклассница какая-то сделала. Из зависти. Потому что ей родители такую сумку не купили, а она очень хотела. Он видел двух девчонок в коридоре, пока за тетрадью заходил. Но естественно, значения не придал тогда. И камер тогда нигде не было. Проще было его сделать тем самым козлом отпущения.
А мать потом, как ни в чем не бывало.
-Ну слава Богу, что это не он. Можно помолиться и попросить прощения…у Господа. Пойдем в церковь.
“Блин, а у меня? За мою боль? За мои унижения?”
С тех пор он не мог сказать слово “Прости”. Потому что это слово стало ядом. Хоть мать и продолжала требовать извинений за каждое неосторожное слово и грозилась его больше не любить и не разговаривать с ним.
“Да не любите и не разговаривайте, ну вас к чёрту” – думал он про себя тогда.
И сегодня он сказал это. Без всяких условий. Без “этого больше не повторится.” Никто не мог использовать это против него. И это было освобождением. И это было не ложью.
“Господи, а ведь действительно этого хотел. Как будто я снял рюкзак, который тащил с детства. Из обиды, злости, несправедливости. Страха, что накажут за любую слабость.
Да что ж я тут сижу? Что она обо мне подумает, почему меня так долго нет?
Теперь бы мне только попросить у неё. Нормально, не через шутку. Не между прочим. Не потому, что я знаю, что она сделает то же самое или хочет сделать. И чтобы она не сказала “Да ладно, забей”. А просто обняла. И все.”
Он медленно встает. Надо идти. Он спускается. Он торопится к ней. И так долго его не было.
Она продолжает сидеть за столом. Просто смотрит что-то в телефоне. Тетрадь отложена в сторону. Да и понятно, хватит потрясений на сегодня.
Он подходит к ней. Садится рядом. Ничего не говорит.
-Почему тебя так долго не было? – спрашивает она его.
Он молчит. Не знает, что ответить.
-Но сейчас же я здесь.
Она кивает.
-Никит, - после небольшой паузы говорит она. – Когда ты был там, я на самом деле, здесь кое-что еще прочла. Но не знаю, как сказать, чтобы ты не счёл меня сумасшедшей.
-Жень, - берет её за руку. – Я тоже хочу. И тоже боюсь, что ты подумаешь то же самое.
Она криво улыбается.
“Почему же слово “Люблю” так сложно сказать? Когда он шел на чердак к шершням, когда давал мне сигареты, чтобы я не сошла с ума, когда с Сашей рисовал человечков… Да и не сегодня и не здесь. Даже дома, в обычной жизни. Он уже сказал много раз. Миллион просто. 
А я как раз таки меряюсь тем самым. В чем благополучно упрекаю его.
 И почему мне так сложно рассказать ему то, что, возможно, объяснило бы многое? Я боюсь. Боюсь, что он не поймет. Да и как мне подобрать слова, чтобы объяснить ему? Все слова покажутся жалкими и ничтожными рядом с его молчаливой силой.”

Глава 9. Ты мне доверяешь?...Ты бы простил?
Утро. Она готовит завтрак. Он уже сидит за ноутбуком. Рядом лежит тетрадь. Он открывает её. Страница после вчерашней молитвы. Он читает:
“Я пишу тебе, хотя знаю, что ты это не прочитаешь. И хорошо, что ты это не прочитаешь. Не потому что боюсь. Я не хочу тревожить тебя. Я снова смотрю на Лёву и вижу в нём тебя. И внутри все сжимается так, как будто бы ты стоишь рядом.
Я смотрю на Лёву и вижу в нём тебя. Я говорю не о чертах лица, лицом как раз он на тебя не очень похож, разве что мимикой. А говорю о действиях, о его движениях. Когда он футболку надевает, я вижу, что как будто это ты.
Я вижу, как он замолкает, когда ему больно. Как он прячет руки под стол. Как он избегает взгляда. Да, он избегает его по своим причинам, но ведь ты тоже так делал иногда. Я вижу тебя в его молчании. И в каждом “нет”, которое он не всегда говорит вслух. В каждом его “Хочу” или, как он говорит “Хочешь”, которое потом превращается в истерику, потому что он не может по другому.
И каждый раз, когда я вижу это, у меня в горле боль от давящего кома. И эта боль не за него. Эта боль за нас, что мы были. Были такими и не сумели это понять.
Я до сих пор тебя люблю. И сейчас это даже больше, чем в день нашей свадьбы. Потому что я уже не та молодая женщина, для которой любовь – это счастье. Я теперь знаю, что это не всегда легко. Иногда это большая рана. А иногда, это что-то, что остается, даже когда все кончено.
Я люблю тебя за то, что ты был со мной и был настоящим. За то, что ты молчал, когда я капризничала, как девочка. За то, что ты пытался быть сильным, хотя мне казалось, что ты равнодушен, но именно в этот момент ты нуждался, чтобы тебя кто-то обнял и хотел, чтобы это была я. А я тогда не смогла это понять. И списывала это просто на твой эгоизм.
Я люблю тебя за то, что ты научил меня видеть боль через сарказм и грубость. Я многое понимаю теперь. За то, что ты дал мне сына, который учит меня терпению. Но как же сложно ему научиться.
Но больше всего я чувствую вину. За то, что не сохранила. За то, что не увидела. За то, что не спросила “Как ты?”, когда ты во мне нуждался. Когда ты уходил с друзьями пить пиво, я думала ты уходишь от меня и страшно обижалась. Какой ерундой мне кажется это сейчас. И тогда я еще больше капризничала.
А на самом деле ты уходил от себя. От своих переживаний. От своих травм. От своего детства полного равнодушия.
А что я? Я перенесла свои собственные раны на тебя. В детстве много чего было того, что сейчас бы не тронуло. А тогда могло стать фатальным. Я перенесла на тебя опыт с первым мужчиной. И хоть я понимала, что ты – не он, я все равно не смогла справиться. Хоть ты и не тот, кто сделал мою первую близость испытанием, кто переложил свой страх на меня, будто я уже тогда должна была быть сильнее и все вытерпеть одна. Ты не сделал первую близость болью, которую я должна была терпеть одна и молча. А я? Я не справилась. И в другом тоже. Я перенесла на тебя обиду на родителей, свою неуверенность во всех аспектах, моральных и физических. И называла это любовью.
Я требовала от тебя, чтобы ты был другим. Сильнее, заботливее, нежнее, больше говорил. И при этом я сама не разобралась в себе. Но начала разбираться в тебе.
Я не сержусь на тебя. Ни за что. Ни за то, что ты ушел. Ни за то, что не смог остаться. Ни за то, что у тебя теперь другая семья. Ты не сбежал. Ты просто не знал, как быть со мной. А я не знала, как быть с тобой. Я ведь тоже уходила, потому что ревновала тебя. Не только к женщинам, но и к абсурдным ситуациям.
 Я прощаю тебя. Не формально. Не для того, чтобы мне самой стало легче. Но потому что, если я не прощу, я не смогу смотреть на Лёву без боли. Он не виноват, он наша связь. Он – ты. Он – я. Он наша любовь в прошлом и наши ошибки.
Я прощаю тебя не за то, что ты не был тем, кем я хотела, а за то, что ты был таким, какой ты есть. Но наверное, никогда не смогу простить себя за то, что не поняла этого.
И прости меня. За то, что я не была той, что тогда тебе была очень нужна. За то, что не сдерживалась. За то, что уходила, даже когда очень хотелось остаться. За то, что ты не смог меня удержать. За то, что я тебя не удерживала. За то, что не спрашивала. За то, что не обнимала. За то, что не говорила раньше. За то, что ревновала к тому, к чему не надо было ревновать.
Прости меня.
Некоторые люди остаются в сердце навсегда, даже когда покинули дом. И это – ты.
С тобой, но без тебя. Навсегда.”
Он откладывает тетрадку в сторону. Вздыхает.
“Как мне тут после такого работать? Слава Богу, сейчас задач нет. И опять - про нас. Господи, кто эта женщина? Неужели, правда, наш ангел? Сколько мы с Женькой были на грани разрыва. А я вчера хотел наконец извиниться перед ней нормально. Да и она, видимо, прочла это и тоже что-то хотела сказать. Но мы не смогли вчера. Может быть, пора.”
Он идет на кухню. Она продолжает готовить. Руки дрожат. Почему так сильно?
-Жень?
Она оборачивается. Очень бледная. Что с ней?
-Да, что?
И дышит тяжело. Коротко, поверхностно, будто боится глубоко вдохнуть.
-Жень…Что такое?
-Что именно?
-Что с тобой? Я вижу, что тебе нехорошо.
-Все нормально, - отвечает она. - Я просто не выспалась.
Он подходит. Замечает, что она держится одной рукой за стол, как будто ей трудно стоять.
-Жень… Тебе плохо? Почему ты мне ничего не говоришь?
-Говорю же, нормально, - раздражается она. - Я устала просто. Как тут можно не устать?
Он молчит. Вспоминает их разговор. Врач. Алена. Курс инъекций - две недели. Тогда ему было не до этого, он сам был укушен шершнем. Сейчас след еще остался, но без последствий. Но теперь… она. Дрожащие руки. Бледность. Дыхание. Пазл складывается.
-Звездочка моя, - говорит он тихо. - Ты те уколы себе делать начала?
Она замирает. Ложка падает в кастрюлю с кашей.
-Откуда ты знаешь?
-Ты сама говорила. Забыла? Когда меня шершень укусил. Ну… начала?
-Нет пока.
-А почему?
-Потому что они очень болезненные. Я полгода назад уже делала. Еле вытерпела. Потом сидеть, не знаю, сколько не могла.
-Почему я об этом не знал?
-А почему я должна была об этом говорить?
-Серьёзно, Жень... Я твой муж вообше то.
“И правда. Почему я не знал? Почему она все время молчит, и я, если и знаю, то только о плохих анализах?”
-И что ты вообще делать не собираешься?
-Нет, почему? Просто решиться начать не могу.
-Жень, ты обо мне подумала? Ладно, хрен со мной, о Саше. А если станет хуже?
-Не станет. Я все контролирую, но…
-Что “но”? Ты чего ждешь? Что станет хуже? Что в больнице окажешься? Что умрешь? Что? Я знаю, какой у тебя гемоглобин, я видел бланк, где были онкомаркеры. Что ты ждешь?
-Откуда ты это видел?
-Из сумки у тебя торчали листы.
-С онкомаркерами все в норме.
-Слава Богу. И что?
-Ты сейчас будешь меня ругать? - её голос дрожит. - За то, что мне страшно? за то, что больно? За то, что я заколебалась быть уже сильной? Что устала всё тащить сама?
Он молчит.
“Блин, что мне с этим делать? И пришел я сюда не за этим. Но наступаю на те же грабли.”
-Сигарету дай, - просит она.
-Ага. А по жопе тебе на дать?
-Отвали, - она отворачивается к плите. - Со своими шуточками.
Он молчит.
“Правда, сейчас это неуместно. Сейчас по максимуму надо быть деликатным. Блин, а я не умею. Как мне быть? Я не хочу, чтобы она боялась. Но и не хочу, чтобы она была больна.”
-Жень, - кладет руку ей на плечо. - Ну какие сигареты сейчас? Ты сама слышишь, как ты дышишь? Как я могу это дать тебе? И ругаю я тебя не за страх. А за то, что молчишь. Делаешь вид, что так и надо. Я должен догадаться? Но я не экстрасенс. Я понимаю, что тебе не хочется, что ты боишься. Но ведь ты сама даже не подпускаешь меня. Не даёшь помочь. И ничего не говоришь.
