Князь Сергей 6. Bavardage atroce

        «14 декабря 3 тысячи человек вышли, заняли позицию, могли сделать многое — и, простояв на месте пять часов, погибли…» - Н.Я. Эйдельман.
        Этот неожиданный мятеж потряс нового императора Николая I до основания. Его августейший брат, регулярно получая донесения о тайных обществах, клал бумаги под сукно и не считал нужным информировать ни цесаревича Константина, ни великих князей. Молодой царь, которому страна свалилась как снег голову (вероятно, слегка оконтузив), испугался до неприличия. Он чувствовал себя преданным – скольких, скольких из этих людей он лично знал! Не будучи связанным по рукам и ногам теми нравственными метаниями, которые отравили существование его брата, замешанного в отцеубийстве, Николай имел больше простора для действий. Именно этим можно объяснить ту беспримерную жестокость, с которой преследовал он людей, зачастую виновных единственно в болтовне и мечтаниях. Впрочем, разве это была единственная эпоха в России, когда судили за слова?..
        «Что это за заговор, в котором не было двух человек, между собою согласных, не было определённой цели, не было единодушия в средствах, и вышли бунтовщики на площадь сами не зная зачем и что делать…» - М.И. Дмитриев, судья Московского надворного суда.
        «Кто внимательно вникнет в Донесение Следственной комиссии, тот легко найдет, что большая часть обреченных жертв была осуждена не за действия, а за разговоры и наговоры на них», - говорил впоследствии А.Е. Розен.
Приговор оспаривал и П.А. Вяземский, подчеркивая, что цареубийство есть действие, есть поступок; как можно ставить «убийственную болтовню» («bavardage atroce») на одну доску с убийством уже совершённым», - спрашивал он.
        Ни один из претендентов на цареубийство не двинулся далее общих слов и не попытался близко подойти к императору или кому-либо из членов царской семьи. На Сенатской площади Каховский ранил двух человек, но в претендента на престол стрелять не осмелился. Однако новый государь, отец которого каких-то четверть века назад был задушен заговорщиками, решил покончить даже с мыслями о покушении на государственные основы и на помазанника божьего. Насколько помогли карательные методы, стало понятно в 1881 году. Все царствование Николая сопровождалось восстаниями: от политических до национальных, от картофельных до холерных, от мятежей крестьян до дворянских бунтов. Если котел кипит, пар лучше спустить, чем завинчивать на болты крышку. Как погиб отец Николая Павловича, так погибли его сын, правнук, а с последним и вся империя.

        Они вышли на площадь в столице, а на юге двинулись на Петербург, понимая, чего хотят, однако слабо представляя, как этого добиться. Можно назвать восстание попыткой дворцового переворота - самого масштабного по количеству привлеченных войск, - попыткой спонтанной и совершенно открытой, однако желали они не смены главы государства, а республиканского правления для всей страны (либо введения конституции), свободы прессы, введения суда присяжных, равенства перед законом всех сословий и выборности чиновников, и разумеется, отмены крепостничества… Лично для себя они ничего не желали. Смена формаций шла по всему миру, нижние сословия рвались вверх, и Россию, как и везде, теснили кастовые перегородки.
        Плоть от плоти системы, они не имели опыта в бунтовских делах, не решились открыть стрельбу и не знали, как сохранить организацию в случае провала. Николаю было легко с ними справиться.
        Их брали по одному, по двое, аресты продолжались несколько месяцев… Всем, кто близко прикоснулся к истории декабристов, не дает покоя одно щекотливое обстоятельство, имевшее место уже после восстания: беспрецедентная откровенность фигурантов во время следствия. Самоотверженные мальчики, не убоявшиеся смерти в Отечественную войну, вдруг разом стали сдавать товарищей. Почему?

