Вятско-Пермский Волгоград ч. 1-22

  Вятско-Пермский Сталинград Ленинградского Петербурга


Кто имеет право писать свои воспоминания?
- Всякий.
Потому, что никто их не обязан читать.
Для того, чтоб написать свои воспоминания, вовсе не надобно быть ни великим мужем, ни знаменитым злодеем, ни известным артистом, ни государственным человеком, - для этого достаточно быть просто человеком, иметь что-нибудь для рассказа и не только хотеть, но и сколько-нибудь уметь рассказать.
А.И. Герцен.

На свет я появился в 1965 году 16 августа в городе Перми, на улице Самаркандская д. 22 кв. 2.
Мать – Анастасия Васильевна Бузмакова (Долгих) – из Вятской губернии (Кировской области), родилась в деревне Бармята в 1938 году. По достижению совершеннолетия уехала в Пермь учиться в торговом техникуме. Там, в столице края, они с отцом и познакомились.
Отец – Долгих Александр Федорович – из Пермской области, родился в деревне Вторая Елова в 1933 году. После службы в советской армии (под Ленинградом) работал в Перми на стройке каменщиком и плотником.
В 1961 году родилась моя сестра Вера.
А через четыре года – и я, грешный…
Жили мы в одноэтажном кирпичном доме на три семьи, в отдельной комнате со своим входом, крыльцом и палисадником. Дом этот отец сам и построил в составе артели.
Помню из начального периода я мало, какие-то фрагменты…
Вот я в лесу – кедры, тропинки лесные (лес был рядом – окраина города).
Вот «ключ» – ледяная чистейшая проточная вода в деревянном желобе – бурный поток – мама полощет белоснежное белье.
Вот, мне дали отнести домой из курятника яйцо, а я его уронил и разбил, отчего сильно расстроился.
Вот, я иду летом вместе с моей бабушкой Марией по улице, я - в черных трусах и белой майке… иду и молча плачу… и слезы текут по щекам не оттого, что мне больно или плохо, и не оттого, что мне радостно и приятно…
Я уже тогда удивился сам себе и запомнил этот вопрос: «А чего это я плачу?» …и впервые ощутил себя как Себя, как что-то отдельное ото всех… мир я осознал вокруг… пространство вверху огромное я воспринял… и мироздание восчувствовал…
Перед самым отъездом это было, хотя я о нем не знал еще…
Я думаю, что лягушка или насекомое какое-либо ощущает себя в этом мире абсолютно так же. Закончил ли ты университет или абсолютно безграмотный, ученый ты всемирный или сантехник – не важно, лягушка ты и есть инфузория. Три тебе года или девяносто пять – без разницы…

   Волгоград

Переезд я совершенно не помню…
Волгоград – город узкий и длинный. Ближе к Волге – микрорайоны и заводы, низины, чем дальше от реки, тем все выше и выше, затем холмы и за ними степь. Такой вот ландшафт.
Кировский район – предпоследний на юге города. Мы в него и заехали, заселились в частном секторе. Опять же и здесь – вся инфраструктура городская ближе к Волге, а «Крольчатник» (название обширного поселка частного типа, где мы стали жить) – километрами двумя выше, ближе к холмам.
Помню что-то на новом месте жительства - лет с пяти где-то…

До школы

В общем… не знаю даже, как сказать-то… внезапно как-то, и незаметно для себя, я – чокнулся… рехнулся слегка так…
Я стал петь…
Пел я с момента пробуждения и до момента засыпания.
Пел на правом берегу Волги, на левом, на островах, где пляжи, в транспорте, дома, у матушки на работе, идя по улице.
Пел тотально везде.
Пел все подряд, что нравилось мне и родителям.
«Последняя электричка» Ножкина была любимой песней моей.
Прекратила эту ненормальность одна знакомая тетушка (спасибо ей), которая посоветовала моей маме отдать меня куда-нибудь заниматься музыкой – способности и желание были очевидные, слух - прекрасный, пел я чисто.
Но в музыкальную школу было еще рано по возрасту, и меня отдали заниматься на аккордеоне частным образом.
Я и заткнулся… наконец-то.
Энергия моя была направлена родителями в правильное русло.
Куплен был новенький инструмент. Занятия проводил мужчина средних лет – Александр Андреевич, в небольшом помещении здания «Бытовые услуги». Плата в двадцать пять рублей для него была неплохой по тем временам прибавкой к зарплате в музыкальной школе. Поначалу и сестра тоже занималась – она же меня и водила, но затем бросила, когда я подрос.
Александр Андреевич учил меня четыре года. К семи годам я играл уже «Чардаш», к восьми – «Полонез» Огиньского. Русские народные песни и танцы, естественно. Мне нравилось, получалось все легко, само собой.
С той поры и до сегодняшнего дня у меня выработалась любовь не только к русской культуре, но и к европейской, особенно к венгерской и польской. Благодарен я Александру Андреевичу за это.
Он же меня и направил, когда мне исполнилось девять лет, в музыкальную школу. Но не в свою, где он преподавал, в центре, мне было бы далеко ездить, а в нашу, районную, в Бекетовке.
Но это позже уже было, «забежал» я немного вперед…

Приютила нас казачья семья, муж и жена. Люди - уже чуть за пятьдесят. Помимо большого дома у них во дворе был еще и маленький, где мы и обосновались вчетвером за довольно немаленькую плату.
У хозяев дети уже повырастали, и видимо им стало скучно – детей они любили – ну я их и веселил, а они меня.
Матушка моя работала товароведом по овощам и экспедитором в третьем тресте столовых, поэтому питались мы хорошо на совершенно законных основаниях. Просто при распределении мы находились в начале пищевой цепочки, наравне с простыми грузчиками. Воровали другие – и «сидели» впоследствии тоже они.
Отец, из-за квартиры - мы встали на очередь, трудился на стройке каменщиком в СМУ-5, тяжелая работа, ответственная – лучшим мастером был этого дела в управлении.

В детский сад я не ходил, поэтому абсолютно свободно шлялся по улицам с раннего утра и до позднего вечера, забегал только поесть домой, да и то не всегда. Занятий было много различных, родители позволяли и не препятствовали, так как знали, где я и с кем, все места обитания находились недалеко, всегда можно было меня найти, если что.
Дом находился на улице генерала Денисенко. Частный сектор. Фрукты и овощи измерялись и потреблялись ведрами и тазиками, росло все, что хочешь, и на улице, и во дворах. Так мы еще и на бахчах и дачах промышляли, когда подросли немного. Зеленые абрикосы по весне, к началу лета, служили нам патронами при играх в «войнушку», кидались мы ими, несколько больновато бывало… резвились, как могли.

Постепенно появились и друзья, и враги. Враг, собственно, был один – «Сопливый» Игорек. Эта скотина изводила меня дразня «квартирантом». Он был единственным человеком, которого я ударил по лицу до шестого класса, после чего сильно мне было не по себе, не нравиться мне… Маленький мразеныш оставил комплекс неполноценности мне на память, от которого я еще долгое время не мог избавиться…
Волга, острова, пруды, поляны тюльпанов, подснежники, ландыши. А какой рельеф – степь, овраги. Жара летом как в Душанбе, из воды не вылезали, как только не развлекались при очень большой доле свободы, что не всегда хорошо… Ну и первый друг...


Иван Разливаев

Ванька – светловолосый симпатяга, был на два года старше меня и жил через несколько домов от моего, с глухонемыми родителями. Сам он с сестрой был абсолютно нормальный, а родители… оба – детдомовские, отсюда и фамилия такая. Шутников среди работников данных учреждений хватало.

Познакомились мы с Иваном при развлечении, которое присутствовало в нашей детской жизни почти ежедневно – детишки пяти-семи лет с одной части улицы увлеченно пулялись камнями с детишками с другой части, разделяла нас земляная дорога, перекресток. Народу было человека по три-пять с обеих сторон, особо усердствовали мы с «Сопливым».

А Ванька, как-то однажды, шел мимо, увидел это побоище и поинтересовался у меня: «Во имя чего, мол, битва?» Я рассказал. И тут выяснилось, что Ванькин дом находился как раз напротив дома данного «Сопливого», моего ровесника, кстати, и Иван мальчишечку этого хорошо знал. Пресловутый «Сопливый» иногда не вытирал свои субстанции из носа — забывал, поэтому его и прозвали так, а мне он за свое унижение таким образом мстил, обзывая меня, хотя я был совершенно не при чем, так как обзывать его начали еще до моего появления здесь.
Так вот, опять же, до моего появления, где-то за год, сей отвратительный «Сопливый Игорек» пробил голову молотком Ванькиной младшей сестре Ленке, тоже моего возраста. Не сильно, но медицинское вмешательство потребовалось. Ну, — неадекватный мальчик.

Ванька его, конечно, как-то наказал за содеянное — сестру тот больше не трогал. Но понятно, что Иван его ненавидел, как и я. На том поначалу и сошлись, не смотря на разницу в летах. Еще нас объединяло с ним то, что мы были особенные, не как все. Я — приезжий, у него родители глухонемые, не каждый будет общаться. Но, конечно, и не только это объединяло. Я думаю, Ваньке импонировали мои занятия музыкой. Да и умный я был уже весь из себя, не во всех, конечно, вещах — вообще.

Дом у Разливаевых был просторный, во дворе - кошки, собаки, кролики. В гости особо никто не ходил. Родители изъяснялись жестами, «мычаниями», но я всё понимал как-то. А нам с Ванькой – и хорошо, можешь материться, не стесняясь – всё равно не слышат, тем более постоянно находились они на работах.

Вот мы там и обитали – и ел я там, и спал иногда. Добрые были люди. Я не помню ни от них, ни от Ваньки ничего негативного – вообще… абсолютно. Мотались мы с ним по всем окрестностям целыми днями. Весной-летом-осенью в основном – с марта по ноябрь, зимой все же не особо – морозы – до сорока, ветра очень сильные, резко-континентальный климат. Разве что на лыжах ходили помногу и катались на них и на санях-фанерах с холмов.
Рыбацкие сетки пытались плести, велосипеды, грабеж дач, бахчей, по дереву какие-то поделки, ужей ловили, за цветами ходили по весне – подснежники, ландыши, тюльпаны.
На дачах – полный спектр фруктов – до отвала, прямо с дерева, хочешь белую черешню, хочешь какую, абрикосы, персики, виноград, клубника и т. д.
Пруды были далековато – «Плотина», особенно – «Барыня», как раз через дачи путь лежал к нему. Купим белого свежайшего хлеба, пару буханок, и, на велосипедах – на весь день, – купаемся, рыбу ловим – сазанчики, пескарь круглосуточно и беспрерывно клевал.
Многому я у Ивана научился, в том числе и покуривал, но не особо нравилось…

Пять лет я был под его защитой – конфликтов с кем-либо в округе не могу припомнить… эх, Ванька-Ванька…
               
Школа

По достижении семи лет пошел я в школу №107, в 1 «а» класс…

Двухэтажное здание белого кирпича, небольшое и уютное, всё в деревьях – ивы, вязы и клены, кусты какие-то. Самая раритетная школа в районе. Остальные уже были более современными, более масштабными и менее душевными.

