Дитя русалочки. Глава 2

ГЛАВА 2

2009 год.

Ясмина выступает на республиканской олимпиаде по художественной гимнастике. Светлый, просторный зал с высокими потолками залит белым светом прожекторов. Полные трибуны гудят, словно море во время прилива: голоса сливаются в один протяжный шум, то усиливаясь, то откатываясь назад. В центре площадки — светло-персиковый ковер с четко обозначенной красной линией по всему периметру. Пока судьи выставляют оценки предыдущей гимнастке, Ясмина стоит на углу ковра, разминая стопы. Я даже не сразу ее узнаю. В свои десять лет она уже высокая и худощавая, с вытянутой шеей и острыми чертами лица. Яркий сценический макияж подчеркивает необычную форму ее глаз — ливанско-азиатских, чуть раскосых, непривычно выразительных. Волосы гладко зачесаны назад и собраны в тугой пучок, высоко поднятый прямо на макушке и напоминающий маленький купол. Вплетенные в волосы тонкие золотистые нити мерцают при каждом движении, играючи преломляя свет ламп и рассыпая блики по плечам. Хрупкое, вытянутое тело тесно облегает костюм, богато расшитый изумрудными пайетками. Из-под короткой складчатой юбочки вытягиваются длинные, ровные ноги. На розовой коже у ахиллова сухожилия прозрачная резинка спортивной чешки оставляет едва заметный след.
Для Ясмины это не первое выступление, но одно из самых важных. После него решится, отберут ли ее на международные соревнования. За шесть лет занятий она уже успела привлечь внимание многих ведущих тренеров России, и теперь ее дальнейший путь во многом зависит от результата именно этой олимпиады. Но за безупречным макияжем, за выверенной осанкой и спокойным выражением лица все-таки проступает волнение. Губы едва заметно подергиваются. В висках пульсирует кровь. Сжимая в руке булавы малахитового цвета, Ясмина то и дело перекладывает их из ладони в ладонь, поочередно проводя влажными от пота пальцами по бедру.
Раздается приятный голос главного судьи.
— На площадку приглашается…
Ясмина вздергивает подбородок, расправляет плечи и выпрямляет спину так, что лопатки почти сходятся у позвоночника. Затем уверенно ступает с носка на пятку и выходит на ковер. Тысяча пар глаз устремляется на эту маленькую победительницу.
Сейчас она выглядит немного напуганной. И именно это почему-то делает ее в моих глазах еще более привлекательной. Дойдя до середины ковра, Ясмина высоко запрокидывает ногу, вытягивая ее вдоль поясницы. Чуть накренившись вперед, упирается рукой в головки булав. Вот она — ее исходная позиция. Даже в ней угадывается ее мудреный, непростой характер. Ни покорности, ни робости. Даже здесь — вызов, спрятанный в точности каждого движения. Трибуны постепенно затихают. Над ковром будто сгущается воздух. Свет прожекторов становится почти красным, раскаленным, и на несколько секунд кажется, что пространство вокруг Ясмины вот-вот вспыхнет.
Короткий сигнал. Ясмина ловко подбрасывает одну булаву над головой и, еще до того как заиграет музыка, успевает дважды сложиться вдоль спины, выпрямиться и подкинуть вторую булаву носочком. Музыка взрывается быстрым ритмом. И Ясмина начинает. Полная чувств и неподдельного артистизма, она один за другим выполняет сложнейшие элементы. Движения отточены до предела, но в них нет механической сухости. Прыжки длинные, с почти невесомым зависанием в воздухе. Ноги, гибкие и стремительные, взлетают над головой, перекидываются через плечо. Тело скручивается, изгибается, извивается с такой легкостью, словно в нем напрочь отсутствуют кости и суставы. И все это — с обворожительной улыбкой и чуть склоненной набок головой. Временами она скачет по ковру, как горная козочка, легкая и стремительная. А в следующее мгновение растекается по нему, подобно ядовитой кобре, гибкой и опасной. Ни одного ненужного выпада. Ни одного лишнего движения. Каждый жест рассчитан до доли секунды. Подброшенная булава еще не успевает опуститься, а Ясмина уже успевает сделать несколько виражей, изменить положение тела и поймать снаряд точно в ладонь. Каждый раз, когда малахитовые колотушки взмывают к потолку, ревущие болельщики взрываются привычным для гимнасток словом:
— Держать!
