Поломанный Атлант

          Почему я так и не стал материалистом

          По-моему, психологи называют это вытеснением. Человек запихивает травмирующее событие в старый невзрачный саквояж и заталкивает его в самые дальние уголки памяти. Чтобы никогда не доставать оттуда. Да еще и наваливает сверху разновсяких впечатлений. Дабы уж наверняка…
          Я такой же. Просто в силу внешних обстоятельств мне пришлось раскапывать такие завалы и там, в самых темных закутках, нашел причины многих событий своей жизни. Первоначально они казались мне стечением обстоятельств или дикой случайностью, ан! – оказывается, все не так однозначно. Не собираюсь здесь выворачиваться наизнанку, но одно происшествие своего детства опишу. Я так старательно его упаковал в грязную оберточную бумагу, так тщательно замотал шпагатом, так основательно спрятал в лабиринтах подсознания, что сегодня мне стыдно перед самим собой за проявленную слабость.
          Итак, мне шесть лет. Пик лета – июль. Жара. Мать привезла меня на пару-тройку недель к бабушке в маленький городишко, подальше от пыли, смога, безумных авто областного центра. Несусь на детскую площадку, главная достопримечательность которой – огромные, сваренные из труб качели, на которых особо смелые и сильные ухитрялись делать «солнышко». Детворы на качелях – уже человек шесть-семь.  Торопливо цепляюсь за трубу, вслепую ищу место для ног.
          Повизгивая, попискивая, раскачиваемся все выше. Дальше – я обнаруживаю себя в … нигде.
          Слышны крики: «Убился! Убился». Пацаны прыгают с качелей на землю.
Где-то внутри меня, если так можно выразиться, шевельнулась паника, но я тут же оказался перед входной дверью подъезда, поскольку появилось осознание: надо сказать маме, что я упал. Хватаюсь за ручку, а рука проходит сквозь нее. Новая паническая атака и мысль: мне нужно на второй этаж! Тут же оказываюсь перед дверью в квартиру бабушки. Пытаюсь нажать звонок, а рука вновь проваливается.
          Думаю, как же мне попасть в квартиру, и сразу же оказываюсь внутри.
          Мама с бабулей лепят пельмени, обсуждая какие-то свои проблемы. Подбегаю к ним и пытаюсь сказать, что я упал с качелей и лежу там, на детской площадке. А они пересмеиваются и не слышат. Вдруг мать встает и… проходит сквозь меня.
          В это время в квартиру врывается кто-то из детей с шокирующим известием. А я оказываюсь на улице, за спинами людей, толпящихся вокруг моего тела. Сирена «скорой».
          Смотрю на невнятный грязный мешок слизи и костей, который вызывает неприязнь, и вдруг понимаю, что это – я. Понимание возвращает меня в тело. Острая боль. Откуда-то мысль, что поломан позвоночник, и меня ждет инвалидное кресло. «Я буду горбатым!» - кричал я всю дорогу до больницы.
 
          В этом месте я остановился и, хотите верьте, хотите нет, но два месяца не мог заставить себя писать о дальнейшем… Тело отказывалось усаживаться за компьютер, а эмоциональный ум придумывал все новые и новые отговорки и «неотложные» занятия. Оказалось, что, даже вспомнив и заново пережив прошлое, я до конца не освободился от него…
          Последующее опишу кратко, пусть и сумбурно. Смешивая собственные воспоминания с рассказом матери и других членов нашей семьи.