Сто седьмая школа была самая ближайшая к моему месту жительства – километр примерно, но ходил я без сопровождения – дорогу переходить не надо было (движение на основной трассе было кошмарным). Сестра почему-то ходила в другую школу, гораздо дальше по расстоянию, и сопровождать меня не могла.

Читать буквы и ноты я научился одновременно, у Александра Андреевича, в шесть лет. Никаких проблем в течение первых школьных пяти лет у меня не было, за исключением чистописания (каракули до сих пор рисую). Учился я легко, без усилий, особенно нравилась математика-арифметика, дома я почти не занимался, запоминал все на лету, задачки щелкал как орешки. Был я круглым отличником с первого по четвертый класс.

А узнав, что я пою и музыкой занимаюсь, меня тут же стали эксплуатировать как сольного певца, певца вокального ансамбля. Все эти пять лет я на различных сценах (были и стадионы), практически жил, очень много концертов было. Фестивали какие-то, конкурсы – дипломов и грамот осталась толстая папка.

Странно, но за все время меня ни разу не попросили сыграть или выступить ни на аккордеоне, ни, впоследствии, на баяне, только вокал, не знаю почему.

Мне очень нравилось быть артистом – пел я отлично. Голос имел сильный и звонкий, эмоциональная подача была на уровне, то есть я понимал, о чем пою – успех всегда был…

В четвертом классе нас, уже октябрят, принимали в пионеры на Мамаевом кургане в торжественной обстановке – только лучших учеников школы. Я читал перед самим действием стихотворение о войне. Справа – скульптура Скорбящей Матери, за спиной – Мать-Родина... Сильнейшее впечатление произвела обстановка на нас… Меня выбрали председателем совета отряда.

Что я делал на этом посту? А что говорили, то и делал, не помню, покладистый я тогда был.


  Музыкальная школа

«Теперь я – чебурашка, мне каждая дворняжка при встрече сразу лапу подает», – спел я на вступительном прослушивании в музыкальную школу.

Это можно с натяжкой воспринимать как знак (не каждый, кто учится в музыкальной школе, избирает карьеру музыканта), но я стал полноправным элементом данной касты.

И каста эта очень серьезного культурно-интеллектуального уровня… и чрезвычайно высокомерная по отношению к другим (как и врачи, художники, айтишники, водители, чиновники и. т. д.)... и имеются для такого самоуважения абсолютно все основания… но тогда я, конечно, этого не понимал и никакой сверхзавышенной самооценкой не страдал.

Еще одно пророчество я себе «наколядовал» во втором классе общеобразовательной школы, когда проводили опрос «Кем ты хочешь стать?» я ответил – «Учителем музыки»… и ведь стал, так в трудовой и записано, не педагогом, не преподавателем, а именно «учителем»… не только учителем, естественно, я стал, – одна из квалификаций.

Музыкальная школа №4 находилась и находится в знаменитой Бекетовке.

Знаменит микрорайон прежде всего тем, что в нем допрашивали Паулюса.

Еще - Александра Пахмутова здесь родилась и жила, скорее всего, и училась в нашей музыкальной школе, но почему-то я не помню, чтобы об этом говорилось.

Переход с обычного аккордеона на кнопочный (баян) я осуществил быстро и без проблем. А это, ребятки, не шуточки, не так-то это просто.

Левая клавиатура у баяна и аккордеона идентичные – тут трудностей не возникло.

Правая, аккордеонная, – как на фортепиано, на баяне – три ряда клавиш-кнопок (на данном этапе, в консерватории я перешел на пять рядов).

На аккордеоне – система игры - пятипальцевая, на баяне – в то время в провинции обучали в основном на четырехпальцевой, то есть мне пришлось переучиваться – большой палец убирать за гриф инструмента (в училище перестраивался обратно на пятипальцевую, в консерватории еще раз – уже на ленинградскую систему).

Адаптировался я, на удивление, легко и быстро.

Мой педагог по специальности – Людмила Николаевна, молодая женщина лет тридцати, высокая спортивная блондинка, сделала ставку на виртуозность.

Элементарную теорию музыки я уже освоил у Александра Андреевича, слух, память, реакция – на высочайшем уровне, аппарат – кисти рук и пальцы – идеальные для данного инструмента. Только роста я был маленького, но не слабый (кормили меня очень качественно, что важно – сила была).

Родители мне купили сразу более крупный инструмент, чем мне подходил, полный (не три четверти)"Рубин", чтобы впоследствии не покупать еще один, когда я вырасту. Баян этот был гораздо тяжелее аккордеона, верхний край доставал мне почти до носа (до сих пор поражаюсь, как я его тягал, глядя на фото).

То есть, за счет моих ранних, с шести лет, музыкальных занятий я был не то что на голову, на десять голов «выше» остальных баянистов-учеников школы, впоследствии, и района, и области… (до страны не дотянул – устал).



...Загрузили меня в нашей отличной музыкальной школе №4 – неимоверно и разнообразно. Помимо специальности и всего комплекса предметов, всяких там – сольфеджио и муз. литератур, были еще: хор – первое сопрано, оркестр народных инструментов – первый баян (одна из двух репетиций учебной недели проводилась в воскресенье!!!), ансамбли какие-то периодически.

И в общеобразовательной школе - постоянные концерты, фестивали. Мне нравилось, поэтому я все делал как нужно, никогда не подводил, не срывал. Как я все это успевал – до сих пор не пойму, еще и на улице постоянно шлялся.

В одиннадцать лет на городском конкурсе я уже исполнял концерт Будашкина для домры с оркестром в переложении для баяна и фортепиано.

В двенадцать – виртуознейшую обработку песни «Ехал казак за Дунай» (их много известных, но не Гридина пока еще, эту тоже играл, но уже в Питере, так, лично для себя) плюс еще три сложнейших произведения – на областном конкурсе, где и занял первое место в своей возрастной группе, чему был несказанно удивлен.

Это были мои третий и четвёртый классы музыкальной школы. Чтобы как-то был понятен уровень сложности произведений – с «концертом» и этой «обработкой» некоторые люди заканчивали музыкальное училище, выпускались, то есть уже не школьный – следующий уровень…

Многое забылось…

Где-то, в четвёртом классе общеобразовательной школы я первый раз пел на районном стадионе под микрофон – интересные ощущения. Исполнял я песню «Сестренка-Наташка, теперь первоклашка».

Моя сестра старше меня была на четыре года, не первоклашка, но само слово «сестренка» очень теплое, сестра – это нежность невыносимая и любовь… именно такие чувства я испытывал, пока пел.

Успех был грандиозный.

…Во втором классе музыкальной школы (десять мне годков было) попал я в первый раз в прямой эфир телевидения местного, Волгоградского. Играть я должен был обработку русской народной песни «Как я выйду (или пойду) на быструю реченьку» …

Смотрю фотографию – посадка идеальная, спинка прямая, белая рубашечка, чёрные отглаженные брючки, туфельки блестящие, мех инструмента растянут, правая рука застыла в движении - восходящий пассаж, - мордашка пухленькая, красавчик!

Все - для мамы, для сестренки, для Людмилы Николаевны (моего преподавателя), старался я…

Баян «Рубин», верхний край – выше подбородка, так как роста для его габаритов не хватает, стоит на моих коленях – вертикально. Заглянуть, посмотреть на правую клавиатуру сложно, надо наклонять его на себя. А я и не заглядывал никогда почти. Хотя, произведение, исполняемое мною, было сложным, с вариациями…

Снимали в концертном зале нашей музыкальной школы. Поставили камеры. Меня посадили на сцену с инструментом. Зал полный – битком. И не сказали ничего, когда начинать. Гул какой-то стоял небольшой.

Я посидел-посидел, думаю: «Раз, вышел – надо играть», – по привычке… так обычно и происходило при моих многочисленных выступлениях прежде.

Начал бодро играть… И тут мне из глубины зала, в микрофон говорят: «Мальчик, подожди», – я не слышу, продолжаю наяривать – говорят еще раз, уже более громко: «Мальчик, подожди», – и уже – к зрителям обо мне, – «тренируется, наверное».

(- Ага, как же, тренируется, в прямом эфире, – так себе, попытка выкрутиться у тебя, тётенька, получилась, – злорадствовал впоследствии я...)

Сказала это все какая-то незнакомая для меня тётка, ведущая передачи (казус данный все потом обсуждали, конечно).

Оказалось, что ведущая с директором нашей школы сидела в самой середине переполненного зала. Дама брала интервью в то время, когда меня заранее посадили на сцену, и никто меня не предупредил, что играть надо после того, как она закончит диалог с директором.

Так как они сидели оба на значительном расстоянии от меня, я их и не рассмотрел. Говорили они негромко, и из-за гула зала я их не услышал.
Меня-то она остановила не с первого раза, а только когда соизволила напрячь свои связки посильнее.

Я прекратил играть.

Я покраснел от злости, от того, что выгляжу полным идиотом на всю область (я это уже понимал)… но – ничего, посидел, дождался команды и отыграл как обычно с блеском.

Выдержка у меня тогда была отличная, я практически никогда не волновался. Были цели, и я был настроен на их достижение, когда выходил играть. Серьёзно – был на сценах «как дома».

Злой я был очень, но стерпел, никому ничего не высказал, скромный был…

Мне сейчас почти шестьдесят, но я до сих пор злой на них, на всех… телевизионщиков.


   Концерт Будашкина

Концерт Будашкина для домры с оркестром – великолепное произведение.

В переложении для баяна и фортепиано оно звучит не менее эффектно и пользуется огромной популярностью.

Написан концерт на основе тем русских песен. Первая и третья части – виртуозные, средняя – совершенно роскошная, медленная, с каденцией (очень интересно мне было исполнять).

Шаталина Людмила Николаевна (мой педагог по специальности) готовила меня к выступлению с этим произведением на городском фестивале, лауреатом которого я впоследствии и стал.

