Никто

Полночь. Тишина.
Та самая тишина, которая не просто отсутствует звук — она давит, расползается по углам, впитывается в стены, ложится на плечи тяжёлым, липким грузом, словно кто-то невидимый медленно прижимает тебя к полу.
Лишь изредка, вдалеке, завывает старый соседский пёс. Его протяжный, усталый вой будто разрезает ночь на неровные куски, оставляя после себя рваные края тишины. Несколько раз Никто пытался его отравить, но умный пёс каждый раз, оскалившись, отвергал «начинённое» колбасное лакомство, словно чувствовал, откуда исходит зло. И от этого Никто становилось только злее — и ещё более пусто, как будто его собственную злость тоже кто-то отвергал.
И вот сейчас Никто бродил из угла в угол на первый взгляд пустого, заброшенного домишки на окраине хутора. Половицы под его шагами едва слышно скрипели, но даже этот звук казался чужим, как будто не принадлежал дому, как будто сам дом не признавал его присутствия.
День перемешался с ночью, зима с летом, а когда-то вечно поющая и ярко-зеленеющая весна теперь напоминала лишь утрату самого дорогого — того, что невозможно вернуть и невозможно забыть. Время перестало существовать как порядок, как последовательность. Часы остановились на половине шестого вечера, но Никто это не волновало. Он давно жил не по времени — по настроению, по приступам, по провалам, по редким и коротким вспышкам пустоты.
Кто-то постучал в дверь.
Звук был коротким, сухим, почти неуверенным. Словно стучавший и сам сомневался, стоит ли.
Никто замер.
Потушив сигарету о стену, он на цыпочках, почти не дыша, ориентируясь в темноте наощупь, подкрался к двери и замер, прижавшись ухом к холодному дереву. Дерево было сырым, и от него тянуло чем-то затхлым.
Тишина.
Тишина — самое страшное в жизни Никто. Она преследует его всюду: на работе, в дороге, под открытым небом и даже во сне, когда, казалось бы, разум должен отдыхать. Но нет — там она становилась ещё гуще, почти осязаемой, как плотная ткань, через которую невозможно вдохнуть.
Прошла минута.
Две.
Три.
Если бы сейчас где-то далеко в фонаре взорвалась лампочка — он бы это услышал. Если бы кто-то прошёл в соседнем дворе — он бы знал.
Зажмурив глаза, Никто резко вдохнул и, что было силы, заорал. Крик вышел рваным, почти звериным, срывающимся на хрип. Где-то в глубине дома откликнулось глухое, вязкое эхо, будто сам дом нехотя отозвался.
— Чёртов подвал… — вырвалось у него и тут же угасло.
С тех пор как из полуподвального помещения он выбросил издержки прошлой жизни — вещи, запахи, воспоминания — там поселилась звенящая пустота. И теперь она будто поднималась вверх, заполняя всё остальное, проникая в стены, в потолок, в него самого.
Никто, переминаясь с ноги на ногу, машинально почесался, постоял ещё секунду, словно ожидая, что что-то изменится, и поплёлся на второй этаж. Там, почти не думая, он повернул в детскую, как будто ноги сами помнили дорогу.
Открыв дверь, он сморщил свой большой, мясистый нос и сглотнул.
Ком отчаяния застрял в горле.
Запах. Затхлый, липкий, неясный.
То ли сгнившее яблоко под кроватью, то ли сдохшая мышь.
А может — что-то третье, не имеющее названия.
Последний раз он был здесь несколько месяцев назад. Или больше — время потеряло форму, стерлось, как старые надписи.
Никто нащупал выключатель и, медленно, будто боялся кого-то спугнуть, щёлкнул.
Свет.
Всё осталось на своих местах.
Глухо зашторенные окна.
Справа — двухъярусная кровать с тумбой.
Слева — письменный стол и два комода, забитые детскими вещами.
Как будто здесь просто остановили жизнь.
И забыли её забрать.
Он оглядел комнату ещё раз — пристально, долго — и опустился на корточки, начиная искать источник зловония, почти с раздражённым упорством.
Между тумбой и кроватью он заметил паука.
Тот жил.
В его сетях безжизненно покачивались мухи и несколько муравьёв, а в центре сидел хозяин — спокойно, сосредоточенно штопая разрыв. Паутина была простой, но в ней была логика. Порядок. Смысл. Что-то, чего у Никто давно не было.