          Мне сделали рентген, и врач-травматолог вынес вердикт: перелом первого шейного позвонка, который называют Атлантом, поскольку он поддерживает черепной свод. По словам этого грузного и громогласного мужчины, родственникам следовало готовиться к худшему: в девяносто пяти случаях из ста такая травма означает смерть в ближайшие две недели, в пяти – инвалидность. Количество выздоровевших – ничтожная доля процента. Что испытывала мать, узнавшая такой диагноз, три следующие недели дневавшая и ночевавшая в моей палате, представьте сами.
          Я же лучше всего помню, как врач, обращаясь ко мне, мягко рычал:
          - Ты, парень, родился с серебряной ложкой во рту…
          Считал пульс, проверял чувствительность ладоней и ступней, подскрёбывая их чайной ложечкой, назначал лечение и бормотал: «Родился с серебряной ложкой во рту». Я не знаю, почему он использовал английский вариант поговорки о невероятном везении, а не русский – «родиться в рубашке», но выражение я запомнил на всю жизнь, безотчетно сверяя с ним последующие удачи и провалы.
          Мне действительно везло.
          Сначала – Алла Буглак. Она прыгнула на меня и придавила к земле, когда я в бессознательном состоянии, грохнувшись оземь со всей дури, инстинктивно пытался подняться. Она была всего года на четыре старше меня, то есть, сама ребенок, но ведь поняла, что нужно делать. Над моей головой летали тяжеленные качели, и если бы не она, мои мозги собирали бы по всей детской площадке. В скобках: год спустя мы с матерью опять гостевали у бабули. Мать в окно увидела во дворе Алку и скоренько накидала в бумажный кулек конфет, вафель, яблок и мандаринов. «Она тебе спасла жизнь,» - сказала мне, - «иди поблагодари.» Я вышел сунул пакет девчонке, буркнул что-то и ушел: во-первых, ее не было в моих воспоминаниях, а во-вторых, я не хотел об этом ни говорить, ни помнить… Уже много-много позже, завернув в этот городок, чтобы пронаведовать могилы родных, я решил зайти к Буглакам и поблагодарить Аллу. Выяснилось, опоздал. Рак. И вместо радостной встречи с воспоминаниями случились печальные поминки. Благодарность надо выражать вовремя, можно и не успеть…
          Далее о везении. Врач «скорой помощи». Она сразу же засунула мне под голову какой-то лангет и прибинтовала ее к нему. Всю дорогу прижимала мои  плечи к носилкам, заставив мать держать мои ноги, чтобы я не крутился. Другими словами, действовала в высшей степени профессионально.
          В больнице, после рентгена, меня перенесли на наклонный щит, подвели под нижнюю челюсть бандаж, прикрепив его к изголовью. По обе стороны головы уложили клеенчатые мешочки с песком, плотно прижав к ушам. Ноги, руки и грудь пристегнули к кушетке, так что я оказался полностью обездвижен.
          Следующие две недели были настоящей пыткой. Болело и зудело все тело. Нестерпимо чесались лопатки и зад. А шевелить я мог только пальцами и зрачками. Щит подо мной был накрыт лишь простыней, и лежать на нем было нестерпимо жестко. Всех впечатлений было – книжки, которые мне читали, да спиртовые растирания, чтобы избежать пролежней. Ах да, утренний обход, когда этот громогласный врач появлялся в сопровождении других, царапал ложечкой мои кисти и ступни, и каждый раз повторял:
          - Ты, парень, родился с серебряной ложкой во рту…
          При чем здесь была какая-то серебряная ложка, я не понимал и не задумывался тогда. Но как же я ненавидел этого человека! Я воспринимал его как палача. Впрочем, не хочу живописать свои мучения, скажу только, что с тех пор не могу спать на спине. И многие лета после я ненавидел куриный бульон, которым меня поили тогда. Что испытывала моя мать, дневавшая и ночевавшая в палате, тоже оставим за скобками.
          Спустя пару недель мне сделали рентген, и лечащий врач сказал: «Чудо», - не забыв помянуть серебряную ложку. А еще дней через семь-десять меня выписали. Правда, выяснилось, что за это время я разучился ходить, но это была мелочь…
          Теперь вопрос: для чего пишу? Отнюдь не для того, чтобы выдавить из читателя слезу и те самым потешить свое самолюбие. В этом случае я бы сделал акцент на своих мучениях, страхах и страданиях матери. Но уверен – у каждого в жизни было свое нестерпимо горькое. Какой мерой мерить… И не хочу вопить, вот, мол, в Советском Союзе, в какой-то Тьфутаракани работали грамотные врачи. Но – поумирали, поувольнялись, поуезжали, перешли в частные клиники… Наверное, остались еще специалисты, но вот знакомая рассказывала, как проходила медкомиссию: из шести врачей только одна русская. И та – окулист. Остальные – три индуса и два кыргыза. Русский знают на уровне: «Как пройти к станции метро?»
          Не мои переживания важны, а опыт пребывания вне тела. Опыт, который я старательно похоронил вместе с тремя неделями пребывания в больнице. К которому не обращался более четверти века. Но который подспудно жил во мне, влияя на взгляды, предпочтения, выбор.
          Так, во втором классе, перед уроками ко мне подбежал Сашка Г. и спросил, произошел ли человек от обезьяны и является ли он сам животным? «Нет!» - ответил я. И тут весь класс – во всяком случае, в моем восприятии – поднялся на меня! «Человек – это думающая обезьяна! Ученые доказали!» – кричали. «Нет!» - стоял я на своем. Они кривлялись, как макаки, смеялись и орали. Когда вошла наша учительница Раиса Ивановна Огнева, я стоял посреди класса со слезами на глазах и твердил: «Нет!»
          - А ведь правда, что человек произошел от обезьяны? Что человек – это думающая обезьяна? – спросил у нее Сашка Г.
          Не знаю, что двигало нашей учительницей, желание ли утешить меня, убежденность ли в том, что человек нечто большее, о чем не говорят в педагогическом институте, но, приобняв меня за плечи, она сказала:
          - Нет! И больше не будем об этом!
          Для чего я пишу. В туманной надежде, что найдется читатель или читатели с похожим опытом. Что написанное слегка всколыхнет кого-то, и он, порывшись среди скелетов в подвалах памяти, оживит давно забытое, заваленное прочими впечатлениями, как никчемной ветошью, и ему станет легче дышать. А захочет - поделится этим опытом с другими...