-А что ты хочешь, чтобы я сказала? “Никит, помоги, мне страшно?”, “Подержи за руку, пока я себе не воткну в попу иглу”. Чтоб ты смеялся? Ага, я вижу, уже ржешь.
-Жень, ты дура?
-Да. Или как?
Он молчит.
“Блин, все-таки задело. И извинения тогда не помогли. Значит, все впереди. Каяться снова сейчас бессмысленно. Надо просто с этими уколами разобраться как-то”
-Жень, иди сюда. - он раскрывает руки.
Она не сопротивляется. Он прижимает её к себе Подбородком касается макушки.
-Я не засмеюсь. Я, если и усмехнулся сейчас, то только потому, что ты это смешно сказала. Но на самом деле - нет. Я сделаю все, что ты скажешь. Подержу за руку, пока ты не воткнешь себе эту чертову иглу. Ты знаешь, я тоже могу. Но ты же сама не разрешаешь.
Она молчит. Отворачивается, но не вырывается из объятий. Он тоже молчит. Просто держит.
-Жень, - тихо начинает он. - Давай уже сейчас сделаем этот укол.
Она вздрагивает. Оборачивается на него.
-Я сама.
-Как скажешь. Только давай сейчас, не оттягивай.
Она открывает ящик стола. Достает ампулы, шприц, салфетки.
-Выйди. Я сама, не хочу, чтобы ты смотрел.
-Ладно, как скажешь. Но я здесь, если что.
-Иди уже.
Он выходит. Садится перед ноутбуком. Но вообше не до задач. Закрывает глаза руками.
“Что происходит? Почему она так боится и не хочет, чтобы я был рядом. Я, конечно, догадываюсь. Только не знаю, сказать ли ей. Вдруг она еще больше закроется. Сегодняшнее письмо. Детские травмы. Видимо, это. Но она не может сказать. Я помню, как она всю беременность тряслась перед врачами А перед родами. И не боли боялась. А чего-то другого.
Да блин, у меня эти травмы тоже есть. Но я уже подростком был и мог хотя бы про себя послать всех, куда подальше. Что потом и сделал. Даже не про себя.
А она… Неужели, она стесняется? Бред, не может быть. Что, я её голой не видел? Но… в постели - это одно. А в момент боли и беспомощности - совсем другое.
А если не только это. Если я когда-то что-то не то сказал? Про шрамы после тех же родов? Про что-то ещё?”
Она держит держит ампулу и салфетку. Смотрит на шприц.
“Как же я устала. Я всегда привыкла это сама. Чтобы никто не видел. Ни в боли. Ни в слабости. Он вроде бы может. Но я не могу. Доверие - это риск А риск - это снова боль.”
Он сидит.  Прислушивается. Тишина. Слышит щелчок. Её сдавленный  вскрик. Всхлипывание. Звук бьющегося стекла. Он встает.
“Она не зовет. Но я должен идти. Что бы ни было.”
Он идет на кухню. Медленно открывает дверь.
-Жень…
-Отстань от меня.
Он смотрит. В углу валяется разбитая ампула в луже лекарства. Она сидит на корточках и дует на указательный палец. С него капает кровь.
-Порезалась? Пока ампулу ломала?
-Да. А ты не видишь? - сквозь слёзы раздражённо отвечает она.
Он не отвечает. Берет чистую салфетку со стола.
-Дай руку.
-Я сама.
-Дай.
Он берет её ладонь. Аккуратно прижимает салфетку к порезу.
-Больно?
-Нет.
-Врешь.
Она не отвечает. Слёзы текут без звука.
-Ты ведь сейчас не из-за пореза. Так?
Она кивает, но не смотрит на него.
-А из-за чего?
-Из-за того, что я не смогла. Из-за того, что я плачу. И я не хочу, чтобы ты это видел.
-А что случится, если я увижу?
Она задумывается. Молчит. Потом сглатывает.
-Ничего. - шепчет она. - Просто не хочу. Не хочу, чтобы ты видел меня не такой, какой я должна быть.
Он смотрит на её руку. На салфетку, пропитанную кровью. На разбитую ампулу и лужу лекарства.
“Блин, ну точно, что-то издалека. Из раннего. Я должен как-то мягко. А я не умею. И как говорить, чтобы не ранить еще больше?
Помню, когда-то в универе мне дали принимать экзамен по предмету, который я вообще не знал. И сказали: “Как-нибудь”. И я сообразил в начале поспрашивать отличников, чтобы самому разобраться. И вник. К концу экзамена был уже в теме. Но тут так не выйдет. Тут нельзя просто “вникнуть”.”
-А какой я должен быть? - тихо спрашивает он.
-Никит…Ты о чем?
-А ты?
Она не отвечает. Он обрызгивает руки антисептиком. Берет новую ампулу, ломает её.
-Что ты делаешь? - хмурится она.
-То, что ты боишься и не хочешь делать одна.
-Нет. - вскрикивает она. - Я сама!
-Жень, - он на секунду замолкает, набирая раствор. - Я не буду тебя колоть насильно. Как ты это вообще себе представляешь? Я просто подготовлю. Если захочешь - сделаешь сама. Если нет - скажешь “Сделай ты”. И я сделаю. Без всяких “жоп”, “поп”, “не напрягай жопу”, “терпи”, “ты не маленькая”, “мама расстроится, если ты плакать будешь” и прочего. Надо будет, буду делать и потом. И не буду тебе с утра перед вечерним уколом выносить мозг. Да, и рассказывать об этом тоже никому не буду.
Она замирает. Смотрит на шприц.
-Откуда ты это знаешь все?
-Да потому что все это испытал на своей пятой точке. - он откладывает шприц на стол.
-Тебе тоже кто-то так говорил?
Он кивает.
“Тоже кто-то так говорил… Значит, я был прав. Значит, надо быть предельно нежным. Как я не умею.”
-Мне лет шестнадцать было. Бронхит был острый. Врач уколы назначил. Я уж не знаю, насколько они были нужны на самом деле. Ну у меня тетка медсестра, ты же знаешь. Мать сама делать не умела. Ну и я тогда тоже. Вот тетка и делала. Ужас. Мало того, что больно. Да еще со всеми этими словами. Интересно, она своим пациентам так же говорила? И еще мать заходила в самый ответственный момент, хотя я её просил выходить. Либо тетка причитать и сюсюкать начинала наигранно “Какой у нас мальчик храбрый, терпеливый”. Хотя мне уже шестнадцать лет было. Да твою ж мать…А потом еще маман с подругами обсуждала это по телефону, так чтоб я это слышал.
Она молчит. Смотрит на него широко открытыми глазами. В них - его боль.
Он смотрит на неё. Слегка кивает.
-Я угадал? Было так?
Она молчит, но кивает.
-Ты, наверное, ещё маленькая была?
Снова слезы. Снова отворачивается от него.
-Никит, - выдавливает она из себя. – Я не… не…
-Девочка моя, - тихо говорит он, - Я не настаиваю. Ты не обязана рассказывать.
“Девочка моя… Блин, как это странно звучит. Когда я в последний раз так говорил? И говорил ли вообще? Но сейчас так нужно. Да и так и есть. Не зря же я перед этим прочитал сегодня эту страницу в тетради. Надо говорить, пока слышит.”
-Жень, - он кивает на шприц на столе. - Хочешь, я выйду?
-Нет, - отвечает она. - Сделай ты… Пожалуйста.
Он замирает. В этих словах - всё: доверие, усталость и одновременно какая-то отчаянная сила.
-Хорошо, - тихо говорит он. - Что ты хочешь, чтобы я еще сделал?
-Не знаю. Просто будь. Поцелуй меня в лоб. Обними, Я не знаю, что еще…
Он крепко прижимает её к себе. Гладит по волосам, чувствуя мелкую дрожь. Не торопит. Целует в лоб. Долго.
“Как мне еще её поддержать? Что мне сказать? Как мне говорить? Как мне не разрушить это доверие?”
-Жень, тебе страшно?
-Да.
-Ты мне доверяешь?
-Да.
-Хочешь, чтобы я что-то говорил? Или лучше молчать?
-Не знаю…
-Если будет очень больно, не сдерживайся. Плачь. кричи. Я буду рядом. Я не обижу.
-Матом можно?
-Да, только не очень громко. Саша испугается.
Они молчат.
-Жень, ты готова?
-Нет, - вздыхает она. Но делай.
-Повернись, пожалуйста.
Она сглатывает. Закрывает глаза. Потом медленно поворачивается к нему спиной. Каждое движение дается с трудом.
Он берет шприц и салфетку. Стучит пальцем по цилиндру, выпуская пузырьки.
“Блин, как же я сам боюсь. Можно я лучше еще раз к шершням схожу? Пусть меня еще какая-нибудь дрянь укусит. Только бы не было этих страданий. Моральных в первую очередь. Я не буду спрашивать, готова она или нет. Глупый вопрос, понятно, что она никогда не будет готова.”
Он обрабатывает кожу салфеткой. Она замирает.
“Никит, я доверяю тебе. Боюсь, но доверяю. ” - его мысль, или её безмолвный отклик? Неважно. Он чувствует.
Он быстро вводит иглу и начинает медленно вводить лекарство. Видит, как она сжимает пальцы, слышит её напряженное дыхание.
“Блин, что делать? Не спрашивать же -  больно или нет? Тупой вопрос, понятно, что больно. Ну а как?”
-Маленькая моя…Я люблю тебя…
“Странные обстоятельства для таких слов. Лучше бы при других, конечно. Ну а чего стесняться?. Это же правда. И в данный момент – единственная правда”
Она вздрагивает. Но не от боли. От его слов.
-Не надо, - шепчет. – Не сейчас.
Он вынимает иглу и прижимает салфетку. Она продолжает тяжело дышать. Он быстро закрывает иглу колпачком и откладывает пустой шприц в сторону.
-Почему? – спрашивает он. – Почему не сейчас? А когда? Ты ведь тоже читала ту страницу, ну ту после вчерашней молитвы. Она писала это бывшему мужу. А почему я не могу говорить то же, когда я рядом? Почему нужно этого бояться?
Она поворачивается к нему. Лицо мокрое от слёз.
-Потому, - тяжело говорит она, - Что я это не сказала раньше. И даже сейчас не знаю, смогу ли ответить.
Он молчит. Смотрит на неё. Ждет.
“Я понимаю, что это не отказ. И понятно, что она меня тоже любит. Просто долго молчала. Как и я. Хотя, немного обидно, конечно. Но ничего, не такое переживали.”
-А я сказал, не для того, чтобы ты ответила. – наконец начинает он. – Я сказал это, потому что ты должна это услышать.
-А раньше почему не говорил? Надо обязательно было уколов дождаться? Или письмо прочитать?
-Жень…
Он не знает, с чего начать. Он нес в себе это долго.
-Давай я потом это объясню. А сейчас уже надо к Саше идти. Что-то у него там больно тихо. Даже подозрительно. И мне поработать нужно. И, я так понимаю, каша подгорела.
-Я новую сварю.
-Окей.
Он выходит. Возвращается в гостиную.
“Блин, а так хотелось сказать… Но это так сложно - и объяснить, и произнести. Ладно, соберусь. Сформулирую. Не зря ж, я хоть чуть-чуть, но препод.”
В гостиной - Саша. Стоит у ноутбука. Нажимает кнопки. У Никиты холод внутри.
“Блин…Нет…Только не это. Это ж мой проект, мой код. Мне за него премию обещали. А если он в базу еще влез?