Полгода я занимался как индивидуально, так и с пианисткой, что было непривычно, сыграться надо. Приезжал я практически каждое воскресенье на дополнительные уроки.

В одно из воскресений моя педагогиня сообщила мне, что нужно сделать аудиозапись моего исполнения.

Хорошая аппаратура и студия находились рядом с музыкальной школой, где я обучался, в Доме культуры. В нем наш завуч, Николай Боев, руководил еще и вокально-инструментальным ансамблем…

Когда мы втроем (с пианисткой) пришли в ДК - шла репетиция этого ансамбля и нам пришлось подождать. Репетировали они знаменитый тогда «Клен» («Там где клен шумит»). Исполняли ребята очень качественно, солист пел – потрясающе. Я был поражен, и до сих пор данная песня является одним из моих знаковых музыкальных впечатлений…

В общем, записали мое исполнение (первая моя звукозапись), послушали сами и отправили в жюри фестиваля, отбор, все дела, - и стал я лауреатом, и принял участие в гала-концерте на сцене Волгоградского драматического театра, и удивлялся я самому себе, так как не считал, что делаю что-то выдающееся, что такие восторги по моему поводу, которые высказывались, и награды были несколько излишни…

Подарили пластинки - двойник оперы «Руслан и Людмила»… увертюра тогда тоже очень понравилась… еще одно из важных для меня эстетических переживаний…


Отрада

Закончив пятый класс с четырьмя четверками, годовыми, в общеобразовательной школе, выдающимися успехами в музыке, пении и математике, продолжая оставаться председателем совета отряда, я переехал в через-соседний поселок под замечательным названием «Отрада», ну как переехал – перевезли, никто моего мнения не спрашивал.

Подошла наша очередь на получение квартиры. Давали в Ворошиловском районе, более престижном, чем Кировский, и более (впоследствии, после приватизации) дорогом, существенно более. Но мои родители отказались, так как квартира была не совсем новой, там два года после сдачи дома жили чехи, работавшие по контракту, последний этаж, еще и – угловая. Да и все работы и знакомые были у родителей в Кировском.

Они решили, что год еще подождут, но зато получат квартиру новую, в середине подъезда на третьем этаже, и менять ничего в устоявшейся уже жизни не придется. Им не придется. Наше с сестрой мнение не учитывалось.

Родители сняли отдельный небольшой дом с участком, так как мы с сестрой подросли, и места требовалось больше, чем у казачков наших.

Прожили мы в нем полтора года до получения нового жилья. Это были очень сложные, но чрезвычайно интересные для меня полтора года.

От предыдущего места моего жительства – «Крольчатника» (неофициальное название – кличка поселка), «Отрада» (официальное название) и «Хохлы» (тоже – кличка) находились в километрах пяти, примерно.

Данные три поселка представляли собой единый обширный жилой массив из частных домов, плотно застроенный – участки (по сколько не помню, соток) вплотную друг к другу находились.

«Отрада» раньше была станицей казачьей с церковью и администрацией, а «Хохлы» – они и есть хохлы – приезжие малороссы обосновались.

Границей служил глубокий широкий петляющий овраг. Молодежь дралась на нем, с основания второго поселения и до середины советских семидесятых.

Ко времени моего появления за многие десятилетия люди постепенно перемешались, переженились. Казачки и малороссы жили по обе стороны, и было уже непонятно, кто есть кто. Советский союз в миниатюре. Молодежные драки тогда уже поприжали – спокойно было.

Дом, который мы снимали, находился как раз на самой границе – три двора соседних до оврага, спуск через мост к магазинам в «Хохлах». В другую сторону – церковь, школа, предприятия какие-то, чуть дальше – пруд «Плотина», кишащий рыбой, база третьего треста столовых, где трудилась наша мамуля.

У «Плотины» поселок плавно переходил в дачный, чуть выше по трассе – санаторий, несколько лагерей отдыха детских, опять – дачи и пруд «Барыня». Дальше мы, детки, особо не совались.

Двор на нашем участке был лысый, без деревьев, за забором сразу – дорога асфальтовая. Пришлось завести собачку для охраны – гладкошерстная маленькая белая с черными пятнами (на «Рекса» из советского мультфильма похожая, не помню, как мы ее назвали), от хулиганов, чтобы не залезали.

Кошка приблудилась черно-серо-полосатая бездомная (отличалась тем, что после мяса спокойно ела хлеб, настрадалась, никогда в доме не гадила), мышей ловила хорошо.

Очень умные оба животных попались. Сестрица назвала кису «Хиппи», с юмором девушка была…


    Отрада

Мне 11–12 лет. Новая школа. Проблемы неминуемые предполагались.

Сестра стала ездить в свою «сотую» прежнюю школу с отцом, он там рядом работал, она уже взрослая была и менять школу не захотела. А меня засунули в местную, отрадинскую.

Весь прежний мир, налаженный, рухнул. Я был очень недоволен данными изменениями, но деваться некуда.

Я не то, что не боялся, неприятно было, но одновременно и интересно – как, что, кто, с кем?

Так получалось, что и в новом классе, и на старом месте я был самым младшим и одним из самых маленьких по росту, нормального телосложения, силенка кое-какая присутствовала, чтобы баян «Рубин» тягать – килограмм десять он весит, нужно быть весьма здоровым ребенком…

Итак, все – новое, все – незнакомое, потенциально опасное – само место, здание школы, помещения. Как хочешь, так и вертись – ни одного знакомого вообще не было. Стресс сильнейший, несколько очень напряженных дней я пережил.

Драться я никогда не любил, не люблю и сейчас, но ребятки, неформальный мужской актив нового «6-а» класса конечно же, меня заставили.

Мне было все это смешно, вот, – серьезно, смотреть, как они пытались меня спровоцировать, а я не поддавался, не отвечал на провокации, но я понимал, что придется… наконец, я сдался...

Вышли на перемене на стадион. Актив выбрал мне в противники мальчишку моего веса и размера, такого же маленького, что справедливо было с их стороны… В результате "поединка" я ему губку разбил, а он мне синяк поставил - неяркий, легкий такой...
Приняли, тест я прошел… они радостные такие были, сволочи… ну и подружились сразу.

Но, повторяю, вся эта дворовая философия мне очень не нравилась и тогда, и сейчас, ведь они меня заставили. «Зачем все это?» - искренне недоумевал я тогда, - «почему я должен подчиняться чужой коллективной воле», - не так конкретно думал, приблизительно.

Новая школа отличалась от предыдущей в самую худшую сторону, по учителям, прежде всего, по отношению ко мне педагогического состава во главе с директором. Да им было, по-моему, все равно вообще "ВСЕ".

Ванька был далеко, защиты никакой, приходилось приспосабливаться к новым условиям самому. Но адаптировался я быстро.

Подобралась компания - все из «Хохлов», хотя жил я в «Отраде». Было нас пять человек основных, люди к нам, то приходили, то уходили и, странно, по имени и фамилии я помню только двоих, оба самые рослые и сильные из нас.

Валерий Грыженец - черный, кудрявый, самый шебутной – западенец. Сергей   Аленькин – светлый, кудрявый – казачок.

Вне нашей банды помню Мызникова, Шевченко, Павлюченко, так все вперемешку - хохлы и казаки, прекрасно существовали.

В новой школе я ни в чем и нигде не участвовал – не пел, не выступал, не учился, и далось мне это отсутствие публичности совершенно легко и даже с некоторой радостью. Участие в показухе мне, в общем-то, поднадоело.

Новые учителя не верили, что я весь такой был ранее положительный, почти отличник, пионер-активист, артист-музыкант. Я просто перестал учиться по всем предметам, за исключением математики.

Никого педагогов не помню, только «Архимеда» - мужчину средних лет, преподавателя алгебры и то только из-за того, что он прямо на уроке бил по рукам длинной деревянной линейкой хулиганящих мальчиков, девочек не трогал. Это для меня было ново как-то, и непривычно.

И я его понимаю – контингент учащихся был совершенно кошмарный, в том смысле, что влияние уголовщины было сильнее общественно-культурного воспитания. А я уже привык к другим взаимоотношениям. Поэтому мне эта вся дворовая мораль претила, была неинтересной и неприятной. Но я вынужден был соответствовать. Стая она и есть стая, приходилось быть как все. А это меня уже тогда коробило.
Но у нас в кампании все были на равных, дружили по-доброму, никто никого не третировал.

Чем мы только не занимались! Некоторые основные увлечения: курение, ловля птичек, аквариумные рыбки, грабеж дач и бахчей, походы на копание боеприпасов, велосипеды, выпиливание из дерева оружия, стрельба из лука, купание и рыбалка, игры разные и в карты… и многое другое.

Ареал нашего обитания – это два поселка, три плюс два пруда. Поселки, как и на «Крольчатние» - в низине, затем подъемы – холмы, овраги, солончаки, лесопосадки сосновые. Живность всякая – ежи, змеи, лисы, зайцы.

А птиц-то, птиц, каких только не было – и мелочь, и куропатки, и орлы с канюками и прочими…  И – воздух, и – свобода!


«Известный всем я пти-ице-елов,
Я вечно весел – тра-ла-ла!»
/из «Волшебной флейты»/

Наша компания занималась ловлей птиц. Я ничего о данном деле не знал, а ребята уже были опытные – это целый мир, интереснейший и требующий специфических знаний и умений.

Термины - «клячи», «посада», «хлопушка» и. т. д.

Птички - юрки, чижи, щеглы, синьги, снегири и прочие… даже коты, которые «пели» очень похоже на то, как орут мартовские коты, чрезвычайно противно…

Очень много нюансов… Кого, где, когда ловить. Какие-то птицы зимуют, какие-то улетают-прилетают, каждая в свое время в данном регионе…

Посада – прямоугольник земли площадью в несколько квадратных метров ограниченный по периметру бордюром, из земли же сделанном, в несколько сантиметров высотой.

Строго по середине ширины прямоугольника вбиваются в землю по два деревянных колышка с каждой стороны, к ним привязываются клячи – деревянные палки, соответствующие по своей длине половине ширины посады.

Незакрепленные концы кляч присоединяются к углам прямоугольной сетки по ее длине, точно соответствующей размеру посады. Остальные два угла сетки крепятся по соотносящимися с ними углами посады, опять же, с помощью колышек вбитых в землю.

Сетка (из капрона или лески) с прикрепленными четырьмя концами укладывается на половине периметра по всей длине с одной стороны и половине ширины слева и справа.