Никто замер, наблюдая.
На несколько секунд он забыл, где он, кто он и зачем сюда пришёл. Паук продолжал своё дело — чёрно-серое, мохнатое брюшко медленно скользило по нитям, создавая что-то цельное, завершённое.
Жизнь.
Настоящая, тихая, без сожалений.
Никто усмехнулся.
Снял тапок.
И одним резким движением уничтожил всё.
— Тварь… — выругался он, сам не понимая, к кому это было обращено — к пауку или к себе.
Он продолжил поиски — уже раздражённо, на четвереньках. Под кроватью нашёл игрушечного слоника, куклу без головы, резинку для волос, один хлопковый носок с розовым бантом и россыпь дешёвых конфетных обёрток.
Поднявшись, он заметил на штанах пыль и остатки паутины.
Скривился, будто это оскорбляло его.
И поплёлся в уборную.
С порога — зеркало.
Грязное. Замызганное. Чужое. Как будто в нём отражался не он.
Он попытался протереть его рукавом, но засохшие брызги и следы зубной пасты не поддавались. Только размазались, делая отражение ещё более мутным.
Гнев подступил резко.
Бессилие — следом, как всегда.
Он посмотрел на себя сквозь грязь.
Воспоминания.
Как же он их ненавидел.
Они жили с ним двойную жизнь: любили, смеялись, следили, обвиняли. Они не уходили. Никогда. Даже когда он просил, даже когда кричал.
Тошно.
Сейчас — особенно.
Никто пнул унитаз, сполз по стене и вытянул ноги, упираясь в противоположную. Осторожно, чтобы не разбить голову, начал раскачиваться и биться затылком о плитку.
Тук.
Тук.
Тук.
Звук отдавался внутри головы, как глухой колокол.
Он научился этому в детстве — в шкафу матери, прячась от отчима. Это был единственный способ вернуть дыхание. Вытолкнуть наружу то, что нельзя было назвать словами.
Перед глазами вспыхнули обрывки:
тепло, руки, голос, смех… любовь.
Любовь, которую он предал.
Высмеял.
Растоптал.
— Ничтожный подлец… — прохрипел он и заплакал.
Слёзы текли по сморщенному лицу, затекали за ворот, щипали кожу. Он снова стал тем самым — маленьким, ненужным, сломанным, которого никто не защитил.
— Кто я?.. — спросил он в пустоту.
Ответа не было.
Он свернулся в клубок на холодном полу — жалкий, как дождевой червь, выброшенный наружу, бессмысленно извивающийся в чужом мире.
Ещё один день позади.
Бессмысленный завтрак.
Дорога.
Лица.
Работа.
Ночь.
Всё — позади.
И всё — впереди.
И в этом не было никакой разницы.
Одиночество среди людей. Среди форм. Среди чужой жизни.
Вдруг он вспомнил — мусорный мешок, порванные немецкие письма. Как он тайком склеивал их скотчем. Как пытался переводить, цепляясь за чужие слова, как за спасение.
Его передёрнуло.
— Ничтожный… — прошептал он, катаясь по полу.
Перед глазами — лицо жены.
И надпись: «СУКА».
Самое страшное было не это.
Самое страшное — она знала, кто он.
— Кто я?! — заорал он.
Сердце колотилось где-то глубоко, болезненно, тяжело, будто пыталось вырваться.
Стук в дверь.
Он замер.
Потом вскочил.
Это она.
Она была везде. Всегда. В отражениях, в людях, в тенях. Даже однажды — в лесу, за берёзой он видел её силуэт, неподвижный, как укор.
Он бросился вниз, почти падая, цепляясь за перила.
Дверь.
— Кто там? — голос дрожал.
Рука нашла ключ.
Но не повернула.
— Кто там?.. — тише, почти шёпотом.
Пульс бил в висках. Пот стекал по спине, холодный, липкий.
Ещё мгновение — и он был бы готов открыть.
Но вместо этого — слёзы.
Тишина.
Холодная, вязкая, насмешливая тишина снова накрыла его с головой, словно ответив без слов…
и медленно, почти с наслаждением, растворилась в ночи, оставив его одного — окончательно и безвозвратно.