Он бросается к ноутбуку.
-Саша! – кричит он.
Мальчик вздрагивает. Смотрит на отца широко открытыми глазами, но, как и прежде, пустым отсутствующим взглядом. Строки кода подчеркнуты красными волнистыми линиями. Конфиг исчез. И всплывающее окно мессенджера от руководителя “Никита, с тобой все в порядке? Что ты мне какую-то хрень шлешь?”
Он резко хватает Сашу за плечи.
-Что ты сделал? – в гневе кричит он. – Я тебе говорил: нельзя трогать! Это не игрушка.
Саша пугается. Не кричит, не плачет. Просто замирает. Не понимает слов. Но чувствует: папа сердится, папа кричит. И он уже уходит внутрь. В свою оболочку. В комнату вбегает Женя.
-Никита, что здесь происходит?
-Он стёр код, над которым я работал. Но это полбеды. Еще и файл один удалил. Этот файл – это деньги. Это его занятия. Это возможность отдохнуть. И еще послание шефу написал. Меня шеф уроет, что ноут без присмотра оставляю.
-Никит, ты чего на него орешь? – её голос дрожит, она делает шаг вперёд. – Он же не понимает. Он просто играл. Он их трогал ради прикосновений, ощущений, ради звуков.
-Ага, - кричит он с красным лицом. –Как кусаться - он понимает? Как волосы тебе выдирать - тоже? Как овец в ряд выставлять - понимает? А здесь – нет. Говорил же – нельзя. Это не песочница, Жень. Это моя работа. Которую я ненавижу. Но это наши деньги.
Саша стоит. Не двигается. Он уже где-то далеко. В своем коконе. Где его не достанут папины крики. Где они - просто фоновый гул.
Он опускается на стул. Закрывает глаза руками. Внутри как будто все разрушено. Все, что только что возникло, доверие, нежность, то самое “Люблю”, которое он наконец сказал… – все рассыпалось и стало напрасным.
-Никит, для него это ничего, - продолжает она, пытаясь говорить спокойно. - Просто свет, просто возможность прикоснуться, просто щелчки. Ты хочешь, чтобы он тебя боялся?
Она присаживается на корточки напротив Саши. Снова пытается смотреть ему в глаза.
-Саша. – тихо и мягко говорит она. – Папа не злой. Папа тебя любит. Но это ноутбук. Он - папин. Его трогать нельзя. Папа устал. Папа обиделся. Но он тебя любит. Пойдем собирать Маугли.
Берет Сашу за руку и уводит в его комнату.
Он остается сидеть с закрытым руками лицом. В голове - снова то, что он вспоминал вчера. Как отец бьет его по лицу без всякой вины с его стороны. А мать потом еще извиняться заставляет. Жестоко. Бредово. И сейчас то же самое. Только вины нет и у Саши. Это он сам оставил ноутбук открытым и не заблокировал. Его оплошность полностью. И он выместил это сейчас на ребёнке, который не понимает, что такое нельзя, что такое работа, что такое деньги. Который не может ответить, объяснить. Не может попросить прощения.
-Никит, - её голос из коридора.
“Господи, что же я теперь могу сказать?”
-Я не хотел... Я знаю, что он не виноват. Я просто…
Он замолкает. Голос дрогнул.
-Я просто устал. Я устал быть тем, кто все держит. Я устал молчать, когда мне плохо. Я устал быть сильным. И вот сегодня, когда я наконец, смог сказать, что люблю тебя, все оказалось перечеркнуто. За пять минут легким движением пальцев.
Она подходит. Обнимает его сзади. Целует в макушку. Он берет её руки в свои.
-Никита, - тихо говорит она. – Ничего не перечеркнуто. Ты просто мой. Ты гнездо разносил, нам всё обеспечиваешь, мои бзики прощаешь, курить разрешаешь, ну и не разрешаешь, не куришь при мне. Уколы делаешь. Всё тянешь. Любишь. И… я люблю тебя. Да, со всем этим адом.
Он замирает. В уголках глаз появляются слезы. Немного. Но есть. Не от горечи, а от освобождения.
-Я…Я не хотел кричать на него. Я знаю, что он не понимает. И здесь, по сути, только моя вина. Я оставил ноутбук открытым. Это было неправильно. Но блин… когда я увидел эти красные подчёркивания, я сразу подумал о днях работы, которые пропали. И я снова теряю все. И страх, и гнев - я же по сути на самого себя злился, выместил на нём. Помнишь, та женщина писала, что перенесла свою боль на мужа? Вот. А я сейчас - на ребенка. А это еще хуже.
-Перестань. Ты не робот. Ты устаешь. Тебя тоже можно понять. Я его успокоила, он пазлом снова занят. Может быть, как то можно это восстановить? Ты слово какое-то говорил, что у вас где-то все хранится?
Он не смотрит на неё. Глаза мокрые. Кивает.
-Жень, мне надо десять минут. Я отойду. Потом вернусь. Потом попробую восстановить файл. Ну начальнику попробую объяснить. Ну получу по шапке, конечно. Но думаю, не смертельно.
Пишет сообщение в чат шефу: “Лёх, извини, лоханулся. Оставил ноут открытым. Кот на клавиатуре потоптался. Больше не повторится”
“Блин у нас нет кота. Ну и ладно, никто не знает об этом.”
Он встает и идет к двери. Она смотрит ему в спину
“Я понимаю, зачем он уходит. Пусть идет. Пусть побудет один. Ему нужно это сейчас. Пусть даже закурит. А я при нем - нет. Потом как-нибудь. Но блин, как же трудно.
Понятно, что он устал. Как и я. Мы оба не выдерживаем. И оба это знаем.
И хоть я сказала, что люблю его, но это было, как бы между делом. А надо говорить. Говорить нормально. Пока слышит, пока дышит. Чтобы не было, как у неё. У этой женщины из тетрадки. Да и вообще - говорить. Не только “Люблю” и “Прости”. Не молчать.
Мне еще не даёт покоя одна мысль с этой страницы. Про первого мужчину. Про первую близость. Никита не знает, но у меня ведь это тоже было страшно. Я такой боли даже в родах не испытывала. Мне и с этим тоже тяжело. Тело помнит. Хоть это было… страшно подумать, когда.
А сейчас еще и постоянная боль из-за Саши. Другая боль и усталость. И я не знаю, как ему это рассказать. И надо ли? Не сделаю ли я этим только хуже? Но он обижается. Ладно, пусть он побудет один сейчас.”
Он сидит на той же скамейке, что и она сидела и курила. Теперь зажигает сигарету сам. Глубоко затягивается. Потом глубоко выдыхает, словно хочет выпустить еще что-то.
Ветер. Птицы. Песочница, в которой уже не осталось следов от спиралей и человечков, за ночь их смыл дождь. Он закрывает глаза и видит перед собой лицо Саши. Его широко открытые, пустые глаза.
“Я, наверное, такими же глазами смотрел на родителей, когда меня обвинили в том, что это я испортил ту чёртову сумку.”
Он вспоминал это уже вчера. Крики отца, пощечины. Мать с её бесконечным “Извинись”. Его не слышали. Ему не верили. Его осудили.
“Да, Саша может не понимать слов. Но вдруг понимает смысл? И  просто не может сказать? Вдруг он чувствует больше, чем мы представить можем? И если сейчас я испугал его серьезно? Стал для него источником страха, а должен быть защитой…”
Он задыхается. Не от сигареты. Он понимает, что практически повторил то, что сделали с ним. Да, иначе. Да, не так остро. Но повторил. Он стал тем, кого боялся. И наорал на сына, который не может ответить, не может объяснить. А тут еще неизвестно, что хуже. Физическая боль или бессилие перед криком того, кого любишь.
“Опять должен…  Да что ж я всем должен? Но правда, должен. Ей. Ему. Себе в конце концов. Я не хочу, чтобы было так. Вчера на чердаке казалось: вот он, освобождение. Сегодня, когда она дала сделать этот укол, тоже думал - начинается доверие, какой-то мир. И теперь вот так вот. Видимо, так еще будет не раз. Но надо же голову включать и понимать. И я…буду!”
Он делает последнюю затяжку. Потом осторожно тушит сигарету. Закапывает её в песке. Надо идти. Встает не сразу. Через несколько секунд. Потом поднимает глаза к небу. Не как к пустому пространству. Но как к тому, кто, возможно, может услышать. На секунду опускает глаза на свою ладонь, только что державшую сигарету. Потом снова смотрит вверх. Не закрывает глаза и ничего не говорит. Всё в мыслях.
“Я не знаю, как это называется. И не знаю, можно ли так… после всего этого. Но если Ты слышишь… просто не дай мне стать им. Не дай сорваться снова. Пусть они знают… что я их люблю. Даже когда всё рушится.”
Несколько секунд он еще просто стоит.
“Спасибо. Теперь я сам.”
Он возвращается. Она раскладывает кашу по тарелкам. Наконец уже удалось её нормально сварить, ничего не подгорело. На столе три чашки. Две с чаем, одна - будто бы с кофе.
-Никит, -оборачивается она. – Я сделала тебе, как ты любишь. Чай с молоком и солью. Никогда не понимала такую экзотику, но тебе же нравится.
Он застывает в дверях.
“Ничего себе. Она помнит. Я даже сам себе давно его не делал. А она сделала. Специально. Она меня слушает. Она слышит. И заботится, пока я курю втихаря, как подросток.”
Он медленно подходит. Криво и виновато улыбается. Садится. Берет чашку. Горячая.
-Спасибо,-шепчет он.
-Я сейчас Сашу позову.
-Жень, - со вздохом говорит он. – Я должен с ним поговорить. Сейчас.
-Зачем? – удивляется она. – И что ты хочешь ему сказать?
-То, что нужно.
-Ты думаешь, он поймет? Он уже забыл, наверное. Давай просто поедим. А то сегодня вообще не позавтракаем. И тебе свои файлы восстанавливать надо.
-Я не знаю, поймет он или нет. Я не знаю, помнит он или нет. Но…если он все понимает? Но не может это выразить из-за своих особенностей. То как быть? И нужно это сейчас до завтрака, пока он действительно может помнить. Не как с ребенком, которого надо успокоить. А как с человеком, который…может слышать.
Замолкает. Потом добавляет.
-Я сам его приведу.
-Давай только быстрее, все остынет.
-Да.
Он идет к Саше. Тихо приоткрывает дверь. Саша сидит за столом, перед ним - пазл с Маугли. С мальчиком в памперсах, как тут по-другому сказать. Рядом с пазлом - плюшевая овца. Все та же овца. Рядом с Багирой.
Он подходит к Саше, который никак не реагирует на него. Медленно садится на корточки и легко кладет руку на коленку сына.
-Саша… - начинает он, выдерживая паузу. – Я испугал тебя?
Саша молчит. Водит пальцем по пазлу. Потом поворачивает голову. Смотрит на отца, но не в глаза.
-Когда я кричал, когда ругал тебя за ноутбук, - его голос дрожит. – Я был злой. Но ты… Ты не виноват. Я не хотел, чтобы тебе было страшно. Просто страшно стало мне.
Небольшая пауза. Саша сидит неподвижно. Вряд ли что-то понимает.
-Прости меня, сын. Я не хочу, чтобы ты меня боялся. Я постараюсь так больше не делать. Взрослые тоже ошибаются.
Он протягивает сыну руку ладонью вверх. Саша смотрит на него. Взгляд не стеклянный. На мгновение Никите кажется — в нём мелькает что-то знакомое. Или желаемое. Доверие?