        Удивляет еще одно: полное отсутствие конспиративных навыков у этих благодушных заговорщиков. Они верили на слово, они почти ничего не боялись; по словам Ю.М. Лотмана, декабристы считали «неблагородным делать из своих взглядов тайну». Эпоха последних рыцарей – их искренность вытекала из убеждения в том, что «нет и не может быть разных видов честности». В бальной зале, на поле сражения, в следственном комитете - везде они находились среди своих, везде оставались самими собою, ибо хитрость бесчестила дворянина. Крайний образчик поведения декабриста дал Грибоедов – конечно же, это Чацкий и его горе от ума, общее для целой когорты тогдашних юных и не очень юных аристократов.
        «Если для последующих этапов общественного движения будут типичны разрывы дружбы, любви, многолетних привязанностей по соображениям идеологии и политики, то для декабристов характерно, что сама политическая организация облекается в формы непосредственно человеческой близости, дружбы, привязанности к человеку, а не только к его убеждениям», - писал о феномене декабристского движения Ю.М. Лотман.
        От царя и до последнего прапорщика – были они людьми одного круга, встречались, обедали, женились, сражались – родственные и приятельские отношения связывали светских людей по обе стороны баррикады. Декабристы Лунин, Орлов и Волконский служили в Кавалергардском полку с будущими членами Следственного Комитета Левашовым, Чернышевым и Бенкендорфом, все шестеро принадлежали к общему офицерскому кружку. С Александром Христофоровичем Волконский учился в пансионе аббата Николя; надо сказать, шеф жандармов, как мог, помогал старому товарищу даже в ссылке. По прошествии нескольких десятилетий их дети поженились – сын Волконского и дочь Бенкендорфа. Время сглаживает все... Стоит ли удивляться, что заговорщики, оказавшись на допросе лицом к лицу с родственником или сослуживцем, не могли ненавидеть, опасаться идейных противников или им лгать? Чувство идейной солидарности, когда своим считают только того, кто разделяет твои мысли и чувства: кто не с нами – тот против нас, - этим революционерам было чуждо.
        «В этих условиях резко выступали другие, прежде отодвигавшиеся, но прекрасно известные всем декабристам нормы и стереотипы поведения: долг офицера перед старшими по званию и чину, обязанности присяги, честь дворянина. Они врывались в поведение революционера и заставляли метаться от одной из этих норм к другой. Не каждый мог, как Пестель, принять своим единственным собеседником потомство и вести с ним диалог, не обращая внимания на подслушивающий этот разговор Следственный комитет и тем самым безжалостно губя себя и своих друзей», - Ю.М. Лотман.
        Тем не менее, не все упиралось в менталитет бунтовщиков или их политическую наивность. Существование обширной сети тайных обществ явилось для Николая полной неожиданностью, однако узнал он о заговоре не 14 декабря, а немного раньше.

        Произошло то, что должно было произойти: среди бескорыстной революционной братии появились хищники, желающие воспользоваться ситуацией. Ботаник и писатель А.К. Бошняк, ставленник разведчика Витта (его именем названа бошнякия русская, паразитирующая на ольхе, - каков человек, такая и слава), предложил декабристам услуги своего хозяина. Прекрасно осведомленные о репутации генерала, южане попытались сделать хорошую мину при плохой игре и открестились: мол, ни сном, ни духом, - однако на имя императора полетел донос, и на этот раз Александр решился действовать. Он распорядился начать следствие.
        Смерть спутала его планы. В обстановке междуцарствия генерал Дибич действовал на свой страх и риск; в частности, Ф.Ф. Вадковский был арестован по его приказу еще 11 декабря. Сдал Вадковского, чей брат Иван Федорович сидел в Витебской тюрьме за причастность к восстанию Семеновского полка, уже другой доносчик, некто Шервуд, англичанин по происхождению, авантюрист и существо беспринципное. Этот человек, которого Троцкий впоследствии назовет первым профессиональным провокатором, выслеживал Вадковского больше года. И практически одновременно с Шервудом в игру вступил третий предатель – Майборода, хороший приятель и доверенное лицо Пестеля.
        Он переговорил с Виттом, а после на высочайшее имя отослал донос и назвал три имени: на юге - Пестель, Юшневский; Никита Муравьев - на севере, - вкусные же подробности обещал при личной встрече. Занимался его делом уже Дибич, все три доноса сошлись в одной точке в конце ноября – начале декабря 1825 года. Дибич же отправил два пакета с обширным докладом в Петербург и Варшаву – чтобы претендент на престол, тогда еще Константин, непременно его получил. Вскрыл пакет в Петербурге Николай Павлович. Было 12 декабря.
        «Пусть изобразят себе, что должно было произойти во мне, когда, бросив глаза на включенное письмо от генерала Дибича, увидел я, что дело шло о существующем и только что открытом пространном заговоре, которого отрасли распространялись чрез всю империю… К кому мне было обратиться — одному, совершенно одному, без совета!» - из воспоминаний императора Николая I.