Так они поддерживают друг друга — коротко, резко, на одном дыхании. Музыка меняется. Теперь в зале звучат яркие, сухие щелчки кастаньет. Ясмина принимается резво жонглировать булавами: раскручивает их, словно мельничные лопасти, подбрасывает, перехватывает, заставляет описывать в воздухе сложные дуги. Временами постукивает ими по ковру — коротко, ритмично, будто отбивает барабанную дробь. Я ловлю себя на том, что почти перестаю дышать. Сердце готово выскочить из груди от этой стремительности, от напряжения, от того, насколько легко она заставляет зрителей следить за каждым своим движением. Ковер будто пылает от ее присутствия. Всего несколько минут выступления, а ощущение такое, словно в эти короткие секунды была прожита целая вечность. Столько движений, столько эмоций, столько событий умещается на нескольких квадратных метрах ковра, когда на нем оказывается гимнастка такого уровня, как Ясмина.
Музыка завершает свой полет под высоким куполом зала резко, обрубленно, словно ставит жирную точку. Именно в этот последний момент Ясмина выполняет один из самых сложных элементов. Первая булава взлетает в воздух. Следом — вторая. На мгновение кажется, что они исчезли, растворились где-то под самым потолком, но уже через долю секунды обе, будто притянутые невидимым магнитом, падают вниз и оказываются зажаты между ее острыми коленями. Точная посадка. И неподвижность.
Зал взрывается аплодисментами. Гром разносится под высоким потолком, отскакивает от стен и возвращается обратно, многократно усиливаясь. Ясмина остается на ковре, все еще сохраняя финальную позу. На лице — та же улыбка, но теперь за ней уже не скрывается напряжение. Даже сейчас, еще до того как судьи выставят оценки, наметанный глаз зрителей, тренеров и спортсменов понимает: это было серьезное выступление.
Почти сразу же на ковер пригласили другую спортсменку, а Ясмина удалилась под взрыв оваций. Бойкая старушка Нина Степановна сдержанно похлопала девочку по лопаткам и велела идти переодеваться.
Выйдя в светлое фойе, Ясмина столкнулась с Дианой. Та тоже заметно выросла за эти годы — стала тоньше, изящнее, грациознее. Светлые волосы, гладко собранные в пучок, открывали нежное лицо, а серо-голубые глаза казались особенно ясными под холодным светом ламп. В отличие от чуть резковатых, уже почти взрослых черт Ясмины, лицо Дианы сохранило детскую нежность — ту нетронутую, еще не распустившуюся свежесть, которая с годами обычно исчезает. Но отличалась Диана от Ясмины не только внешностью. В ее глазах не было ни той дерзости, ни неуклонной гордыни, которые с каждым годом все сильнее проступали во взгляде соперницы. В мерцающем костюме цвета чайной розы Диана разминалась перед выступлением. Завидев Ясмину, она тут же расплылась в теплой, искренней улыбке.
— Как выступила? — спросила она, дружески волнуясь за подругу.
— А ты не слышала? — натягивая на лицо вежливую маску, ответила Ясмина.
— Уверена, что хорошо.
— Посмотрим. Мне бы, конечно, хотелось выступить чуть лучше, чем просто хорошо.
В голосе Ясмины сквозь вежливость проступила едва заметная уверенность в собственном превосходстве. Диана, кажется, этого не заметила. Она подбежала к Ясмине и, потирая влажные ладошки, горячо прошептала:
— Я так волнуюсь. Сейчас будет моя очередь. Ты ведь видела меня на репетиции. Как думаешь, у меня получится? Ах, я больше всего не люблю выступления с мячом. Он постоянно у меня соскальзывает. В прошлый раз вообще укатился за линию площадки. Ты будешь меня поддерживать?
В уголках губ Ясмины чуть заметно дрогнула снисходительная насмешка.
— Мне сейчас нужно переодеваться. Так что вряд ли я смогу остаться на твоем выступлении. А чтобы так не волноваться, нужно просто больше времени проводить на тренировках.
— Да, ты права, — поспешно согласилась Диана. — Хорошо. Ты иди скорее переодевайся, а то времени осталось не так много.
Ясмина одарила ее своей дежурной улыбкой и скрылась в переодевалке.
Оказавшись за ширмой, она обессиленно опустилась на длинную лавочку. Только здесь, вдали от чужих глаз, позволила себе на несколько секунд расслабить плечи.