Саша берет со стола овцу и кладет её в протянутую ладонь отца. Тот закрывает глаза и уже не прячет слез. Не сдерживает и не стыдится.
И вдруг - голос мальчика. Тихий и неровный, с трудом подбирающий форму:
-Папа…прости.
Он вздрагивает.
“Что? Что он сказал? Мне показалось? Нет, не может быть. Это не похоже на эхолалию.”
-Саша…Что ты сказал? Повтори.
Мальчик тихо повторяет. Еще раз и медленнее.
-Папа… прости.
“Нет, это не было галлюцинацией. Он услышал, он понял, он ответил. Он сказал “папа”. Сказал “прости”. Но… как? Блин, я только успокоиться пытался, сейчас опять слезы подступают. Нет…Чёрт…”
-Ну вы скоро там? - появляется в дверях Женя.
-Жень, - он сглатывает и пытается смахнуть слезы. - Жень, он сказал…
-Я слышала.
Она улыбается и продолжает стоять в дверях.
-Но как? - и тут он оглядывается и смотрит на неё с внезапным подозрением. - Это ты его научила? Так сказать?
Она качает головой.
-Нет. Я только сказала, что папа очень расстроен, когда отвела его сюда.
-Но как? Он же не может чувствовать себя виноватым. Да и он не виноват на самом деле.
Она пожимает плечами.
-Не знаю. Может, он и не чувствовал вины. Что скорее всего. Может быть, просто уловил твою боль… И хотел её как то убрать. Или понял, что ты пытаешься убрать его страх за свой крик. Сопоставил это как-то. И решил сказать то же, что и ты. Я не знаю. Правды мы, наверное, не узнаем. В голову к нему не залезем. Но предположу, что вышло, как в той песне. Про девочку-видение.
-В смысле?
-Ну, “я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть не оглянулся ли я”. Неужели не помнишь?
-А… ну да, конечно, - улыбается он с еще мокрыми глазами. - Да, похоже. Как ты и  говоришь.
-Да. Ну так ты чего, простил его?
Он удивленно смотрит на неё. Несколько секунд молчит.
-Жень, - тихо говорит он. - Ты сейчас издеваешься?
-Ни в коем случае.
-А мне есть за что его прощать? Да даже если бы и было, разве у меня были бы варианты?
-А если бы это была я?
Он смотрит на неё. Она продолжает стоять в дверях. Не двигается, не приближается.
-Я не понял, Жень.
-Если бы это была я, - тихо повторяет она. - Если бы это я кричала на Сашу. Если бы это я хватала его за плечи. Если бы говорила тебе “Как ты меня достал”. Если бы называла… непарламентскими выражениями. Если бы уходила. А потом вернулась бы и сказала “Прости”, ты бы простил?
Он замирает. В голове - не ответ. Воспоминания. Её слезы впервые за долгое время. Её усталость, её претензии, её крики. Её слезы по ночам в начале их пути жизни с особенным ребенком, когда стало точно понятно, что он особенный, и как он притворялся, что спит и не слышит. Его грубость. Как он говорит “Дура” и “Не до лирики”. Их ссоры, где они мерялись болью. Последнюю ссору, после которой он пошёл за печеньками. Давал ей сигареты, но сам не курил при ней. Письмо той женщины из прошлого. Её “Люблю”, “Прости”, и “Я не смогу простить саму себя”. Она не могла, потому что было уже слишком поздно и необратимо.
-Я не знаю, - наконец выдыхает он.
Она вздрагивает. Этого больше всего она боялась услышать.
Однако он продолжает:
-Я не знаю, - и снова пауза. - Что ты должна сделать, чтобы я поступил иначе.
Он берет на руки Сашу и прижимает к себе.Мальчик неожиданно кладет голову ему на плечо. Он крайне редко так делает. Никита утыкается лицом в детскую шею.
Она продолжает стоять в дверях и наблюдать за ними. Просто отец и сын. Никто не превосходит другого. Они равные.
Он оборачивается к ней.
-Жень, я должен тебе сказать…
-Потом. - перебивает она. - Пойдемте завтракать уже. Сколько можно? Поедим мы эту кашу когда-нибудь уже или нет? Да и тебе надо устранять последствия.
“Что ж, опять не получается. Ну ладно. Подожду лучшего момента.”

Глава 10. Зачем я это читаю?.. Хорошо, что я это читаю…
Он сидит за ноутбуком. Женя в соседней комнате пытается учить Сашу говорить правильно “Да” и “Нет”. Показывает игрушки, картинки, задает вопросы, подразумевающие выбор одного из двух. Она уже долго бьется над этим и все равно пока мало правильных ответов. И все понимают: это еще долгий путь.
Он пытается восстановить последствия того, что он оставил ноутбук открытым и незаблокированным. Лицо серьезное, даже хмурое, потирает виски.
“Блин, что ж я вчера не выложил это в репозиторий? Должен же был сразу. Это вообще грубая оплошность, так нельзя. Ну думал, мелочь, успею еще. Она права была, у меня, правда, ничего нет.  Ни в голове. Ни еще кое-где. В репозитории файлы до обновления. Но хоть там есть этот конфиг, правда, тоже старый. Буду восстанавливать по памяти.”
На столе лежит та самая тетрадь. Он на секунду отвлекается от монитора и смотрит на неё.
“А ведь действительно, как важно все делать вовремя. Не только с программным кодом. Жизнь тоже требует автоматического бэкапа. Сделать бы такой.”
В соседней комнате Женя показывает Саше картинку с кошкой.
-Это собака?
-Нет.
-Умница. Правильно. Это мышь?
-Нет.
-Отлично. Это корова?
-Да.
-Саша, блин. Убью. Сколько можно? Кто это?
-Кошка.
-Ну. Знаешь же. Еще раз, это корова?
-Нет.
-Ну а почему сразу нельзя было сказать?
-Сразу нельзя было сказать, - эхом отвечает Саша.
-Понятно. Это кошка?
-Нет.
-Саша!!!
-Да.
-Я с ума сойду с тобой, наверное. Еще раз, кто это?
-Кошка.
-Так. Значит, это лягушка?
-Нет.
-Так. Это кошка?
-Да.
-Фух… Наконец то. Молодец.
Ставит перед ним ту самую плюшевую овцу.
-Это овца?
-Да!!! - с восторгом отвечает Саша.
-Ну здорово. Красавчик! Дай пять!
Протягивает ему ладонь, Саша хлопает по ней.
“Ну хотя бы так. Хотя бы на этой овце.”
-Давай отдохнем. Сходим к папе, узнаем, как у него дела?
-Хорошо. - отвечает Саша, словно у него спросили, как у него дела. Он всегда так отвечает, в независимости от действительности. Такое вот универсальное слово, которое закрывает диалог и не требует конфликта.
-Да не у тебя, Саш, а у папы. Хорошо бы если б так и было. Я, правда, не уверена. Пойдем. Бери все игрушки.
Они идут в гостиную. Он продолжает работать, стараясь не отвлекаться. Она подходит к нему. Саша тут же усаживается на пол снова начинает выстраивать игрушки в ряд.
-Никит… Ну ты как? Восстановил?
Он не отрывается от клавиатуры.
-Угу. Почти.
-Сложно было.
-Тебе честно? Полный п…
Он резко замолкает. Бьет себя по губам. Она смотрит на него круглыми глазами. Саша рядом.
-Полный…белый пушистый зверек, - улыбаясь, говорит он сквозь свою усталость.
-Белый пушистый зверек, - эхом повторяет Саша.
Он закрывает лицо руками, но уже не чтобы плакать. Чтобы смеяться. Или плакать от смеха. Смеется первый раз за день. Не громко, но достаточно.
-Да, сынок, - говорит он. - Именно так.
А она смеётся громко. И тоже первый раз за день.
-Ну все, - говорит она, давясь от смеха. - Теперь у нас в доме новое правило. Никаких матерных слов. Только белые пушистые зверьки.
Он смотрит на Сашу. Улыбается.
-Спасибо, Саша, что не сказал “Овца”.
-Овца!!! - громко и радостно кричит Саша.
Они оба заливаются смехом. Они оба устали, оба на грани. Но они здесь. И Саша здесь. И белые пушистые зверьки тоже.
-Сейчас момент истины. Попытаюсь сборку обновить с восстановленным файлом.
Пересобирает. Не проходит. Три ошибки.
-Бля…
И снова замолкает. Снова бьет себя по губам.
Она смотрит на него, хитро улыбаясь.
-Что, Никит? Белый пушистый зверек?
Он смеется. Глаза мокрые от смеха.
-Ага. Жень, идите поиграйте еще. А то я так не смогу. Мне как то надо все это восстановить. С помощью какой-нибудь матери.
-Какой матери? Чьей?
-Жень, ты что, не поняла?
Она замолкает на секунду. Потом догадывается. Потом снова заливается смехом.
-Ты, - она вытирает глаза от смеха. - Ты…невозможен.
Он смотрит на неё. Потом взгляд останавливается на тетради на столе. Несколько секунд молчит.
-Нет, шутки шутками, но я бы…, наверное, хотел, чтобы мата стало меньше. Понимаю, что сразу так не избавлюсь. Но хотя бы постепенно. Без крайней необходимости. Через тех же белых пушистых зверьков. Поможешь?
Она удивляется. Но не спрашивает, что и почему. Просто кивает.
-Саша, бери игрушки, пошли в комнату. Будем дальше заниматься.
Она берет со стола тетрадь.
-Я возьму? - спрашивает она. - Думаю, тебе сейчас все равно не понадобится.
-Да, да, бери, - кивает он.
Саша собирает в охапку своих животных и они уходят в комнату.  Он продолжает восстанавливать.
Они заходят в комнату Саши. Он бежит к своему столу, словно уже готов продолжать заниматься “Да” и “Нет” дальше. Но она спрашивает.
-Саш, порисовать хочешь?
-Хочешь.
“Как бы я была рада, если бы он сказал просто слово “Да”. Но или хотя бы “Хочу” в нужном лице. Но… что имеем”.
Она дает мальчику раскраску и карандаши. Обычно они раскрашивают вместе, потому что все приходится проговаривать. Но сейчас она все делегирует Саше на его усмотрение. Даже если он раскрасит солнце в черный цвет, потому что это его любимый. Почему так? Знает только Саша.
Она присаживается на кровать. Открывает тетрадь на той самой странице. Письмо. Снова режут глаза эти строки.
“Я перенесла на тебя опыт с первым мужчиной. И хоть я понимала, что ты – не он, я все равно не смогла справиться. Хоть ты и не тот, кто сделал мою первую близость испытанием, кто переложил свой страх на меня, будто я уже тогда должна была быть сильнее и все вытерпеть одна. Ты не сделал первую близость болью, которую я должна была терпеть одна и молча.”
Она поднимает к потолку глаза, в которых уже успело защипать.
“Зачем я это читаю?
Я с десятого класса несу это в себе. С того самого дня, когда я решилась... Когда родители Вити на дачу уехали. Была такая любовь, как тогда казалось. Нет, я понимала, чем все кончится. Ещё когда в гости к нему шла. Он за две недели до того уже говорил мне, пока мы в парке целовались, как он хочет меня всю. Как он каждую ночь прижимает к себе одеяло и представляет, что это я.
Как я тогда боялась. Я знала, что будет больно, но представить не могла - как.
И установки эти… От родственниц. Той же двоюродной бабушки, сделавшей чертову тучу абортов, потому что в их время это был чуть ли не единственный способ контрацепции. Установки, что секс - это что-то непотребное. Что надо это только мужчинам. Что они вообще любить не умеют. Им только это надо.