К одной из кляч, к ее концу, какой присоединен к сетке, привязывается крепкая, длиной метров тридцать – пятьдесят, веревка. Она лежит на земле, чтобы не пугать ловимых птах, и ведет к какому-либо укрытию-засаде.

Посередине посады ставится клетка с птичкой, которая должна петь, насыпается корм. Птичка поет, стая ее сородичей летит, слышит и садится.

Дергаешь веревку, тянуть рывком надо очень сильно и с отскоком метра на два, так как веревка не натянута, - клячи поворачиваются на привязи, их колышки держат, -  падают, за счет веревки на сетке  межу одной и другой (она тянет), на вторую половину посады по ширине, а так как два конца сетки прибитых к земле ее держат, то прямоугольник сетки накрывает посаду.

Эти действия предварительно тренируются, опробываются, потому как при накрытии края сетки по всему периметру должны плотно прилегать к земле, иначе птахи выскользнут.

Сетка должна быть с мотней, то есть сплетена с запасом на высоту клетки, или она будет висеть на ее крыше. Размеры посады зависят от размеров сетки, разные бывают.

Таким, вот, образом, приблизительно.

Представляете какая это работа, усилия какие, знания и навыки надо иметь.

Стоимость птиц на базаре тоже надо знать, а она постоянно меняется, каждый год.

Мы их, птах-то, конечно продавали, покупали, обменивались.

В основном, я помню, что учил меня всей этой премудрости и не только ей, Валерий Грыженец, одноклассник. Он жил недалеко от меня (остальные дружочки жили подальше) в хорошем доме, - ярко выраженный сангвиник, подвижный донельзя, генератор идей. С западной Украины родом.

Из всех нас мне он был самый близкий друг в то время.

Вспоминаю его с теплотой, как и Ваньку, которого я не забывал, приезжал иногда к нему в гости на велосипеде «Спартак». Но интересы постепенно стали расходиться в силу разницы в возрасте.


Снегири

Зимой было дело…

Мысль пришла, конечно же, Валерке.

Снегирь стоил пятнадцать рублей на базаре.

Сосны уже подросли с момента их посадки, но еще не были сильно высокими. Снегиря в них и заметили знакомые ребята.

Лесопосадки – километрах в трех от поселка, на верху холмов, где ровная масштабная поверхность. На пути к ним – овраги, дачи, бахчи, кладбище, пара маленьких прудов, короче…

Собрались мы, человек пять одноклассников, нарубили сосен в глубине массива, построили избушку-барак 4х4 с одним окном для обзора и чтобы дергать за веревку, разбили посаду.

На дачах стырили буржуйку, диван. Я себе табуретку сделал – сам, первый раз – чудная такая получилась – крепкая и устойчивая.

И каждый день, с утра с портфелями-сумками мы направлялись не в школу, а в нашу избушечку. И так неделю подряд. Расслабились по максимуму: карты, кури и ругайся себе сколько хочешь.

Через неделю в школе обалдели от нашей наглости – вызвали родителей. Получили мы жестко. Стали нас контролировать, и мы какое-то время в «шалаш», как мы его называли, не показывались.

Появились через неделю где-то. Смотрим – кто-то был без нас, грязь, бутылки – пьянствовал кто-то. Видимо, старшие ребятки пронюхали и погуляли. Мы убрали все, построили планы на будущее и ушли.

Через неделю приходим – нет шалаша нашего, сгорел, – пепелище…

Снегиря мы так и не накрыли...

Позже узнали, что братья Лекоранты с компанией в нашей "резиденции" повеселились.

Лекоранты (видимо от «Ленкорани») были местные братья-близнецы-альбиносы, отморозки полные.

Эти два восемнадцатилетних красавца в трезвом виде или не под наркотиками – абсолютно нормальные с виду парни. Нас они гоняли, хоть и не злобно.

Но когда в два часа летней ночью ты видишь идущего по абсолютно пустой проезжей части асфальтовой дороги, шатающегося как моряк в шторм, верзилу в невменяемом состоянии, что-то рычащего, с ножом на медведя в руке, убежишь без оглядки, так как если ты попадешь в поле его зрения, ты будешь зарезан без всякого сомнения…

Через пару лет оба сели за убийство. Канули…

Был еще такой – Коля «бес» – Бессонов, их же возраста.

Он отличался ездой на мотоцикле «Восход» без глушителя: на первой скорости проезжал один переулок поселка, на второй – другой, – весело ездил, громко.

Одной бабуленьке лет семидесяти это надоело. И, как-то, когда Коленька проезжал мимо ее дома в очередной раз, она схватила большой кусок засохшей земли, килограмм этак в пять, находясь еще во дворе у себя, выскочила из калитки, метнула, как заправский дискобол, данный кусок в Коленьку. Орудие пролетело в миллиметрах от дурной головы гонщика, и он ездить без глушителя перестал впоследствии.

Коля посещал мотосекцию завода «Химпром», там «кроссовики», а на своем, личном «Восходе» – босиком! – накатал целую трассу для гонок среди оврагов и солончаков на окраине поселения. И он-то не падал. А приехавшие из Бекетовки на тренировку гонщики, машин пять кроссовых, кувыркались часто. Сложную трассу он им накатал. Хорошо ездил. Мы все это смотрели – интересно же. Николаем мы гордились и восхищались…

Ну что еще вспоминается… Идешь так себе в школу и видишь мину-«чушку» на обочине, думаешь: «Надо бы взять, но вдруг взорвется»…

Ездили в степь «копать» – патроны, мины, всякой дряни, да и недалеко - в балке те же Лекоранты откопали немецкий блиндаж с автоматами.
Мы участвовали очень редко в этих «копаниях», без фанатизма.

***

Музыкальная школа увлекала меня по-прежнему, хоть ездить было далековато. Играл и пел я как обычно везде, кроме «Отрады», даже дополнительно по воскресеньям приезжал.

Занял первое место на областном конкурсе исполнителей в возрастной категории до четвертого (музыкального) класса.
Еще и специальный приз получил за исполнение обязательного произведения «Хоровод» местного волгоградского композитора Юрия Петровича Баранова. Мелодия – прекрасная, на всю жизнь запомнилась.

Программа, которую я исполнил:
1. Полифония – «Менуэт» Баха
2. Обязательное произведение – «Хоровод»
3. Обработка русской народной песни «Ехал казак за Дунай»
Обработка – виртуозная даже для училища (впоследствии девушка с моего курса с ней выпускалась – четверокурсница).

Я тогда еще не осознавал, кто я такой как исполнитель, и себя выдающимся не чувствовал…

«Сыграл вроде нормально, но можно было бы и получше», – так думал я, спокойно сидя в зале среди всех многочисленных участников после последнего тура.

И когда объявили победителя, то есть меня, триумфа я не ощущал, даже скажу больше – я к нему и не стремился, для меня главная задача тогда стояла -  сыграть хорошо, не подвести педагога.

Я был очень удивлен, не потрясен, а именно удивлен, так как считал, что сыграл я средне.

«Наверное, все же – не дураки они, те, кто в жюри сидит», – думал я, когда шел под аплодисменты между рядов для поздравлений.

Но, конечно же, я сыграл все произведения – блестяще! Во всех отношениях. Объективно…

Награждение и концерт победителей должны были состояться через неделю в Драматическом театре. В том самом, знаменитом Сталинградском театре, где блистали Смоктуновский, Лапиков и многие другие, ставшие впоследствии знаменитыми, но в мое время он уже переживал период полной деградации…

После конкурса я приехал на электричке к себе в Кировский район из центра, шел, курил, в кармане - семечки, весь день не ел, ими и перебивался. Шел, и только-только начинал осознавать, какой же я великий музыкант, только-только начал гордиться собой – и тут же «получил»...

Дорожка, ведущая от станции к домам микрорайона, была одна, вокруг пустырь и хлам разнообразный, если свернуть – ноги можно переломать, деваться некуда.

А навстречу мне попалась компания – банда юношей и девушек чуть постарше меня. Три девчонки и два парня. Я в то время еще не вырос, не был атлетом, щупленький, небольшого роста.

Слово за слово, «дай закурить» (пачка сигарет у меня торчала из внешнего нагрудного кармана куртки – они увидели) – я не дал, так как было ясно, что это лишь предлог.

Своим отказом я как бы предложил им начинать уже.

Приступила к делу одна, крепенькая такая, деваха с того, что двумя руками вцепилась мне в волосы (я всегда, и тогда отрастил, и сейчас ношу – длинные) и стала их, как-то уж совсем профессионально, явно не в первый раз она этим занималась, выкручивать-драть, не отпуская.

Сделала она мне очень больно, и я такого не ожидал, если честно.

Одновременно с драньем волос один из юношей меня еще и ударил. Забрали сигареты, зачем-то семечки, обшарили все карманы, пока я с этой дурой боролся.

Денег не было - я все за день истратил.

Ворот белой рубашки порвали, губу разбили, но приемлемо…

Грязный местами (осень средняя)… побрел от них прочь... нерадостный…

Прошел метров двадцать – навстречу парнишка, постарше меня и моих обидчиков.

Ситуацию он видел, но спросил, что и как – я рассказал коротко.

А он и говорит: «Пойдем», – я удивился. «Ну, ладно», – думаю.

Эти стояли, на нас смотрели. Он, кстати, тоже – не особо-то «здоровый», с ними знаком явно был...

Мы подошли – эти, как мышки притихли, явно его опасались…

Девок я не тронул, а одному из юношей «засадил», хоть и без малейшего желания, но, блин, – надо!

Сигареты они вернули, получили ногой пару пинков от парня, и мы ушли.

Молодой человек привел меня к себе домой, квартира была в ближайшей девятиэтажке. Я умылся, почистил одежду. Мы с ним поговорили. Я ему про себя рассказал более подробно. Он проникся, что я такой величайший баянист и победитель, и советовал мне идти определённым путём, в обход, чтобы «эти» не перехватили, но я не пошёл.

Отправился напрямик, как обычно ходил.

Я их в принципе не боялся, потому что знал: ну, побьют они меня ещё раз, и что? Не убьют же? Я скажу своим (как я в общем-то и собирался, если бы не парень-заступник), мы человек десять придем сюда и этих обормотов-то и найдём, и возмездие будет неминуемо.
Нас – «отрадинских» и «хохловских» на районе боялись…

Губка моя подбитая была заметна только мне, родителям я ничего не сказал. Своим ребятам поведал, конечно, о своем приключении, но так как месть состоялась благодаря парнишке этому, на продолжении я не настаивал.