Как и у всех девочек, у Ясмины были свои страхи и переживания. Но, однажды заняв позицию сильного лидера, она сама лишила себя права на слабость. Ни перед кем и никогда она не показывала своего волнения — тем более страха. А страхов у нее было вагон и маленькая тележка. Она боялась всего: что лента свяжется в узел; что мяч сорвется с ладони и укатится за линию; что скакалка запутается в самый неподходящий момент. Боялась неловкого движения, сбитого темпа, случайной ошибки, холодного взгляда судьи. Но сильнее всего Ясмина боялась одного — что кто-нибудь из ее региона окажется лучше нее. Когда на площадку выходили незнакомые гимнастки из других городов, она переживала не так сильно. Они были далекими, абстрактными. Их можно было обойти, победить, оставить позади — и забыть. Но когда на ковер выходила Диана, все становилось иначе. Ее вечная соперница. За эти годы Диана выросла и окрепла — не только как гимнастка, но и как личность. Она постоянно наступала Ясмине на пятки, заставляя ее работать еще больше, еще упорнее, еще безжалостнее к самой себе. И Ясмине приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы всякий раз оказываться впереди. Порой она доводила себя до полного изнеможения на тренировках, лишь бы вырвать у Дианы хотя бы полбалла. Даже когда они выступали вместе в командных соревнованиях, Ясмина стояла чуть поодаль, дула на влажные ладони и повторяла про себя одну и ту же мантру: «Чтоб ты провалилась».
Жажда внимания — тренера, болельщиков, судей, — жажда первенства постепенно превращались для Ясмины в настоящую одержимость. Ей было мало знать, что она лучшая. Ей нужно было постоянно это видеть: в оценках судей, во взглядах тренера, в аплодисментах с трибун. Стоило кому-нибудь похвалить другую гимнастку, как внутри у нее поднималось неприятное, жгучее раздражение. Иногда из-за этого она не могла заснуть. Лежала в темноте, ворочалась под одеялом и снова и снова прокручивала в голове чужое выступление, вспоминая каждое удачное движение, каждый пойманный обруч, каждую улыбку тренера. Особенно тяжело было после тренировок, на которых хорошо выступала Диана.
Бывало, Диана безупречно исполняла номер с обручем — легко, уверенно, словно каждое движение давно жило в ее теле. И пусть это была всего лишь репетиция, Ясмина смотрела на нее, сжимая влажные ладони, и чувствовала, как портится настроение. Ей хотелось найти хоть одну ошибку, зацепиться за неточный поворот, за чуть сбившийся темп, за неидеально пойманный обруч. Но часто Диана действительно не ошибалась. Тогда Ясмина уходила с тренировки мрачнее тучи.
Дома она молча проходила в свою комнату, захлопывала дверь и долго не выходила. Если Юми пыталась заговорить с ней, Ясмина огрызалась, хотя та ни в чем не была виновата. Могла швырнуть на пол сумку, с раздражением сдернуть с кровати покрывало, разбросать по комнате вещи, которые еще утром аккуратно лежали на своих местах. Иногда отказывалась ужинать, а потом до позднего вечера сидела на кровати, уставившись в одну точку. И всё это из-за нескольких минут чужого выступления. Ей было мучительно видеть, что Диана может быть не просто хорошей, а действительно блестящей. В такие моменты Ясмина словно теряла собственное место на пьедестале, хотя на самом деле никто его у нее не отнимал.
Безусловно, Ясмина была лучшей. Это знали все. Но самой Ясмине этого было мало.
Ей нужно было не просто быть лучшей — ей нужно было, чтобы никто другой даже не осмеливался приблизиться к ее месту. Любая похвала в адрес другой девочки звучала для нее как угроза. Любое восхищение чужим выступлением воспринималось почти как личное оскорбление. Жажда признания и внимания порой доводила ее до того, что она могла нарочно подставить девочку из собственной группы, если считала, что та слишком много себе позволяет.
Как-то раз Ясмина, уже как лидер группы, настояла на том, чтобы одну из спортсменок исключили из состава. И сделала она это только потому, что ей не понравилось, как девочка однажды осмелилась покомандовать на репетиции.
Это произошло во время подготовки к групповому выступлению с обручами. Шесть девочек, включая Ясмину, выстроились на ковре. Номер требовал точности до мелочей: каждое движение должно было совпасть с движением остальных, каждый бросок — с долей секунды, каждый шаг — с музыкой. Во время исполнения Ясмина командовала составом. Перед каждым выпадом, передачей или броском раздавалось ее короткое, четкое:
— И.
И сразу после этого мерцающие обручи взмывали над ковром, описывали в воздухе ровные дуги и один за другим возвращались в ладони гимнасток. Ясмина следила за всеми одновременно. Она замечала каждую задержку, каждый лишний поворот головы, каждое движение, которое хоть немного выбивалось из общего рисунка. И вот однажды какая-то несмышленая девочка по имени Катя по своей простоте во время очередной репетиции после пируэта вдруг сама выкрикнула:
— И!
В ту же секунду над ковром взвились мерцающие кольца. Обручи пронеслись над головами и так же ловко были пойманы гимнастками.