А а я то Витю любила. Или мне так казалось тогда. Значит, должна была доставить ему удовольствие.
Но какой ценой это вышло. Как же мне было страшно. Я так стеснялась, так он снимал с меня одежду. Сам он разделся потом.
Чувствовала вину перед мамой. Будто преступление совершаю какое-то.
А что он? Испугался возможной крови на простыне. Типа его родители узнают. Сел на стул. И попросил меня сесть сверху. В какой-то культуре, где-то я слышала, девушки перед свадьбой так на деревянную статую садились. Я, если честно, не знаю, что хуже. Но для меня это был ад. Темнело в глазах от боли. Он шептал: “Не кричи.” А я и заорать не могла. Он делал вид, что так и надо. Крови, кстати, не было. И Витя еще предъявил мне, что я не была девочкой. Пару раз еще у нас было. Я от боли каждый раз корчилась. А потом Витя понял, что не любит меня. Вот так вот. Офигеть.
И потом… всегда было больно. Был еще один парень, а потом уже Никита. И до сих пор больно.
Первое время с Никитой на страсти и влюбленности как-то получалось. Пыталась абстрагироваться. Но сейчас то уже какая страсть? Постоянная усталость, постоянные мысли о Саше. И все вот это.
Он обижается, что я в постели не такая. А я ему не рассказывала. И не знаю даже, как заговорить об этом. В связи с чем? Типа “Никит, хочешь расскажу, как у меня в первый раз было?” Бред.
Но наверное, как то нужно.”
Она откладывает тетрадь в сторону. Саша продолжает раскрашивать. В руке, естественно, черный карандаш. Она еще несколько секунд сидит и смотрит перед собой.
“А может, и хорошо, что я читаю это. И даже шершни не зря оказались. Без них бы мы точно этого не нашли. Молодец она все-таки, писала об этом. Жаль, мы её имени не знаем. И даже не знаем, жива ли она, жив ли её сын, что с ними сейчас. Но все же, спасибо тебе, мама Лёвы. Спасибо, что написала.”
Она подходит к Саше. Ну конечно: черное солнце, черные цветы, черный дом. Она забирает у него раскраску.
-Саша, какого цвета солнце?
-Жёлтое.
-Ну а почему ты тогда черным раскрасил?
Молчание. Понятно, что он не ответит. Ну…пусть так будет.
-Ладно. Давай возьмем другую картинку и вместе раскрасим. Только выберем, что попроще.
Она открывает страницу, на которой два человечка держатся за руки. Один побольше - скорее всего, тетенька. Другой поменьше - мальчик.
-Вот, Саша, смотри. Пусть это будем мы. Это мама, а это Саша. Давай их раскрасим. Кого выберешь?
Саша показывает пальцем на большого человечка.
“Скорее всего, для него это просто контур. Он не сможет так абстрагироваться. Мама же здесь сидит, рядом с ним, как она может быть на бумаге, да еще так странно выглядеть. Ну… и пусть. Буду все равно считать, что он выбрал меня.”
-Спасибо, Саш, - грустно улыбается она. - Раскрась маме платьице синим.
И Саша берёт синий карандаш. И они сидят вместе. Он раскрашивает, она подсказывает. Просто мама и сын. Просто двое рядом.
-Молодец, - шепчет она, - Какое красивое платье у мамы получается…
Он заходит в комнату. Смотрит, как они рисуют. Переводит взгляд на неё.
-Жень, - начинает он. - Ты как себя чувствуешь?
Она оборачивается на него. Слегка улыбается, как будто сквозь усталость.
-Да ничего.
-Точно?
Она кивает. Он смотрит внимательно, слушает. Лицо не бледное, дышит не тяжело.
-Голова не кружится? Ничего не болит?
-Только место укола.
-Ну Жень… Ну я ж не специально…
-Да ты то тут причем? Так и должно было быть. Завтра сделаешь следующий?
Он молча кивает.
-Спасибо. А своё восстановил всё?
-Да. Даже еще одну небольшую задачку успел сделать новую. Знаешь, Жень, что я подумал... Только не смейся, пожалуйста.
Она встает. Смотрит ему в глаза. Не с вызовом, не с усталостью, а с интересом. Что на этот раз?
-Говори.
-Ну короче. Я тут начальнику в качестве отмазки написал, что это кот походил по клавиатуре. Он не знает, что у нас нет кота. Ну вот я и подумал…
Она удивленно смотрит на него.
“Он шутит? Очередной прикол? Или…? Да неужели. Нет, конечно, возникали мысли Взять кого-то. Но как-то они всегда уходили. И я не думала, что ему могло бы быть это интересно.”
-Ты…Ты хочешь сказать…
-Да. И тогда я смогу сказать, не выдумывая ничего, что у меня тут ходит кот. И это он пишет шефу всякую фигню.  Такой вот сфинкс. Инопланетное существо. А сфинксу можно многое простить. И даже его хозяину открытый ноутбук.
“Я ничего не понимаю. Неужели он реально хочет сфинкса?”
-Ты? Ты серьезно хочешь сфинкса?
Он смущенно кивает. Улыбается. Смотрит в пол. Потом на неё.
-Да, - говорит тихо. - Такого лысого. С большими ушами. И недовольной мордой. Они, говорят, умные. И необычные. Прямо, как мы. Давно хотел. Но ты же вроде эту породу не любишь.
Она молча смотрит на него.
“Сколько лет мы вместе и сколько я про него не знаю. Почему так получается? Почему мы оба молчим и каждый в своем коконе? Про сфинкса я бы вообще никогда не подумала. Сфинксы… Ну да, мне они как-то не очень. Кот должен быть пушистым. Но, с другой стороны…”
-Ну давай подумаем об этом. Ты правда это хочешь?
Он кивает.
-Честно-честно? Или очередной твой прикол?
-Честно. Они, говорят, горячие на ощупь. Вот греться о него будем. Вот так держать и греться. А он о нас. Потом бы он грелся о батарею. А потом на полу лежал бы, как амеба. Да и Саше полезно было. Чтобы друг такой был.
-Да, про Сашу я тоже думала. На кошек у него аллергии нет к счастью. Ну ладно, давай попозже обсудим это.
Он кивает. Улыбается как-то странно, будто виновато.
“Пока не сказала ни да, ни нет. Но удивительно, что не сказала, что я придурок. Правда, желание странное. Но мне хочется.”
-Давайте пообедаем, - говорит она. - И как-нибудь доживем этот день… желательно без потрясений. А сфинкс…будет.

Глава 11. То, что нельзя было сказать вслух
Вечер. Она укладывает Сашу спать. Он в последний раз проверяет рабочую почту. Тетрадь лежит рядом с ноутбуком.
“Прочитать сегодня еще что-то? Или старое перечитать? Сильное впечатление произвело письмо бывшему мужу. Эти слова “Прости”, “Люблю”, “Я не смогу простить себя”. А также, что она писала: он не прочитает это и хорошо, что не прочитает. Что она чувствовала. когда писала это? А ей то в итоге говорил кто-то, что любит её? Слава Богу, мы с Женькой не успели еще глупостей наделать. Чтобы потом не бросать эти слова в пустоту. Так…надо почту досмотреть.”
Она подходит к нему. Садится рядом. Берет в руки тетрадь.
“Господи, как тяжело…Может быть, сейчас рассказать. А как? С чего начать? Прямо вот так сразу? Или придумать сказочку в третьих лицах? Или показать эти строки и спросить, что он думает? Сможет ли он принять это без осуждения? Или хуже того, без жалости?”
Он закрывает ноутбук. Смотрит на неё. В её руках тетрадь. Она смотрит куда-то мимо.
-Саша спит?
-Да. Хорошо заснул в этот раз тоже. Он хорошо здесь спит, видимо, воздух свежий влияет.
Он смотрит на неё и понимает, что она говорит, просто чтобы что-то сказать.
-Жень…- начинает он. - Ты о чем думаешь?
-Никит…Я не знаю, как сказать. С чего начать.
Он проводит рукой ей по волосам. Она вздрагивает.
-Ну скажи.
-Никит, помнишь это письмо? Её письмо бывшему мужу?
-Конечно.
-Она писала, что перенесла свои травмы на него.
-Да. Но с уколами мы же вроде разобрались уже.
-Да. И я тебе благодарна, что ты сегодня мне рассказал про своё. И как ты вообще это сделал без лишних слов. Но тут не только это. Прочти это еще раз.
Она показывает нужные строчки. Он читает. Потом поднимает глаза на неё. В них удивление, недоумение и что-то еще.
-Ты…хочешь сказать?
-Да. Тут не только про неё. Тут про меня.
-Жень, - он кладет руку ей на колено. - Что с тобой было? Почему я не знаю об этом?
-А в честь чего бы я тебе это рассказала?
-Не “в честь чего”. Жень, расскажи сейчас. Пожалуйста. Мне нужно это знать.
Она молчит. Сглатывает.
-Ну вообщем. Ты же сам знаешь, с чем у нас проблемы. Но это не потому, что я тебя не люблю. Я просто… очень устаю. И помню… Как у меня впервые было…С Витей. Это мой одноклассник. Его родители уехали на дачу. Я думала, что это любовь. А теперь, я так понимаю, это была попытка быть нормальной… Как все.
Она делает глубокий вдох.
-Жень, все в порядке? Тебе не хуже, чем утром?
-Нет. Мне просто трудно говорить.
Она замолкает. Потом продолжает.
-Я знала, что будет больно. Но не знала, насколько. А он…испугался крови на простыне. Что родители узнают. И попросил меня сесть сверху. На стуле. Как будто я должна взять все на себя, всю боль и весь страх. А он - просто смотреть.
Он смотрит на неё. Глаза полны ужаса и недоумения.
-Жень,-шепчет он. - Милая моя. Я, конечно, не могу себе это представить. Но… И ты, правда, на это решилась?
Она горько смеётся.
-Решиться? Никита, ты о чем? Я же думала, так и надо. Если любишь, то должна вытерпеть. Если ты девочка, то должна доставить удовольствие. И если ты не плачешь, значит, ты сильная.
Она замолкает. Не плачет. Слез нет. Хотя и внутри всё сдавливает.
-Мне было шестнадцать лет. А он сказал “Не кричи, а то услышат”. Не знаю, кто. Соседи, наверное. Я и не кричала. Я просто…темнело в глазах. Было больно так, что кричать не хотелось. А потом он сказал, что я не была девочкой. Потому что той самой крови, которой он так боялся, не было. Ну почти не было. Так… какая-то сукровица. И через пару месяцев он меня бросил. И с тех пор мне было больно всегда.
Он закрывает глаза.
“Почему я узнаю об этом только сейчас? Почему я не знал об этом раньше? Можно же было как-то по другому.”
-Жень, - наконец начинает он. - А я каждый раз думал, что это я что-то не так делаю. Что это ты холодна ко мне. Что ты не хочешь меня. Что я тебя не возбуждаю. И, если честно, обижался. А у тебя.. просто вот так…
Она кивает.
Он берет её руку.
-Жень…Мне тоже трудно говорить. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, почему ты раньше это не говорила. Но хорошо, что ты сейчас это сказала. Теперь я знаю. И мне жаль… Что я это не видел.
-Никит, - тихо говорит она. - Ну как ты мог это видеть? Как ты мог знать? Я же сама молчала. И даже думала, что это нормально.
-Что нормально, Жень? Что? Нормально - это когда тебе не больно. Когда ты тоже готова. И хочешь.
Он замолкает.