        13 декабря явился с доносом подпоручик Яков Ростовцев, приятель декабриста Оболенского, и предупредил, что в столичных войсках готовят бунт.
Вспоминая о предателях, сложно говорить о Ростовцеве. Принятый Оболенским буквально за несколько недель до бунта, молоденький офицер смутился, когда узнал об истинных целях заговорщиков: он-то считал, что дело обойдется просветительской миссией. 12 декабря, невольно подслушав разговор организаторов восстания, он предупредил Оболенского: не делайте этого, иначе я сообщу, куда следует. Его то ли не приняли всерьез, то ли как-то разубедили, но не до конца, и он явился к претенденту на престол с письмом, где пренаивно уговаривал того отказаться от престола в пользу брата и во избежание кровопролития:
        «Весьма многие питают неудовольствие против Вас», -
и сообщал одновременно о существовании общества заговорщиков, которому даже названия не знал. Отказался Ростовцев и назвать имена заговорщиков:
        «Не почитайте меня доносчиком и не думайте, чтобы я пришел с желанием выслужиться».
        Ибо не корысти ради – патриотический порыв пригнал молодого человека с доносом.
        На следующий день он явился к преданным им заговорщиком и попытался снова отговорить их от восстания. Объявил при этом, что – да, он-таки выполнил свое обещание и сообщил об их играх куда надо. Рылеев сгоряча предложил убить подпоручика, а потом бросился его обнимать – за бесстрашную откровенность. Надо сказать, вопреки ожиданиям бедного Якова, донос его только подтолкнул заговорщиков, для них эти дни декабря оказались последним поездом.
        «Ножны изломаны, и саблей спрятать нельзя».
        Есть версия, что, узнав о письме, смутился (ах, как смутился!) князь Трубецкой, и что донос Ростовцева явился причиной неявки «диктатора» на Сенатскую площадь.
        Утром 14 декабря бедный малый (он не спал ночь, его мучал страх, что карбонарии его прикончат) вновь попытался остановить бунтовщиков. В последний раз он кинулся с увещеваниями к солдатам восставших частей уже на площади. Его избили прикладами, и несколько недель несчастный Яков валялся в постели. Этот странный мальчик, о котором Николай Бестужев отозвался, что он «ставит свечу Богу и сатане», после восстания оказался между двумя лагерями. Когда все было кончено, государь благодарил его и произвел в поручики, но, как жаловался Яков, всю оставшуюся жизнь обращался с ним сухо. Холодный прием он встретил и в обществе; уязвленный молодой человек, как вспоминал А.В. Никитенко, «направил к императору прошение изъять из печатаемого донесения Следственной комиссии компрометирующие его сведения», на что получил резкую отповедь Николая. От предложения императора поступить в его Свиту Яков уклонился, дабы его не заподозрили в корыстолюбии, а непосредственный начальник Бистром, сильно сочувствующий декабристам, в свою очередь отказался от его услуг. Он разрывался между любовью и долгом, страхом и восторгом, честью и болью за страну. Его судьба могла бы послужить образцом для пьесы об Иуде, любящем Христа, и со слезами на глазах Христа предающем…