Спасибо тебе, благородный поборник справедливости, защитил музыканта.
 

                Возвращение

На Новый 1979 год мы, наконец, получили отличную трехкомнатную квартиру в микрорайоне под идиотским названием «пятнадцатый».  Пятиэтажный панельный дом был последним из массива к поселку «крольчатник», от нашего первого казачьего жилища – десять минут ходьбы. Восьмиметровая лоджия выходила на частные одноэтажные дома, обзор – несколько километров до холмов, красота. Третий этаж, средний подъезд, – отец знал толк в строительстве.

Вернулся я в свою прежнюю 107-ю школу, в свой же класс «А», теперь уже седьмой. За полтора года моего отсутствия из него ушло человек десять и пришло новых столько же. Сорок три человека нас училось.

Взяли меня с условием, что я буду петь в хоре и ансамбле, выступать как раньше. Но я их обманул и «забил» на все эти вещи. Не ходил и все. Надоело мне. За такое мое отношение учитель музыки, баянист Николай Николаевич, отомстил мне, когда я уходил в училище, – тройкой в аттестате. Что очень смешно и совершенно не обидно, так как я его понимаю, особенно теперь. Нормальный дядька был.

Новый, но неновый класс.

Новая классная руководительница – Леля Андреевна Гарькавая. До сих пор не понимаю, почему Леля-то, Ле-е-еля, так нежно. Правильно она нас воспитывала, любили мы ее, я во всяком случае. Хотя гоняла она нас, Лелечка Андреевна, за курение и не только, постоянно и неотступно.

Почему-то она была, как-то п особенному, знакома с Ванькой Разливаевым, он о ней с теплотой отзывался. Наверное, она их класс курировала до того, как взяла наш.

Иван, кстати, отлично стоял на воротах, на хоккейных. Пара-тройка моих одноклассников (из новых) играли за команду «Юность», в ней он и был вратарем. Как-то, один всего раз, я пришел посмотреть – очень впечатлило...

Первенство города, открытая коробка – более-менее оборудованная, мороз, скорости, страсть, азарт, силовые приемы – мужество, особенно у вратаря. Я тогда спортом не занимался совсем, посмотрел, – и вот тут уже стал завидовать, повторюсь, – роста я был маленького, щуплый, хотя и не слабый, а эти бугаи на голову выше, крепкие, злые… герои, блин…

Прежние хорошие знакомые одноклассники: одни ушли-уехали – Саев, Нечипоренко, другие остались – Паромеев, Осьминкин, Борисова, так что адаптация была мне облегчена их наличием.

Пришло, для меня новых, человек десять – Иньков, Баранов, Полянин, Химович, три девочки, Казьмин… не всех помню.

Спортсмен-акробат Баранов пытался меня проверить «на ху-ху», но я вызов проигнорировал. Во-первых, весовые категории разные, во-вторых, старшие ребятки во главе с Ванькой ему объяснили, что я не по этой части.

Поразила меня новая девочка, когда при знакомстве со мной с интересом ткнула меня пальцем в живот, я, прям, опешил… в общем, без особых проблем я был принят.

Вскоре появился и новый дружочек, тянулись как-то ко мне люди…


Новый друг – Владимир Белихин – крепенький блондинчик, очень подвижный и веселый, тоже маленького роста. Его все, конечно же, звали «Белым».

Я был не только маленького роста, но и еще самый младший в классе, длинноволосый и миловидный, таким я тогда был. А в восьмом классе были уже такие, которые брились, Химович такой, выглядел как мужчина уже, а у меня – лицо детское, но мозги хорошие от мамы с папой достались.
Поэтому математика была моим любимым предметом.

Нас было трое, тех, кто соображал по алгебре. Полянин Виталий (в «Корабелку» питерскую поступил после десятого класса), девочка та, которая меня ткнула в животик, ну и я, конечно же.

Математичка-учительница (стройная «глазастая» полу-блондинка лет тридцати) меня любила, за то, что, когда она писала на доске задание и никто не хотел его решать, потому что боялись не справиться, вызывался я, выходил и легко разбирался с задачей или уравнением, на «раз-два».
Поэтому пятерки были моими главными оценками по данному предмету. (Ничего не помню уже сейчас, ни аза).

Был эпизод…

Пересадили нас с моим новым дружком из середины класса на первый средний стол за плохое поведение, чтобы были на виду…

Идет, значит, урок алгебры, мы сидим с Белихиным у глазастой под самым носом и шумим, толкаемся, возимся как обычно. Она раз – замечание, два – не поняли:

– Так, Долгих – тебе кол в журнал!
(мне, то есть)

Ставит.

А мы не успокаиваемся:

– Так, Долгих, тебе еще кол!

Ставит.

Я испуганно притихаю, так можно и четверть (оценку) «запороть».

Она пишет мелом на доске задание, я тяну руку, выхожу, быстро решаю. Она улыбается – исправляет кол (палочку) на «четверку». Она специально «два» не поставила, я видел это с первого своего стола.

Затем она пишет на доске другое уравнение, опять никто не хочет позориться. Я снова выхожу, вновь быстренько с иксами-игреками расправляюсь, и она, конечно, исправляет второй «кол» и уже смеется… приятная была преподавательница… для меня…

С Разливаевым мы продолжали иногда общаться, даже как-то на острова съездили с бреднем, на озера, но интересы все более и более разнились.

Последний раз виделись у него дома...

Я пришел, а он длинный тонкий нож нагревает на огне, затем легонько, по нескольку раз, шлепает им по своим предплечьям с внутренней стороны, - пощелкал, прижег и стал бинтовать.

Я сначала не понял, зачем он это делает. А потом дошло – у него синяки были в тех местах, какие он бинтовал, и он хотел их скрыть, обжегся как бы…

Пьяных он «харахорил» по вечерам-ночам, о чем я знал. А тот, кого он грабил, сопротивляясь, схватил его за руки и синяки на предплечьях оставил, борьба была… доказательством могли стать эти следы, уликой.

«Та-ак», – подумал я тогда, – «не по пути нам с тобой Ваня»…

Шестнадцать лет ему было на тот момент, а в восемнадцать его посадили на пять лет… добился…


                Дружочек Вовочка.

Полтора года после нашего переезда прошли под девизом – «Не разлей вода» с блондинчиком Белихиным.

Все свободное время – или я у него, или он у меня, или где-то в других местах, но обязательно вместе.

Времени у меня стало гораздо больше, так как музыкальная школа закончилась самым неожиданным образом. После всех моих достижений…

Захожу в один из весенних дней того же успешного года на очередной урок к моей замечательной Людмиле Николаевне Шаталиной и вижу её с распухшим носом и глазами, тихо рыдающей в платочек, причём видно, что не первый час плачет. Урок отменяется, бывает…

А летом она ушла из нашей музыкальной школы, заодно прихватив с собой, разбив его семью, завуча Боева.

Совсем она меня бросать не хотела и поэтому уговорила-убедила мою маму, что для поступления в Волгоградское Училище Искусств мне также необходимо не заканчивать музыкальную школу, а заниматься последний год у её знакомого педагога из училища частным образом. У него дома, ездить с тяжёлым баяном почти через весь город на автобусе по воскресеньям.

Сказать, что я был зол и обижен – это не сказать ничего.

Я счёл такое отношение к себе предательством.

В училище я поступил бы и без неё, с любым другим преподавателем. Нормально бы закончил обучение, не нарушая учебный процесс. Ведь я не занимался в этот год сольфеджио, не посещал уроки музыкальной литературы и был лишён практики публичных выступлений. Поэтому позже и возникли проблемы.

Аттестат об окончании музыкальной школы я таким образом не получил, год не выступал нигде вообще, а это для подростковой психики очень важно.

Она перенесла свои амбиции и беспорядок в личной жизни на мою судьбу.
Она была так обижена на коллег по школе, что сделала меня заложником своих отношений и ни под каким предлогом не могла отдать меня, практически готового к дальнейшему продвижению ученика, своим врагам из школы, делиться с ними своими достижениями… Или могла? А как же я?

Сама она мое обучение не могла продолжать, так как собиралась рожать, возраст подошел…

И я начал мучиться вместо того, чтобы получать удовольствие от музыки. Переходный возраст, появляются глупые интересы.

В общем, я решил, внутренне для себя, в училище не поступать (раз меня так бросили и обидели - сами и поступайте), а остаться в школе до десятого класса.

Но я молчал, пока что.

И почти сразу начал сопротивляться, саботируя эти частные уроки – тихо, но упорно.

1979 год был осенью насыщен событиями и важен – смутные томления, незнание того, чего хочешь…

Примерно два года продолжалась моя внутренняя неопределённость.

Опять же, дел у нас с Белихиным хватало.


                Варваровка

"Варваровка" – очень большое водохранилище в двадцати километрах от города. Трасса до него начиналась на Горной поляне – от того места, где мы жили, пять автобусных остановок.

К лету у Вовки "Белого" откуда-то появился односкоростной велосипед с мотором – «тырчик», требующий ремонта, но почти новый.
Мы вдвоём с ним его полностью разобрали и затем собрали.
Делали мы это прямо на улице перед домом наших бывших хозяев, где я раньше жил у дяди Феди и тёти Ани, казачков. Светлые люди.
Отношения добрые наша семья с ними сохранила. У дяди Феди был гараж во дворе, где стоял мотоцикл «Урал». Дядя дал нам инструменты, и мы торчали там несколько дней, глаза мозолили. Но собрали, прокатали – ездит. Потянуло на приключения.

В один из последующих дней я пошёл в продуктовый магазин с утра за какой-то ерундой, типа спичек. Встретил где-то Вовочку. С вечера мы никуда не собирались. Возникла идея наловить раков, - июнь, вроде бы линька у них должна была закончиться.
Зашли к Вовке домой, взяли маски, ласты, мешки для улова, еды какой-то, сели на «тырчик» и поехали. Я на багажнике сзади…

Тырчик «пёр, так нормально", по трассе - пятьдесят километров в час.
Свернули на грунтовку. Доехали. Попа у меня подустала, естественно, но терпимо.

- Плюс тридцать. Вода в водохранилище чистая. Красота!