“Блин, а я? Я даже не спрашивал. Даже не подумал. Не погуглил, почему так может быть и что с этим делать.”
-Никит, - начинает она. - Ты теперь все знаешь. Я не знаю, что с этим делать. Поможешь мне?
Он смотрит на неё.
“Я бы рад. Но не знаю, как. Как бы не сделать хуже? Но как-то надо. Значит, как умею. Или как не умею.”
-Обещаю, - кивает он. - Что ты хочешь, чтобы я делал?
-Пожалуйста, не торопи. Не сравнивай. Просто будь рядом. Обнимай и держи меня крепко.
Он смотрит ей в глаза. Рука на её колене. Кивает.
-Хорошо. Только ты не молчи, пожалуйста. И вообще… больше не молчи. Из того письма четко понятно, что надо не замалчивать. Надо говорить. И не только “Люблю” и “Прости”. Если больно - говори. Если страшно - говори. Если хочешь, чтобы я ничего делал, тоже говори. Обещаешь?
Она прикрывает глаза и медленно кивает. В уголках глаз появляются слезы.
Он резко встает и обхватывает её за плечи сзади, целует в затылок.
-Ты невероятно сильная, - шепчет. - Но ты не обязана ей быть.
Слезы идут сильнее. Очищающие, тихие слёзы. Она молча кивает. Он просто стоит рядом и держит. Не торопит, ждет.
-Никит, - наконец успокоившись, говорит она. - Почитаем еще что-нибудь сегодня?
-Я бы хотел, конечно. Но нереально устал за сегодня. Эти записки нам очень нужны. Но и тяжелы они так, что словами не выразить. Давай уже завтра, хорошо?
-Окей.
Он садится рядом и потирает глаза. Взгляд тяжёлый.
-Ты спать хочешь?
-Ну есть такое.
-Ну так иди.
-А ты?
-Я еще посижу. Мне еще кое-что в телефоне посмотреть надо, погуглить.
-Может, вместе пойдем все же? Обниму тебя, просто рядом побудем. Ничего не будет, если не захочешь.
-Никит…Я сейчас не к этому.  Мне правда кое-что надо сделать.
-Опять какие-то тайны?
-Нет. Не совсем. Скоро узнаешь. Обещаю.
-Жень, ну что за детский сад?
-Ну ты же сказал сегодня “Маленькая моя”. Ну вот позволь мне этот детский сад, значит.
-Ладно, - говорит он. - Ребенок. Пойду я, правда, спать. У меня даже сил на душ нет, прости. Умоюсь, зубы почищу только. Долго не сиди.
Потом улыбается и добавляет.
-Про шершней только не читай. А то мне приснится опять что-то с ними. Да и… про уколы тоже не читай. Ну серьёзно, не накручивай себя с вечера.
-Хорошо, - улыбается она. - Только про котов.
Он снова улыбается, наклоняется к ней и целует её в лоб.
-Люблю тебя. Тогда… Сейчас… И всегда.
Она хочет ответить, но он уже выходит.
Она остается в гостиной. По прежнему сидит за столом. Но открывает уже не тетрадь, а браузер в телефоне. Вводит в поисковой строке “Котенок сфинкс купить”. Открывает страницу питомника. Смотрит на фотографии. Лысые. Морщинистые. С ушами такими огромными, что, кажется, можно летать.
“Да уж, конечно, они странные. Но какие-то все…свои. А пальчики какие выразительные. И ручки, как настоящие. Такие вот инопланетяне. Какого бы выбрать? Вот того черного? Или пятнистого? О…они еще и полосатые бывают.
Он со мной рядом. И сегодня, и всегда. Несмотря на то, что часто молчит. А я? я тоже рядом должна быть. Но не только, когда больно и страшно. А еще когда хочется чего-то глупого и странного. А может, и не глупого вовсе. Когда хочется чего-то пушистого. А может, и лысого.
Он рассказал о своей мечте. А я даже не знала, что она у него есть. Пусть даже такая странная на первый взгляд. Ну а что? Он имеет право хотеть не только выживать, но…еще и греться о кота.
Может быть, этот котенок станет тем, кто научит нас не бояться странностей. Потому что он сам странный. Может, будет заставлять нас смеяться. Может быть, станет лучшим другом Саше. И первым, кого он назовет по имени. А может… просто будет ласковым и теплым.
Я не знаю, получится ли у нас. Но надо попробовать. Какого бы только выбрать?”
Пальцы скользят по экрану и останавливаются на одном фото. Черный котенок лежит на боку, свернувшись клубком. Глаза открыты. Они уже не голубые, но еще и не жёлтые. Что-то среднее.
“У него такой взгляд…Как будто он… в шоке. Ну впрочем… мы все там. Так, получается… мальчик, полтора месяца. Написано, что любит тепло и руки.”
Несколько секунд она еще думает. Нажимает кнопку “Забронировать”.
Пишет сообщение: “Здравствуйте. Интересует этот котенок. Когда можно будет его забрать? Предоплату готова внести сейчас. Меня зовут Евгения. Мой муж мечтает о сфинксе.”
Отправляет. Выдыхает.
“Пусть у нас будет сфинкс.”

Глава 12. Легко разбить флакон, но еще легче любимую душу.
Утро. Солнце пробивается сквозь шторы. Она уже не спит. Проснулась первая. Спит еще Саша, хотя дома он обычно просыпается раньше всех. Никита тоже не спешит просыпаться.
Она уже успела сделать ему тот самый чай с молоком и солью. Ставит чашку на тумбочку. Смотрит на него.
“Какой же он милый, когда спит. Ну ладно… не только тогда.”
Проводит ладонью по волосам. Он спросонья пытается уклониться. Целует его в щеку.
-Никит, - шепчет она. - Просыпайся.
-Нет, - бормочет он, не открывая глаз.
-Просыпайся. Новость есть.
-Какая? - он нехотя открывает глаза. Потягивается.
Она хитро на него смотрит.
-Ну не знаю, обрадует тебя это или огорчит…
Он приподнимается на локтях. Хмурится.
-Что случилось? Опять шершни? Или Саша натворил что-то?
-Хуже, - говорит она. Но не может сдержать улыбку.
-Жень, что такое?
-Деньги твои разбазариваю. Котенка забронировала.
Он замирает. Глаза широко распахиваются. На лице смесь шока, недоверия и чего-то еще.
-Ты…что сделала?
-То, чего ты хотел. Забронировала сфинкса. Мальчик. Черненький. Глаза между голубым и жёлтым. С такими ушками. С такими пальчиками. Через месяц будет с нами, пока от мамки рано отрывать. Хочешь на него посмотреть?
Он всё ещё не верит. Берет с тумбочки чашку, делает глоток, ставит обратно.
-Никит, - озабоченно говорит она. - Ты что, не рад? Можно отменить. Но я думала…
-Нет, - перебивает он, хватая её за запястье. - Только не отменяй. Пожалуйста.
Притягивает к себе. Обнимает крепко, почти до дрожи, пряча лицо у неё в волосах.
-Жень, - шепчет он сдавленно. - Ты правда? Для меня?
-Да. Потому что ты - всё для нас. Работаешь. Мои срывы терпишь. К шершням пошёл, хоть и боишься их. Ты с пониманием относишься к моей боли. Уколы мне делаешь… Кстати, блин, пора бы, но ладно.  Ты не уходишь. Вчера не сказал “Разбирайся сама”. Просто… был рядом. Тогда почему я не могу сделать для тебя что-то? Пусть глупое, странное, лысое. Чтобы ты мог честно писать в рабочем чате “Это не я. Это мой кот.” Хочешь посмотреть, какой он классный?
Он медленно выпускает её из объятий. Кивает молча, голоса нет.
Она протягивает телефон. Экран светится. Черный котенок свернулся клубком. Лысый, в складочках. С ушами, как у летучей мыши. С выразительными пальцами, как у человека.
-Вот он, - шепчет она. Наш инопланетянин.
Он смотрит на фото. Долго. Потом отрывается от экрана и ищет её взгляд.
-Спасибо, - хрипло говорит он. - Не только за кота. А за то, что… заметила. Не побоялась быть смешной. За то, что остаешься. Несмотря ни на что.
-Люблю тебя. - шепчет она. - Тогда…Сейчас…И всегда.
Она прижимается к нему. Потом лицо становится серьезным. Добавляет:
-А теперь…давай прикинем, что ему купить надо. В благодарность, так сказать.
Он грустно усмехается. Целует её в лоб.
-Лучше бы, конечно, не с расходов начинать. Но, слушаюсь, командир.
В тот день казалось, что он начался с надежды. На то, что наконец что-то начинает выравниваться. Но он и начался с улыбок, объятий, признания, благодарности, ожидания. Но потом…
День. Погода за окном сменилась с солнечной на пасмурную. Дождя нет, но тучи на небе большие, серые и какие-то злые. Он сидит за ноутбуком, пытается сделать новую задачу. Но не получается, и он не понимает, в чем дело. Она в соседней комнате занимается с Сашей.
-Да, чтоб тебя! - шепчет он в экран. - Почему все время такой результат выдается? Должен быть другой.
В чате сообщение от начальника “Скоро будет готово? Пора уже отдавать в тестирование. Мы по времени ограничены, заказчику надо срочно.”
“Что ж так не вовремя всё?” - думает он. - “Только показалось, что наступает что-то хотя бы нормальное. Только я немного обрадовался. Выдохнул. И тут это теперь. И что мне ему ответить?”
Он пишет сообщение: “Лёх, дай время ещё, плиз.”
Ответ приходит мгновенно: “Сколько тебе времени надо?”
“Да если б я знал, сколько. Как же вы меня достали своими дедлайнами. И не только ими. Как свалится что-то, так вынь да положь моментом.” - нервничает он про себя.
Пишет ответ: “Ну пару часов еще точно.”
Ответ: “А что так много? Может, другому отдать? Никита, что с тобой? Ты с тем багом хорошо справился, не подвел тогда. Я тебе и премию обещал. И зарплату хотел повысить. Тебе же вроде нужно.”
Эти слова врезаются ножом.
“Интересно, а кому не нужно? Что, если у меня с ребенком сложности, на меня надо деньгами давит? Если у меня у жены со здоровьем непонятно что - тоже?”
Внутри все сжимается от унижения. Но резко ответить - не вариант. Только хуже будет.
Печатает: “Делай, как считаешь нужным.” Секунду думает, потом отправляет. Закрывает ноутбук. Больше не может смотреть на этот экран.
В гостиную заходит она. В руках та самая тетрадь, взгляд в пол. Просто садится рядом.
-Что-то сегодня вообще не получается заниматься, - тихо говорит она. - Он как ушел в себя, так и не возвращается. И вялый какой-то, хоть и температуры нет. И ничего другого не замечаю. Может, болит что-то? Но он же не скажет. Только сидит и покачивается.
Он не смотрит на неё. Ноутбук закрыт. Трёт виски.
-Никит, - тихо говорит она. - Что-то не так? Голова болит?
“Да, блин, что ж со всех сторон то? Тут шеф со своими хотелками, тут Саша не занимается, тут она… Саша, конечно, не скажет. Да и я вряд ли скажу. Или, что хуже, опять сорвусь. Главное, с шефом я сдерживаюсь, а с ней почему-то считаю, что можно. Ну или раньше считал.”
Он молчит. Внутри страх, что он недостаточно хорош, что не может выполнить сейчас задание.  Гнев, что мир не даёт никакой передышки, а только дразнит иллюзиями вроде утра с котенком, превращая все в боль.