        Рядом с Николаем, царем нежданным и нежеланным, образовалась внезапная пустота, не нашлось никого, кто был бы в состоянии помочь новому императору. Получал предупреждения и столичный градоначальник Милорадович и отвечал на оные в выражениях, кои, как отметил впоследствии Следственный Комитет, включить в протокол «благопристойность не позволяет». Эта беспечность – или выжидательная позиция: кто займет место главы страны в интересной исторической развилке, – стоила генералу жизни.
        А на следующий день разразилась гроза. Было от чего растеряться: двусмысленная ситуация с наследованием престола, обширный заговор на юге, непокорные войска в центре столицы… К счастью Николая, бунтовщики смутились не меньше. Шли они на Сенатскую площадь на заседание Государственного Совета и Сената, где должна была состояться присяга новому государю, шли потребовать конституцию, однако промедлили и опоздали. Заседание закончилось, Сенат разошелся… «Диктатор» Трубецкой исчез, напрасно эти офицеры, всё люди военные, ждали дальнейших указаний, они привыкли исполнять приказы, а их главнокомандующий и накануне рисовал в воздухе загогулины: все скажу на площади, - и с этой площади бежал…
       И мятежники встали, совершенно не представляя, что делать дальше. Ждали Трубецкого, ждали указаний, могли сделать многое, но простояли пять часов… После некоторых баталий, за сорок минут до конца, избрали нового диктатора - Оболенского. Однако было поздно…

       Эти юноши хотели реформировать государство, желали конституции и гражданских прав, а дело закончилось кровью, которой они так боялись. Даром, что их выступление больше напоминало манифестацию в поддержку конституции, коей почивший в бозе император манил целое поколение, даром, что мятежные войска стрелять не решились, – великая бойня французской революции пугала этих дворян. Как на севере, так и на юге предводители сильнее всего опасались увлечь за собой чернь. Если к цареубийству за последние сто лет высшее сословие слегка попривыкло, то всеобщая кровь страшила этих революционеров. Жив был в памяти Емелькин кровавый пир…
       «В сие ужасное время общего смятения, когда смелые действия злодеев могли бы иметь успех самый блистательный, милосердный погрузил предприимчивых извергов в какое-то странное недоумение и неизъяснимую нерешительность: они, сделав каре у Сената, несколько часов находились в бездействии, а правительство между тем успело взять все нужные противу них меры», - Н.М. Карамзин, историк.
Очевидцы показывали, как менялось настроение участников на площади. Н.С. Голицын видел, как новый царь верхом на коне объявил об отречении Константина и о своем воцарении, и толпа позади него кричала: ура! – и бросала вверх шапки. Чиновник Л.П. Бутенев, свидетельствовал, что коня подали позже, а бодрые клики были весьма жиденькими: новый государь «приказывал возглашать «Ура» и для ободрения к тому сам начинал! «Ура» вторилось, но редко...»
       "Нельзя было не заметить какой-то неласковости, выражавшейся в самом молчании мирных граждан… Эта неласковость переливалась на них от высших сановников, которые, в особенности военные, смотря императору в глаза, исполняли то, что государь приказывал!.. Но мог ли в это шаткое время приказывать, так сказать, грядущий самодержавец с твердою властию лицам, в руках коих в ту пору была сила, когда и прежде не имел на них ни малейшего влияния?..»
       Выжидали они, выжидали – кто одолеет: нелюбимый всеми полусамозванец Николай или смутьяны, что вроде за Константина, но требуют конституции.
       Он читал кем-то поданный манифест, бумаги прыгали в руках, буквы расплывались:
       «Сердце замирало, признаюсь, и единый бог меня поддерживал».
Кто-то из простонародья славил нового царя, его одергивали: погоди, посмотрим, что будет. Император сделал вид, что не слышит, и «продолжал свои распоряжения с видом печальным, но с твердостью необыкновенною». Эту минуту, самую унизительную в его жизни, он не простил декабристам.