Стали искать место. Подъехали к берегу, к высоковольтной опоре – смотрим, у её подножия припаркован в высокой траве мопед – «Рига» (не помню какой модификации). Свеча вынута, вокруг посмотрели мы – никого.
«Умные» люди взяли бы и потихоньку-то и «увели конягу», но мы были тогда честные, да и приехали не за этим.
Мы вставили свою свечу и – давай кататься по земляной дороге у водоёма. Вовка проехал туда-сюда, сел я. А скорости я переключать не научился ещё и на середине, где-то, этой дороги мопед «завыл» как раненый осел, газанул я сильно, развернулся.
Вижу – от опоры ко мне бежит мужичок-рыбачок (чей и был мопед) и за ним – Вовочка. Дядька рыбачил на резиновой лодке и из-за высоких камышей нас не видел, но зато услышал…

Мы извинились и пошли нырять.

Наловили мешок, поехали вдоль берега в другое место и встретили двух знакомых шестнадцатилетних ребят из нашего микрорайона на «Риге-12». Стали нырять вместе. И наныряли, особенно мы с Вовкой – два больших мешка, да еще у меня немного отдельно было. Действительно, - солидный улов. Ребятки знакомые тоже чего-то поймали, но меньше.

Все вместе поели-попили и собрались уезжать, но решили еще понырять…

И тут... подъехали и расположились недалеко от нас три «лба», лет по восемнадцать-двадцать возрастом, и две девушки с ними.
Приехали они на мотоцикле «Чезетта» и мотороллере каком-то. Они подошли, мы поговорили с ними.
Мы показали им улов – похвастались. Они вернулись на свое место.
Мы поныряли, «лбы» поныряли – особо никто ничего не поймал.
Мы собрали вещи с намерением уезжать, но, не тут-то было.
«Лбы» были охламоны "здоровые", страшные для нас.
Они подошли к нам и говорят, один такой, улыбчивый: «Вот какая х…ня получается, ребятки – у вас раков много, а у нас мало, - давайте-ка делиться».

Он взял один, наш с Вовкой, мешок, приоткрыл. Свою сумку, или что-то там еще, он, сволочь, заранее приготовил, не сомневался значит, что мы сопротивляться не будем.

Между прочим, зря он был так уверен. Мы стояли и молча переглядывались между собой. Еще два «лба» (девушки не участвовали) стояли рядом и посмеивались. Если бы их было хотя бы двое, мы может быть и решились дать отпор наглецам, но трое взрослых мужиков...

Стоим молчим.

Улыбчивый сидит на корточках, берет маленького рачка:

- Это - вам, - откладывает в сторону. Берет большого рака:

- О, это - на-ам! – кладет в свою сумку… и лыбится:

- Это - на-ам... Это - на-ам... это-нам,-это-нам,-это-нам,-это-нам.

- Это - вам…

И так все наши три мешка-пакета поделил (мою заначку он не заметил). Ничего у нас, по сути, и не осталось, штук тридцать маленьких рачков где-то.

Вы думаете это все? Нет, идиотизм продолжился.

У них на мотороллере протекал шланг, который идет с цилиндра на карбюратор, заклеен был чем-то, на «соплях» держался. Они сняли у наших ребят с «Риги - 12» такой же, и попытались им заменить свой. Мы этим тупицам говорили, что шланг не подойдет на их роллер, так как диаметр меньше. Нас не послушали. Попробовали. Порвали. Поставили обратно свой старый (он хоть и протекал, но недалеко ездить было можно), попрощались с нами и уехали…

Уже начинало вечереть. Двадцать километров до дома. Ребяткам нашим, на мопеде, ехать не на чем. Невесело. Но ничего, нашли мы выход – сняли с нашего велосипедика шланг и поставили на «Ригу», - подошел кое-как, а они отрезали со своих проводов света кусок изоляции, подходящий по длине – диаметр совпал не очень, но закрепили вместо нашего шланга. Обе машины работали…

Обратно в город мы поехали разными путями. Они - по грунтовке, напрямик, а мы - по трассе, где асфальт.

Только мы с Вовкой выехали на трассу у нас вылетели все болты из карбюратора.

Все. Заменить нечем.
Шли мы пешком, ведя своего «коника» по очереди довольно долго, пытались остановить грузовики, темнеть стало, наконец одна добрая душа остановилась, мы закинули машинку в кузов, прыгнули сами и доехали так до «Горной поляны», сошли-сгрузились. Поделили оставшихся рачков. Стемнело окончательно.

Я пошел поверху, где покороче, а Вова – на педалях по дороге, чуть ниже, где было освещение.

Пришел я домой в час ночи, возвращение в такой поздний час для меня было делом обычным. И для родителей тоже – никто ничего не боялся.
Рачков мы назавтра поели, но их было мало, поэтому никакого удовольствия я не получил.

Больше мы с Вовкой на Варваровку не ездили.

Этим летом 1978 года шлялись мы беспрерывно, «тырчик» сломался, да и надоело с ним возиться.
Шлялись мы частенько в тех местах, где я полтора года безобразничал: пруды - те же, дачи, степи-овраги, и встречали иногда моих старых друзей и знакомых.
Когда я там жил, чужих ребятишек я никогда даже не видел, типа нас с Вовочкой – опасались Отрадинско-Хохловских, и в этот обширный район не совались. А так, как Вовка был со мной, то нас и не трогали, одного бы его обязательно побили и ограбили.

Ужей ловили, орёл жил некоторое время, в степи собаку нашли и неделю с ней дружили, породистая – борзая, бегала как ветер, дачи очищали от фруктов, с топором за нами гонялись хозяева изредка. Рыбалка была постоянной – то на Волге, то на Барыне, то на плотине, то за Волгой – на острове, без особого улова, впрочем. «Телевизоры» плели – научились. На фабрике им. Ермана «тырили» свинцовые решётки от старых аккумуляторов, они в огромных количествах находились под открытым небом, бесхозные, – затем из них на берегу лили грузила, свинчатки и кастеты.

Торчал я у Белихина во дворе и дома, в квартире, практически ежедневно. От моего нового места жительства это было в двух кварталах. В своём дворе с друзьями как-то не сложилось, так как все почти учились в другой школе – «57-й».

В Вовкином дворе-микрорайоне (он жил в кирпичной пятиэтажке) находились и наша школа, и химтехникум, и маленькая зеркальная фабрика, хоккейный корт, две волейбольные площадки – одна прямо у его дома, вторая у техникума. Там же была и спортплощадка – турники, брусья, лестницы. Учились в техникуме наряду с местными и вьетнамцы, поэтому место и называлось – «Вьетнамка», общежитие - тут же, рядышком.

Вовка "загорелся" спортом и меня привлёк. Это уже следующее лето, 1979 год. Мне 13–14 лет.
Начали ежедневно заниматься на турниках, брусьях – к концу лета подтягивались до двадцати раз, выход силой освоили, «склепку», не говоря уже о подъёме-перевороте. В волейбол постоянно «рубились», в теннис-бол с вьетнамцами – но соломенным жестким мячом (больше теннисного, но меньше гандбольного размером) – ногами. В футбол, конечно. «Спартак» Бесковский впервые увидел я тогда и влюбился, и увидел потрясающе красивую геометрию данной игры.

В августе поехали в трудовой лагерь в поселок "Нариман". Собирали огурцы и помидоры. Жили по пять-шесть человек в деревянных домиках.

Наш одноклассник Химович, волосатый как обезьяна, здоровый и сильный, очень любил поспать. С утра – не добудишься, дрался спросонья и спал очень крепко, никто его будить не жаждал. Идя на завтрак, приходилось его постоянно ждать, и нам, его соседям по домику, наконец, это надоело…

В одно из утр мы:
а) засунули ему спящему окурок сигареты в рот – спит!
б) положили на него сверху четыре матраса с наших коек – дрыхнет!
в) измазали усатую морду зубной пастой – никаких результатов…

И тут зашла в помещение наша кураторша, наш же педагог по русскому и литературе, интеллигентнейшая хрупкая женщина лет тридцати, узнать, почему мы задерживаемся. Увидев картинку, подошла к спящему Химовичу и сказала, как маленькому:

– Сашенька, ну вставайте, пожалуйста, вас уже ждут все, идти пора… Ну должна же у вас быть хоть какая-то сила воли…

– Как-кая там ещё, в п…зду, сила воли!? – зло выплюнув окурок, но не открывая глаз, ответила ей наша «горилла».

Мы (человек пять нас стояло-ждало) громко рассмеялись. Химович, наконец, проснулся, продрал глаза, сбросил матрасы и увидел «даму», а он в одних трусах спал – жарко. Ему стало неудобно и стыдно.

Удивительно, но мы его более не ожидали ни разу до самого конца смены, и он, естественно, извинился…

А вообще было весело. В свободное от работы время мы купались, загорали, играли в футбол и волейбол, развлекались с девочками, в основном невинно.
Педагоги все были молодые – тоже «отрывались». Мы с ними частенько играли в волейбол в кружке.
Особенно нам нравилось «затушить» по груди или попке нашим учительницам, «секс» такой у нас присутствовал.
Обжирались, буквально, помидорами и огурцами. Когда уезжали, на полях овощей оставалось ещё очень много. Так они там и остались. Урожай хороший был в том году…

Когда я пришел в январе прошлого года (7-й класс), я был поражен уроками русского и литературы, которые вела эта самая интеллигентная хрупкая женщина...
На первом же при мне уроке – она рассказывает материал, а двое-трое мальчиков встают с мест, проходят мимо нее курить в туалет, затем так же через нее возвращаются…
Я сначала обалдел, а потом и сам выходил не раз... На занятиях ее никто не слушал, все занимались своими делами, гам стоял постоянный.
Женщина была очень нервной, но кричать и ругаться не хотела принципиально. Все-таки она университет закончила, пусть и Волгоградский. Справиться дама с нами не могла, ей не надо было заниматься педагогикой.
Еще до моего прихода наши обормоты довели ее до нервного срыва. Она была беременна на тот момент, попала в больницу и потеряла ребенка, после чего всех нас и возненавидела, а презирала она нас всех изначально.
Причин, почему учительница держалась за нашу школу и зачем вообще туда пришла, я не знаю, но видимо, они были веские.
Из-за такого ее презрения к нам над ней и стали издеваться, деточки, они же зверьки, все прекрасно чувствуют и обязательно мстят. Вот и мстили безжалостно.
Стыдно и противно…
На смену ей в восьмом классе к нам вернулась предыдущая учительница. Она обучала нас с первого по пятый классы, затем ушла - стала завучем, вернулась, так как попросили...

Небольшой о ней рассказец...