-Никит…
-Да, блин, не болит у меня голова! - вырывается у него. Голос грубый, усталый, с металлическим звоном. И тут же осекается.
“Ну теперь точно все зря”
-Извини. - тихо говорит, не поднимая глаз. - Я не на тебя. Я просто… не знаю, как это сказать.
-Ну как есть, - спокойно отвечает она. - Даже если неловко. Мы же вчера разговаривали. И мне тоже было трудно рассказывать. Но мы договаривались. Если больно, говори. Если страшно, говори. Это ж твои слова.
-Ну Жень, только этим меня не клюй, пожалуйста. Ну ладно…У меня задача не идёт. Шеф написал, что может отдать её другому. Что я тяну. Что помнит, как я раньше справлялся. И премию обещал. И повышение зарплаты. А деньги… да, это важно. Без них ни жить, ни отдохнуть, ни Сашу развить, ни даже…котенка купить.
Она молчит. Слушает, не перебивая. Понимает, что дело не только в задаче.
Он продолжает:
-А потом ты приходишь и говоришь, что Саша не занимается сегодня. Ты сидишь с ним, стараешься, а он не реагирует. И я ничего сделать не могу, потому что сам сейчас закапываюсь вот с этим. И помогать не умею. И везде все ломаю. Вчера с кодом и файлом лоханулся. Сегодня уже шеф мне не доверяет. А завтра что будет? А потом ты спрашиваешь: “Голова болит?”. И хочется заорать: “Да, блин, всё болит! Вся жизнь!” Но не могу. Я вот и так зачем то тебе про работу рассказываю, хотя не хочу, чтоб ты еще об этом думала. И в итоге опять срываюсь всё равно на тебе. И ты… выдерживаешь. Единственная, кто выдержит.
У него звонит телефон. На экране: “Алексей. Начальник”.
“Ну теперь еще этот выскажется, что я из чата вышел”
Он не снимает. Смотрит на экран и крепко сжимает телефон. Как будто сжимает сам страх осуждения. Саму возможность быть осужденным.
-Ответь, - тихо говорит она. - Пусть говорит, что хочет. Я здесь.
Он кивает, вдыхает глубоко и принимает вызов.
-Да, Лёх, - говорит он уставшим голосом. - Слушаю.
-Ты куда пропал? Я жду результат, ты молчишь, потом пишешь, что надо еще время, потом вообще из чата пропадаешь. Никита, что происходит?
-Алексей, происходит то, - отвечает он, - что я не робот. У меня сын, которому тяжело каждый день. И полный мрак с его будущим. У меня жена, у которой проблемы со здоровьем и морально она держится из последних сил, неся все на себе. У меня ответственность за них. И я… тоже устаю. 
Да, у меня сейчас не получается эта задача. Но от того, что ты будешь на меня давить сроками и тем более деньгами, она лучше не получится. Быстрее - тоже. Считаешь, что другой справится лучше - отдай другому. Считаешь, что я недостоин зарплаты выше или премии - не выбивай их. Но не дави на меня этим.
-Ты…Серьезно мне сейчас это говоришь? - спрашивает Алексей, покашливая. - Ты на работе вообще-то, пусть и удаленно.
-Я все знаю. С задачей поступай на своё усмотрение.
Длинная пауза.
-Так…Давай заканчивай валять дурака. Три часа тебе еще даю. Бери себя в руки и делай. Всё. Пока!
Он кладет трубку. Рука дрожит. Открывает ноутбук.
-Ну все, - тихо говорит. - Не он высказался, а я. Теперь точно все испорчено. Можно считать - окончательно.
Она берет его за руку. Целует поверх запястья, где раньше был укус шершня, а сейчас остался небольшой шрам.
-А если не испорчено? - говорит она. - Может, он услышал тебя и понял. А даже если нет… ты сказал правду. Был настоящим. А не просто сильным. И мне кажется, это еще сильнее.
-Угу.
Он снова смотрит в код. Снова пытается понять, в чем дело.
-Ты сама то что такая грустная? Из-за занятий сегодня?
-Не только.
-Что-то еще?
-Ты сейчас сказал про полный мрак с его будущим. А знаешь, я все время думаю про маму Лёвы. У меня не идут из головы её молитвы. Особенно та, где она боится за его будущее.
Он замирает.
“Вот только этого мне сейчас не хватало!”
Она продолжает.
-Я уже запомнила этот текст наизусть. “Подготовь людей, которые будут о нём заботиться, когда мои руки больше не смогут его обнимать. Пусть он доживёт до отмеренного Тобой срока —  в любви, в достоинстве, в покое.  В Твои святые руки я передаю своего сына. И прошу Тебя — пошли мне успокоение.” Где взять это успокоение? Где взять этих людей? Что с ним будет, Никита? Я и так об этом думала постоянно. Но теперь особенно.
Его руки на клавиатуре. Взгляд в экран, но код он не видит. Он тоже помнит эти слова. И каждое из них, как удар. На секунду он пожалел, что вообще нашёл эту тетрадь.
“Нет, они меня сегодня все, наверное, закопают. И шеф, и Саша, и Женя, и эта тетка со своими посланиями. Блин, я ведь тоже этого боюсь. Только не говорю ей. Но так с ума сойти можно. А нам нельзя. Как то это надо выдержать. Потому что если я не выдержу этого разговора, я не выдержу уже ничего.”
Он отводит взгляд. Берет в руки тетрадь.
-Жень, - шепчет он. - Я не знаю, что ответить.
-А я не жду ответа, - отвечает она. - Просто мне нужно было это сказать. Я не могу отпустить эти слова с момента, как прочитала эту страницу.
-Да я в общем тоже.
Он сглатывает ком в горле. Несколько секунд думает.
“Я не знаю, что делать. У меня ничего другого больше не остается сейчас.”
-А если бы ты знала, что успокоение придет? Что кто-то услышит?
Она слегка улыбается и пожимает плечами.
-Жень, мне надо отойти. Я не курить.
-А куда?
-Надо.
Он медленно встает, держа в руках тетрадь. И идёт на чердак, как будто шагает в пропасть, но уже не может остановиться.
Он там. В одной руке фонарик. В другой - тетрадь. В воздухе висит пыль. Он опускается на колени перед сундуком и открывает первую страницу в тетради. Читает про себя первую молитву. И, опираясь на неё,  не слышно, едва шевеля губами произносит:
-Я больше не могу. Я сделал все, что мог, но не сдержался, сорвался, высказался. Но я остался здесь. И наверное, этого никогда не будет достаточно. Господи, если Ты слышишь, помоги мне просто пережить этот день, не прося о любви, надежде и вере. Я не знаю, заслуживаю ли я это. Но просто скажи: “Хватит. Ты сделал достаточно! Ты не плохой муж. Ты не плохой отец. Ты выжил. ” И даже если после этого ничего не будет, пусть это, правда, будет достаточно.
Слова женщины из тетради и его слова. Одно и то же.
Он откладывает в сторону тетрадь. Открывает сундук и достает ту самую Библию. Несколько секунд держит ладонь на обложке.
“Пожалуйста, дай какой-то ответ”
Открывает её. Просто наугад.
Евангелие от Матфея. Шестая глава. Взгляд останавливается на стихе двадцать пятом. “Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды?
Он перечитывает. Потом читает дальше.
"Посмотрите на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?”
Он закрывает глаза. Слова не кажутся чужими. Они не для святых, не для праведных. Они - для него. Для них. И как будто ждали его здесь. Как будто сама та женщина из тетради читала это и положила закладку со словами “Жди следующего. Он придет, когда ему будет трудно. Ему это нужно.”
“Понятно, что я в момент от этого не успокоюсь. Но ведь я же хотел, чтобы кто-то так сказал.”
Он перелистывает несколько страниц. И вот уже одиннадцатая глава того же Евангелия. Подчеркнутые карандашом строки: “Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас…”
Он закрывает книгу. Замирает с ней в руках. В голове одна мысль:
“Пожалуйста…, успокой. Только это.”
Внутри что-то меняется. Что-то ломается, а что-то строится.
“Если Ты есть и слышишь. Если эти слова не просто слова. Помоги мне. Помоги ей. Помоги ему. Чтобы мы не просто выживали. Нам нужно что-то большее. Я не знаю, что будет. Я не знаю, справлюсь ли я. Но…”
Дальше он уже не может ни думать, ни беззвучно шептать. Рука снова поднимается — к тому самому жесту, что застыл несколько дней назад. Но теперь он не тянется ко лбу. Просто опускает ладонь на книгу. И тихо, едва касаясь губами потёртого переплёта, замирает. Потом аккуратно кладёт её в сундук. Закрывает крышку. Ещё несколько секунд стоит в тишине. И направляется к выходу.
Она ждёт его. Не спрашивает ни о чем. Но видит, что что-то изменилось. Глаза уже не такие уставшие, в них есть какая-то тихая ясность. Он садится за ноутбук, но не говорит ни слова. Только один раз медленно кивает. Снова смотрит в код и пытается сосредоточиться.
-Ты что там делал? - наконец тихо спрашивает она.
Он не сразу отвечает. Думает. Закрывает глаза, глубоко вдыхает и выдыхает.
-Был, - отвечает он. - Просто был. С её тетрадью. С…тем, что читала она. Со своими мыслями. С поиском того самого успокоения. Читал то, на что глаз упал.
Он открывает глаза и смотрит на неё.
-И знаешь…, мне стало легче. Не знаю, почему. Может, потому что никто ничего не требовал. Может, потому что позволил себе не быть сильным. Может, от того, что я просто прочел то, что где-то в глубине давно хотел прочесть. Я потом тебе покажу это. Но сейчас…как будто кто-то сказал “Ты сделал достаточно. Отдохни”.
-Может быть, так и есть, - тихо говорит она.
-Возможно, - говорит он. - И то же самое я сейчас говорю тебе. Я знаю, что ты чувствуешь,
Она молча кивает. Он улыбается не широко, только уголками губ. Но эта улыбка - настоящая.
-Ну а теперь я снова могу работать.
Он поворачивается к экрану. Снова смотрит код, в котором все логично. Смотрит конфигурационные файлы. И через минуту в одном из них находит ошибку. Указан адрес на устаревший источник. Просто. Тривиально. Но непреодолимо до данного момента.
-Ну вот, - улыбается он уже шире. - Все оказалось гораздо проще, чем я думал.
Исправляет, пересобирает, запускает. Никаких красных строк. Ожидаемый результат. Облегченно выдыхает. Переносит все в хранилище и пишет в чат начальнику одно слово “Готово!”
Через минуту ответ: “Отлично! Спасибо! Вовремя укладываемся.”
А еще через минуту звонок от того же Алексея. Берет телефон уже спокойно и уверенно, но небольшое недоумение все же есть.
“Что опять не так? Что он сейчас от меня хочет?”
Принимает вызов.
-Алло.
-Никита, привет еще раз. Спасибо, что задачу закрыл . И… Извини, что я так сегодня. Некорректно с моей стороны это было. Просто сам понимаешь, я же тоже не самый главный. И надо мной руководство есть. Чихвостят меня с этим проектом вторую неделю. И с этой сегодняшней темой тоже срочно надо было. А ты хорошо, что сказал все.
Он облегченно вздыхает и грустно улыбается.
“Ну вот все, как всегда и везде. Все переносят друг на друга свою боль и свои проблемы.”
-Да ладно, Лёх, забыли. Спасибо, что набрал сейчас, сказал это.
-Тебе спасибо.
Разговор заканчивается. Она сидит рядом.
-Ну вот видишь, - тихо говорит она. - Ты справился. Ты молодец.