Урок литературы… В просторном помещении по двое за столами сидят - сорок три человека…
Педагог – женщина около тридцати пяти лет, высокая, под метр восемьдесят… статная, стройная красивая казачка Людмила Александровна(по совместительству – завуч школы) … шикарная темноволосая дама с выдающейся, высокой же, «модельной» грудью в дорогом тонком платье и туфлях на высоких каблуках, самка такая, в самом расцвете женских сил… это я сейчас понимаю конечно, а тогда я так не формулировал еще… но чувствовал…
Когда нас принимали в пионеры в четвертом классе она дрессировала-обучала меня правильной декламации стихотворения местного поэта - «Волгоградский мальчишка» для его исполнения на «Мамаевом кургане», мемориале, где нас, лучших учащихся школы и посвящали в, торжественней некуда, обстановке. Голос у меня был звонкий, учился я на «отлично» по всем предметам и имел статус главного артиста младшей школы.
Выпестовала она, Людмила Александровна, меня как Станиславский Качалова – продекламировал я прекрасно… Впечатляющее было событие…

Итак, идет урок – она что-то рассказывает по теме, то сидя за своим столом, то вставая и прохаживаясь вдоль доски.
Все сорок два человека ведут себя как люди, слушают… и только один, Паромеев Андрей - «бесится»…

…Звучит-то фамилия как!
- ПАРРОММЕЕВ!!!
Не какой-то там Тютин или Мягков…
Монументально так звучит…
Грандиозностью веет какой-то межпланетной…
Но выглядит Андрюша поскромнее своей фамилии, – крепенький, низкорослый еще, блондинчик…

Сидит он в середине аудитории на среднем ряду из трех. Ну как сидит, не сидит, а постоянно шебуршится, говорит что-то кому-то одновременно с учительницей, смеется как дурак, суетится беспрерывно. Видимо перевозбудился на перемене и успокоиться никак не может (бывает такое), мешает, в общем, учителю вести урок...
Она ему раз сказала: «Паромеев, помолчи», через некоторое время - еще раз: «Прекрати, Паромеев», - бесполезно, ну – «шило»…
Наконец, ей это все надоедает и она, прервав свое выступление, замолкает, глядя на мальчишечку-Андрейку пристально и недобро… воцаряется тишина… полная… она ее и дожидалась как мхатовская актриса Доронина… Андрюшка перестает двигаться и болтать, так как стало слышно только его… «Ой-ей-ей, что-то щас будет», - думает про себя бузотер…

- Тук… тук… тук… тук…- это она проходит-подходит между рядами столов в «гробовой» тишине почти вплотную, метра на полтора, к притихшему Паромееву…

Высокая, да еще и на каблуках – голова сидящего Андрюшки находилась на уровне ее пупка. Пока она шла, взгляда от нарушителя спокойствия она не отрывала и ничего хорошего данная пристальность не сулила ему (завуч же, мы все от нее зависели)…

Постояв перед ним секунды три еще, Людмила Александровна говорит своим низким бархатным контральто:

- Па-ро-ме-ев, - медленно так, а затем, как-то трагически совсем уж, и обреченно:

 - Встань…

Паромеев вскакивает и начинает тараторить-оправдываться:

- А чо, я-то? Чо, сразу Паромеев? Чо я? Я - ни чо…

- Паромеев, - со вселенско-скорбным сожалением говорит она и продолжает громко и внятно:

- Что ты все время «ЧОКАЕШЬ»-то, ты что – ЧОКНУТЫЙ?...

Опять, - небольшая пауза, пока класс осмысливал сказанное, и…  :

- А-А-А-га-га-га-га-а-а!!!

- А-а-а-ха-ха-ха-ха-а-а! – «грохают» все сорок два человека, - а-ха-ха, - чокнутый! Паромеев – чокнутый, и-хи-хи-хо-хо, - особенно веселятся девочки, - ху-у-ху-ху, а-а-ха-ха-хо-хо-хи-хи…

Паромеев стоит пурпурный…

Людмила Александровна царским жестом останавливает вакханалию и, уже мягко, говорит:

- Садись, Паромеев, - и продолжает урок…

Месяца три его еще изводили все этим «чокнутым», затем перестали, переключились на что-то другое. Динамичная жизнь была…
Мы тогда не обижались на своих учителей (история с нервной университетской - исключение), так как понимали, что они относятся к нам как к собственным детям, искренне, потому и воспитывают, и репрессируют иногда, как и мамочки… а на мам не ропщут (если и случается, то ненадолго).
«Чокать» мы конечно не перестали, но запомнили крепко, что на аудитории, в общественных местах нужно стараться говорить, "все ж ки", правильно. А в быту, со знакомыми-друзьями, в интимной, так сказать, обстановке можно и «почокать», ничего ужасного прямо уж такого, в данном диалектном варианте нет.
Я вот и сейчас «чокаю», а че, имею право, нога моя левая так хочет.
Но Людмиле Александровне спасибо за науку… особенно за помощь в освоении навыков декламации… на всю жизнь.
Такое вот было различие в отношении к нам двух учителей, поэтому и реакция наша тоже разнилась существенно…

В том же году, в восьмом классе, эта же Людмила Александровна вновь меня чуть-чуть подрессировала для выступления на Аллее Героев, в очередной раз я стихи читал, так как наша школа заступила на пост номер один в городе, военизированная такая, патриотическая акция.
Ребята, постарше классами, стояли у «вечного огня», меняясь, караул - как у мавзолея, с муляжами оружия в руках. А я читал свой стих каждый день в течение недели в самом начале дня. Остальное время я околачивался до вечера на базе поста или поблизости.
Там я впервые услышал на бабинном магнитофоне Высоцкого – «Коней» и все основные его хиты. И мне совершенно не понравилось. Хотя его роли в кино и театре, слухи постоянные, заставляли его уважать, все же.
Мне не понравилось то, что он постоянно орет, и на гитаре, расстроенной, шкрябает (позже я послушал и те песни, где он не орет и аккомпанемент нормальный, но своего мнения не изменил).

Четырнадцать лет мне. Важнейший год.

Ездить на частные уроки меня все же принудили.
Преподаватель Волгоградского училища искусств по классу баяна Владимир Ильич Папченко, мужчина лет тридцати пяти, был уже лысоват, полноват и коротковат.
Приехал он в Волгоград из Саратова, где закончил консерваторию. Так же он играл в нашей местной филармонии в составе трио баянистов. Как специалист-исполнитель и педагог – высший класс. Но нас друг другу навязали. А навязала моя педагогиня, кстати, с которой я больше не общался никогда в своей жизни, но знаю, что у неё не все было хорошо.
Зато у меня был стресс.
Жил этот Папченко на «втором» Волгограде. Ездить мне пришлось с тяжелым инструментом (наплечного чехла еще не было, «сундук» с ручкой – руки «отваливались») на общественном транспорте – целый час, почти через весь город…

Приезжаю первый раз, звоню в квартиру, открывает мне худенькая брюнетка со злым интеллигентным лицом, разделся, прохожу в комнату и вижу, как мой новый педагог, с которым мы уже где-то и как-то познакомились, - драит мокрой тряпкой полы, сидя на корточках…
(Я в данном, которое сейчас пишется, произведении поставил себе задачу исключить, насколько хватит воли, нецензурные выражения, но здесь меня выдержка моя покидает… эти воспоминания бесят и сейчас…)

 - Вот можно объяснить? На х...я мне были нужны эти, вот, б...дь, картинки быта!!! Вот на хера они?! Мне!!!

По Папченовской жены "кривой роже", с которой она меня встретила, я сразу, как-то понял, что мне здесь, мягко говоря, не рады, что живут они не ладно между собой (впоследствии подтвердилось).
Родители мои, естественно, оплачивали эти уроки – сумма была такая же как в музыкальной школе…
В общем, мы с самого начала с Владимиром Ильичом были друг другу неприятны и так продолжалось четыре года, до самого его отъезда в Капустин Яр...
Заниматься-то с ним я занимался, но, где-то, - раз в месяц, хотя должен был каждое воскресенье.
Взяв с утра у себя дома баян, телефона у нас тогда еще не было, я шел к Вовочке Белихину, бросал инструмент в его квартире, и мы отправлялись по своим делам. Его родители, кстати, ни разу о моем манкировании уроками родителям моим не сообщили, хотя могли бы. Хорошие люди были.
Дома вечером я врал, что позанимался-съездил, а Папченко было все равно – деньги он получал в полном объеме, он тоже молчал одно время. У него своих проблем хватало и мои выкрутасы ему были не интересны.
Но ближе к поступлению в училище он о моих пропусках все же родителей как-то уведомил (скандал мама мне устроила).
Попробовал я, в общем, занятия музыкой прекратить.
Удовольствие, которое я испытывал ранее при игре на инструменте куда-то пропало – я мучился, я не хотел, все мне не нравилось, ни сам преподаватель, ни произведения, которые он мне давал...

А мучиться я не привык...

Мне интереснее было заниматься в секции акробатики. Некоторые отроки из класса, как я уже упоминал, спортом увлекались, и я им завидовал. Мне почему-то никто, моим успехам в музыке (олухи мы были).
Самым физически сильным в классе считался Игорь Иньков – высокий, жилистый и злой. Спортом он не занимался, но обладал хорошей природной силой.
Вторым считался, уже упоминавшийся, Володя Баранов – имел первый взрослый разряд по акробатике. На секцию он ходил с семи лет, поэтому у него сильно развит был торс, особенно он гордился «крылышками» (дельтовидные мышцы), часто их демонстрируя, напрягая в полуобнаженном виде. На руках ходил как на ногах, на оба шпагата растянут был.
Полянин и Химович – хоккеисты, были не слабее этих двоих, но почему-то претензий на лидерство не предъявляли, видимо, так решили старшеклассники.
Паромеев еще на самбо ходил, тоже неслабый был, но скромный, как и я. Иерархия эта сложилась незадолго до моего прихода-возврата.
Смена лидера произошла осенью.
Было тепло, и мы, юноши, отдельно от девушек чем-то занимались во дворе школы на уроке труда. Начало эксцесса я не видел, но Иньков наш чем-то обидел-ударил самого слабого в классе - Казьмина, задохлик был еще хуже меня. А Полянин Виталий вступился – началась перепалка, но драться Виталий не стал, когда Иньков на него попер, он сильно его оттолкнул руками, обругал и отошел, так как в дело вступил Вовчик Баранов, и тут же получил короткий хлесткий удар по лицу.
Запомнилось мне, что как-то быстро покраснела у Володеньки щека, по которой попал ему Игорек. И удивился я именно тому, что так быстро покраснела.
Но Баранов тоже отвечать не стал, все-таки мы были на уроке. Вел себя Игореша явно неадекватно – все мы его осуждали, но молча. В этот день продолжения не последовало.
А назавтра на первом уроке с утра отсутствовали и Иньков, и Баранов.
На середине урока пришел Баранов, когда он проходил мимо меня, я заметил на его белой рубашке, мелкие-мелкие такие, капельки крови, и я все понял, неприятно мне стало.
Иньков появился к третьему уроку, видимо, приводил себя в порядок, он жил в соседней со школой девятиэтажке (каковую построил мой отец с бригадой).
Первые слова Игорька к нам (мы стояли в коридоре группой перед уроком) были: «Ну, что уже знаете, что Баран мне … дал?» Мы ему ничего не ответили, что дураку скажешь. Баранов наверняка обратился к старшему, так сказать, активу, и они санкционировали поединок.
После данных событий лидерство захватил, относительно конечно, Владимир Баранов. К нам с Белихиным он относился снисходительно и покровительственно(обормот). Он и позвал, и привел нас к себе в акробатическую секцию…