-Ты тоже.
-А я-то почему? Не я же сейчас что-то исправляла.
-Все равно. Просто так.
-Знаешь, - неуверенно начинает она. - Я прочитала следующие страницы в этой тетради. Даже не знаю, стоит ли тебе это читать. Но там опять… про нас. И мне снова есть, что сказать об этом. Это после письма мужу идёт.
-Я прочту. Давай. Все равно сейчас задачу сделал, больше пока нет ничего.
-Смотри сам. Я пойду к Саше. Попробую еще раз как-то заниматься замотивировать.
-Да, хорошо. Но сильно, наверное, его грузить не надо сегодня. Если не идёт никак. Все равно продуктивно не получится.
-Посмотрим. Я попробую.
Она уходит к Саше. Он остается с ноутбуком и тетрадью, снова открывает её. Начинает читать.
“Сегодня я его почти ненавидела.
Он бегал по комнате. Неизвестно зачем, неизвестно куда пытался бежать. Просто бегал, как и всегда. И неудачно оказался возле прикроватной тумбочки. А на ней стояли мои духи. Когда-то он подарил мне такие на день рождения. А потом я купила сама такие незадолго до его ухода. Как же я берегла этот флакон и не расходовала зря. Потому что все равно считала, что это от него. От времени, когда любовь еще была возможной.
А он просто бегал. И случайно рукой смахнул этот флакон. Он упал…И треснул. Аромат вырвался наружу и был повсюду. И я снова увидела, услышала и почувствовала: его руки, которые открывали мне дверь машины, его голос “Мой любимый котик”, и его запах, который был сейчас здесь, несмотря на то, что кругом был аромат только этих духов.
А потом тишина. И небольшая лужа духов на полу. А Лёва просто стоял и смотрел. Я не знаю, понимал ли он, что произошло или нет. Наверное, понимал, но не до конца.
И я…закричала. Громко. Закричала: “Как ты мог? Ты все ломаешь, все, что у меня осталось. Почему ты не можешь быть, как все?””
Он читает это. И в голове у него снова вчерашний день. Момент, когда он кричал на Сашу за испорченный код и удалённый файл. Один в один. Перенос страха, боли, вины, неспокойной памяти - на другого. А конкретно, на ребенка, который не может ни понять, ни объяснить.
“Он не ответил, но просто замер. Потом попятился и убежал в свою комнату. Потом я услышала крики, через минуту ставшие истерикой. А я стояла и не могла зайти, чтобы успокоить его. Я понимала, что это вызвал мой крик. Я словно ударила его своей болью. И это получилось так сильно, что он не смог справиться.
Я стояла и смотрела на разбитый флакон. И вдыхала аромат прошлого. И понимала, что ругала Лёву не за духи. Я ругала себя, за то, что муж ушел, за то, что я осталась одна, за то, что не смогла его удержать. А также, за то, что боюсь, что Лёва никогда не будет никем понят, за то, что боюсь, что он останется один, когда не станет меня.”
Он сжимает кулаки. Снова та самая перманентная боль.
“Я снова перенесла все проблемы на него. Как когда-то переносила на мужа. А он… Он просто бегал. Потому что, так ему было хорошо. Так ему было нужно.
Когда он успокоился, я вошла. Он просто сидел на полу, покачивался и не смотрел на меня. Но я видела в профиль его мокрое лицо и как он тяжело дышал. Я не стала ничего ему говорить, нужно сначала было сделать другое. Я взяла тряпку, протерла пол. Собрала осколки. Вытерла последнюю каплю духов, как последнюю память, которая все равно никуда не денется.
Потом я подошла к нему и села рядом. Взяла его за руку, но он меня никак не реагировал.
-Лёва…, - говорила я. - Я сердилась не на тебя. Я сердилась на свою жизнь. На то, что папа твой теперь не с нами. На себя, что так получилось. На свою боль. И еще раз на себя, за то, что не могу защитить тебя от неё. Прости, мой мальчик. Прости, что закричала. Прости, что сделала только хуже.
Вряд ли он что-то понял. И понятно, что не ответил. Но может быть, почувствовал, потому что крепче сжал мою руку. Я прижала его к себе. Как когда-то, когда он был совсем маленьким. Когда еще было все хорошо. Когда казалось, что я со всем справлюсь.
Сегодня я почти его ненавидела. Но на самом деле, я люблю его больше, чем все, что у меня есть. Больше, чем все, что у меня осталось. Больше, чем память. Больше, чем прошлое. Даже, если эти духи уже не купить. Потому что легко разбить флакон, но еще легче - любимую душу.”
Он откладывает тетрадь в сторону. Сидит неподвижно. Он как будто прочитал сейчас собственную исповедь, написанную не им, но про него.
“Как же все сложно, но как же все это нужно. Нужно, чтобы это прочитать. Сейчас вроде новых задач нет. Пойду к ним, посмотрю, что там.”
Он идёт к ней и Саше. Саша сидит на кровати, в руках держит в овцу. Слегка покачивается. Она сидит рядом и просто смотрит перед собой.
-Ну как? - тихо спрашивает он, стоя в дверях.
Она пожимает плечами.
-Вообще никак. Ничего не хочет сегодня, ни считать, ни “Да/нет” отрабатывать. Только пазл один собрал кое-как. Не знаю, почему так. Но вроде не болеет.
Он несколько секунд молчит, и взгляд его устремлён в пол.
-Жень, - говорит он, сглатывая. - Это не может быть из-за того, что я тогда накричал?
Она снова пожимает плечами.
“Да может быть, конечно. Только не хватало мне, чтобы еще он сейчас ушел в себя из-за этого”
-Вряд ли, - отвечает она. - Не думаю, что в данный момент это именно из-за этого. Так бывает.
Она замолкает, а потом добавляет.
-Но ты прав. Такое могло быть.
Он медленно подходит и садится рядом с Сашей. Кладет ладонь ему на спину. Просто молча, просто рядом. Саша не отстраняется. Покачивания постепенно прекращаются.
-Жень, - тихо говорит он. - Я бы очень не хотел, чтобы так было.
Она смотрит на него без упрёка. С тихим пониманием.
-Я знаю. Ты прочёл тот текст? Про духи?
Он кивает.
-Да. И так же получилось у меня. Я думал, он сломал проект. Я думал про премию, деньги, шефа. Но получается, что я мог сломать его.
Она молчит.
“Даже не знаю, хорошо ли, что он именно сейчас прочитал это. Может быть, позже надо было. Ну что сделано, то сделано.”
-Знаешь, Никит, - говорит она. - Не грызи себя этим. Мама Лёвы же об этом писала. Она тоже через это проходила, как видишь. И она не была чудовищем. Я не знаю, как я бы вчера повела себя на твоём месте. Скорее всего, так же. Я и на занятиях с ним не сдерживаюсь, когда не получается что-то. Да даже сегодня прикрикнула пару раз. Меня задевают другие слова здесь.
-О том, что она почти ненавидела его в тот день?
-Да, - вздыхает она, - именно они. Потому что я не всегда чувствую, что люблю его. И все еще давят с этим. Мама, сестра, тетки, подруги. Мне иногда кажется, что я забочусь о нём и занимаюсь с ним из долга и дикого чувства вины. Что родила его таким. Что не могу вылечить. Что не могу обеспечить лучшее развитие. Что хочу большего. Ни чего-то гениального, а просто… чтобы было нормально. Как у всех. Чтобы был обычный садик, потом школа, потом выпускной, потом институт и так далее. Чтобы просто с ребенком можно было поговорить. Простой обычный диалог. Но у нас этого нет. И сделать больше, чем делаю, я тоже не могу. Не подумай, что я что-то требую от тебя, ты и так делаешь очень многое.
Он смотрит на неё и не перебивает.  Просто слушает.
-И вот я чувствую, что должна любить, - продолжает она. - Но не всегда чувствую, что люблю. А потом слышу упреки от всех типа “Да как так можно?”, “Ты же мать, должна любить безусловно”. Да как же все достали с этой безусловной любовью. И самое “выдающееся” - это рекомендация “Полюби его”. Как классно звучит. Как будто от того, что мне скажут эти слова, какой-то светофор загорится и возникнет такая необыкновенная любовь, в которой никто не будет сомневаться, не будет раздражаться, и все проблемы будут решены. Да вы-то вообще про эту любовь что знаете, всегда хочется спросить. Никто не жил этой жизнью, но все такие умные и правильные. Посмотрела бы я на них, когда у них бы на руках живого места не оставалось от укусов. В эти моменты такая злость, что действительно почти ненавидишь. Но берешь себя в руки и продолжаешь… кормить, учить, лечить.
Она смотрит на Сашу. Рот слегка кривится, подбородок дрожит, глаза влажные.
-А еще, - продолжает она. - Я боюсь, что он это чувствует. Что я недостаточно люблю. Чувствует мою вину и мою усталость. Что я не такая мама, как надо. И из-за этого у нас опять все плохо получается.
Он молчит. Не знает, что сказать. Все слова, которые тут можно сказать, “все будет хорошо”, “ты хорошая мать”, “он тебя чувствует” - все это прозвучит сейчас как ложь.
“Действительно, что тут скажешь. Тут и так вина жрет просто за всё. А все действительно давят. Причем за всё сразу. Тебе плохо - давят, что не любишь ребенка. Ты пытаешься отвлечься и чему-то порадоваться - снова давят: как же они там там радуются, когда с ребенком горе такое. Посыпайся пеплом, не посыпайся - один фиг.”
Он берет её руку обеими ладонями.
-Жень, - начинает наконец он. - Если ты из-за чьего то мнения, то… а не пошли бы они все на хрен. Ну или куда-нибудь еще подальше. Ты сама сказала, что никто из них не жил нашей жизнью. Ну и зачем на них реагировать тогда?
-Да, ты правильно говоришь. Но я и без них об этом думаю.
Он кивает.
-Я тоже. Я тоже не всегда чувствую, что люблю. Я чувствую ответственность, страх. Иногда гнев. Иногда ненависть… к самому себе. К своему бессилию. К тому, что не могу вот так взять и сделать все правильно.
Но…Может быть, любовь - это не только про то, чувствуем мы что-то или нет? А еще и про то, что мы остаёмся и делаем все, что можем, в то время, когда самим хочется лечь и не вставать больше никогда. Ты каждое утро встаешь и несмотря ни на что заботишься о нем. Занимаешься с ним, хоть и сил нет. И может, это лучше, чем просто сидеть с ним, плакать, гладить его по голове и говорить “Да ты моя заинька.”, и только тогда все увидят, что ты его любишь. Может любовь - это когда ты просто остаешься, даже если хочется исчезнуть. Когда приходишь после крика. Когда собираешь осколки от духов. Когда учишь ребенка говорить “Да” и “Нет”. Когда делаешь укол, хотя руки дрожат. Когда способен испытывать вину. Когда куришь втихаря, чтобы другой не видел. Когда читаешь эту тетрадь, которая убивает и лечит одновременно.
Она молчит. В глазах снова слёзы.
-Спасибо, - тихо шепчет она. - Спасибо, что сказал это.
-Тебе спасибо. Ты была первая. И вообще… просто спасибо!

Продолжение истории - в книге "Свет сквозь щели". Полная отредактированная версия доступна на Литрес, Ридеро, а также маркетплейсах. Буду рада, если история откликнется вам и там. Спасибо всем, кто читал и поддерживал. Буду благодарна за оценки и отзывы.
https://www.litres.ru/74251984/
https://ridero.ru/books/svet_skvoz_sheli/