Инькова я встретил через много лет…
Я приехал уже после окончания консерватории и пятнадцати лет в Питере по делам к отцу, да и отдохнуть… в июле…
Шел мимо этой самой девятиэтажки, мимо аптечного павильончика. Смотрю, стоит Игорек, повзрослели мы, но друг друга узнали.
Я обрадовался, подошел к нему и стал рассказывать о себе. Но вдруг обратил внимание на то, что он меня не слушает, увидел, что ему плохо. Я прервал свои россказни и спросил, чего он тут стоит.
Он мне сконфуженно ответил, что хочет купить боярышника, но нет денег. Я все понял, дал ему сколько-то, для него сумма была огромная – боярышник дешевый, и ему хватило бы на несколько дней.
Он был несказанно счастлив. Я понял, что продолжать общаться не нужно, пусть в себя придет. Я пообещал к нему зайти.

Но зашел я только в следующий свой приезд через год. Двери квартиры никто не открыл. Я спросил у соседей, где Игорюха, но они мне сказали, что он уже… того… нет его… совсем… Я хотел ему как-то помочь, но опоздал и очень расстроился…

Баранова я встретил чуть раньше на пути с пляжа в 1990 году, тоже в июле. Он был все также здоров и снисходителен ко мне. Он тогда только приехал с соревнований по спортивному карате в составе сборной России, о чем мне не сказал при встрече. Об этом мне кто-то сообщил из наших позже, когда все узнали…
Через неделю после встречи на пляже он разбился на автомобиле с другом, на «Сельхозтехнике» - место на нашей жутчайшей основной трассе…
Такие вот судьбы у ребят...

А тогда мы ему, Владимиру Баранову, завидовали и тоже хотели быть сильными, особенно Белихин, ну и я за компанию. Интересно было попробовать. Мы и попробовали.
В секции акробатики ОФП практиковалась серьезная – гири, гантели, штанги.
Растянулись мы на шпагаты. Вовка на оба, а я до конца только на продольный, поздно мы пришли по возрасту, гибкость уже не та была, какая нужна.
Старший тренер представлял из себя настоящего грубияна – высоко-толстый дядька лет пятидесяти, но справедливый, строгий и знающий. Результаты его работы мы видели. Что творила четверка КМС-ов и Баранов в паре – уму непостижимо!
Мы все трое Вовок курили, но старшие спортсмены нас повоспитывали, и мы сразу бросили.
Научился я стоять на руках, рондат, колесо, сальто, арабское сальто. На батуте это мы все крутили. Фляк у меня плохо получался. Стоял нижним в пирамиде и колонне. Через полгода получил третий юношеский, самый никудышный.
Белихин обогнал меня – он заработал второй юношеский в паре.
За всю зиму при нашем постоянном гололеде на улицах я ни разу не упал – координация улучшилась.
До сорока лет я легко крутил сальто, в основном в воду, с различных пирсов, скал и мостиков…

В марте мамочка моя пришла к тренеру и они уговорили меня – по-хорошему, уйти из секции ради музыки. Я понимал, сколько усилий и денег вложили в меня родители…

После акробатики мы месяц тренировались в пожарной команде в Бекетовке в качестве подготовки к районным соревнованиям по пожарному многоборью. Полоса препятствий – стометровка и эстафета. Не «спецназ», конечно, но двухметровый забор с особой лихостью преодолевали. Со всей спецификой я ознакомился тогда, что пригодилось потом.
На соревнованиях мы (четверо) были лучшими по времени в обеих дисциплинах. Но в эстафете у нас расстыковались рукава, мальчонка один плохо соединил, поторопился, и мы получили «баранку». Как же мы с Вовкой ругались!

Боксом пытались заниматься, даже перчатки купили, но забросили почему-то. Раза три-четыре ходили на борьбу – научился я мельнице из вольной и броску прогибом из классики, что тоже пригодилось впоследствии.
Ну и футбол – периодически, постоянно, волейбол, летом - плаванье.
Нормально плавать меня, кстати, научила двоюродная сестра, КМС, в мой последний приезд на Урал (в одиннадцать лет), на озере в Юго-Камске. Совершенствовался я постоянно и кролем стал плавать очень прилично.
Читать начал потихоньку – приключения, романтика, путешествия, Джек Лондон. Современной и зарубежной эстрадой стал интересоваться. «Поворот» (я настаиваю - это эстрада, да еще и уровня самодеятельности, это не "Рок") «Пора-порадуемся», «Атаван».Танцы первые на школьных вечерах...


...К концу учебного года меня дома прижали окончательно, и я все же решил поступать в Училище искусств, программу кое как выучил из трех произведений.
В школе были против моего ухода, особенно математичка и директриса. Маму мою уговаривали и не один раз. Я хоть на математические олимпиады не ездил пока, но видимо педагоги на меня в этом смысле рассчитывали. И не без оснований.
На всех "контрольных" в этом году я решал не только свой вариант, но и два остальных. Тупицы, такие, как в этом случае елейно подлизывающийся, математически безмозглый Баранов, и остальные, меня упрашивали их спасать. Я и спасал. Без каких- либо особых усилий.
И мне очень нравилась математика-алгебра… Еще сочинения и изложения писал на «отлично», физика и химия меня откровенно раздражали, как и геометрия. Закончил восьмой класс с двумя тройками по черчению и пению… В школе мне уже поднадоело, и я решился на изменения.
Маму, естественно, не уговорили.
Вовочка Белихин тоже уходил из школы в ПТУ, учиться на фрезеровщика, по стопам своего отца…
В училище я поступил без проблем...

Почти все это важнейшее лето – прощание с отрочеством, мы с Белихиным провели на Волге. Компания иногда до десяти человек собиралась. Садились на теплоходик ("паром" назывался) и - на пляжи за Волгу на остров. По карте - это самый изгиб реки, поэтому на правом берегу, где плиты – теперь называется «Набережная Высоцкого» - течение сумасшедшее, сносит сильно.
За Волгой на песчаных пляжах и обширных косах оно медленнее, но тоже неслабое.
С пристани ныряли с семиметровой высоты, с крыши.
Мы с Вовкой где надо и не надо крутили сальто.
Пиво пробовали разливное, но мне и Белихину не понравилось, и мы пили квас…
Завозные ставили (браконьерская снасть – сто-сто пятьдесят-двести метров толстой лески, на ней двадцать пять крючков или тройников, насадка – малек, грузило - кирпичи), заплывали на надутых камерах на середину основного рукава реки…

Было дело – мы на середине, у Вольдемара спустило камеру – до сих пор помню его глаза, круглые от страха – он отдал мне свой кирпич с леской и очень-очень-быстро-быстро «ушлепал» к берегу – я еще чуть проплыл, бросил одну снасть – еще отплыл, чтобы не перепутались, только собрался бросать вторую – гудок, мощный такой, поворачиваю голову на звук, вижу - красивый большой трехпалубный теплоход, «прет» прямо на меня, снизу, от Астрахани, а меня на него сносит… довольно близко уже, но я расстояние оценил – успевал, бросил кирпич и достаточно спокойно угреб к берегу на своей камере. Плавал я хорошо и не боялся, если что…

 Индивидуализм

Сидел я как-то дома и смотрел ТВ. И так совпало, что сперва я смотрел хронику встречи народом Гитлера – камера крупно выхватывала экстазные, восторженно-плачущие лица из многотысячной толпы, - а когда я переключил на другой канал – там бесновалась такая же восхищенная толпа в Америке, листовки эти с самолетов бросаемые, Кеннеди или Хрущева встречали, - те же десятки тысяч, словно помешанных людей… Вспомнились обожающие толпы, приветствующие Сталина…
И до меня дошло, как-то в одно мгновение, что никакой разницы-то, в общем, и нет. Что Гитлер…

(Мое отношение к немцам и Гитлеру зафиксировано в миниатюре "Организующий аспект «палки Фридриха"" – «…за то, что они делали в России, с русскими, в Великую Отечественную (это признавали многие из них, кто воевал на восточном фронте, САМИ ПРИЗНАВАЛИ – ОБЪЕКТИВНО, без принуждения) – их нужно было уничтожить всех – поголовно.» У меня один дед под Ленинградом погиб, другой без вести пропал в ту войну. Здесь я не об этом пишу.)

… что де Голь, что Гагарин, что «Битллз», что «Спартак» - есть индивид или группа небольшая, и есть толпа. И не понравилось мне это коллективное и искреннее сумасшествие. И я задумался, а я то, кто? Нравится ли мне в толпе, в коллективе?
А, так как я был уже человечком особенным, отличающимся от многих, в силу своих постоянных выступлений, то впоследствии я стал проверять свои ощущения, находясь в толпе зрителей, а хорошо ли мне здесь, а приятно ли, а комфортно ли…
Я специально той весной съездил на демонстрацию в центр города на первое мая. Ездил совершенно один. Походил, посмотрел на толпы людей, совсем не грустных. И нахождение в толпе мне не понравилось.
На стадион сходил, исходя из этих же соображений – проверить ощущения. «Ротор» – «Динамо» (Махачкала). Тут уже повеселее было. Тоже – народу много, единый порыв нескольких тысяч человек захватывает и тебя. Даже сам участвовал, поддавшись общему настроению, - вскакивал, кричал чего-то, и тут же думал: «А тебе-то, лично, это все зачем?»
Причем ни каких вопросов с коммуникацией, общением и подчинением общим коллективным интересам у меня не возникало…

Первую часть пора завершать...

Много еще чего можно написать об этом периоде моей жизни, но пока хватит…

Дальше – Волгоградское училище искусств… тоже интересно будет… надеюсь…