Номер не рассыпался. Никто не ошибся. Но Ясмина мгновенно прервала репетицию.
— Здесь я командую, — произнесла она.
Ее губы побелели от злости. Она смотрела на Катю так, словно та совершила не безобидную ошибку, а сознательно бросила ей вызов.
— Чтобы это было в первый и в последний раз.
Все рассмеялись и наперебой заверили, что это была всего лишь шутка. Так оно и было — обычное ребячество, не стоившее и пары слов. Но Ясмина восприняла всё иначе. Она решила, что дерзкая Катя сделала это намеренно, чтобы при всех подорвать её авторитет. Иного объяснения для неё просто не существовало. Если позволить ей так себя вести, думала Ясмина, остальные тоже перестанут считаться с ней. Сегодня Катя выкрикнула команду, завтра кто-нибудь другой начнет распоряжаться на ковре, а потом и вовсе никто не станет слушать Ясмину. С этой мыслью она и решила во что бы то ни стало избавиться от соперницы. На очередной поддержке Ясмина слегка присела, незаметно изменив положение корпуса. Вся нагрузка легла на хрупкие ноги Кати. Девочка не успела удержать равновесие, и гимнастка, которую они поддерживали вдвоем, сорвалась вниз и ударилась головой.
После этого долго разбираться не стали. Вину возложили на Катю — растерянную, испуганную, не успевшую даже толком понять, что произошло. А по настоянию Ясмины её вскоре заменили другой спортсменкой.
Вот так постепенно менялась та маленькая кудрявая девочка, которая когда-то так трогательно улыбалась, будучи ещё совсем малышкой. Детская непосредственность давно уступала место упрямству, а за миловидными чертами всё чаще проступал сложный характер, с которым другим приходилось считаться. Но даже теперь в Ясмине оставалось что-то необыкновенно красивое. Четкие линии, большие глаза, смугловатая кожа — в её внешности смешались разные черты, и от этого лицо казалось особенно выразительным. Но эта красота уже не располагала к себе. В ней появилось что-то холодное, настораживающее. Особенно глаза — слишком внимательные, слишком цепкие для детского взгляда.
Переодевшись в чёрный как ночь костюм и взяв в руки скрученную ленту, она вышла в коридор. Солнечные лучи, пробивавшиеся через открытое окно, ложились на мерцающую чёрную чешую костюма и дробились на мелкие блики.
Оставалось пятнадцать минут. Она ещё успеет немного разогреться. Войдя в зал, Ясмина присела на край лавочки, вытянула ноги и медленно сложилась в ровную складку.
— Ясмина! — окликнул её чей-то голос. — Диана опережает тебя на целых полтора балла. Выступление с мячом было превосходным. Она сейчас на третьем месте. Жаль, что ты не видела. Тебе есть чему у неё поучиться. Мяч рядом с ней буквально парил, словно был привязан к руке.
Ясмина чуть приподняла голову. Это были девушки из Москвы. С некоторыми из них она познакомилась ещё во время первых сборов, когда её на восемь недель отправили в столицу. Столичные гимнастки невзлюбили её с первого дня. Если в своей группе Ясмина привыкла быть безусловным авторитетом, то для них она оставалась всего лишь провинциальной выскочкой, слишком уверенной в себе и слишком быстро решившей, что ей всё позволено. За те восемь недель они успели несколько раз бурно поссориться. Ссоры постепенно вышли за пределы личных отношений и переросли в настоящий межрегиональный конфликт между командами. Поэтому теперь девушки узнавали Ясмину издалека и ни с кем её не путали.
На соревнованиях, когда их пути пересекались, между ними неизменно начиналась своя маленькая холодная война. И конечно же, столичные гимнастки не могли упустить такую возможность — лишний раз задеть Ясмину и посмотреть, как она отреагирует.
За эти годы Ясмина научилась держать лицо. Она могла сделать вид, будто не услышала колкость, пожать плечами, спокойно пройти мимо. Но тело выдавало её раньше, чем она успевала взять себя в руки. Я сразу заметил, как напряглись её скулы, стоило ей услышать, что Диана превосходно выступила с мячом. Пальцы сильнее сжали ленту, взгляд на несколько секунд застыл в одной точке. Она ничего не ответила — только медленно поднялась с лавочки и, высоко подняв голову, прошла мимо девушек.
— Толстые неудачницы, — по-кошачьи протянула она, поравнявшись с ними.
В ответ тут же посыпались колкости, но Ясмина даже не обернулась. Она прекрасно слышала каждое слово, но не собиралась доставлять им удовольствия и показывать, что попали в цель. Лицо оставалось спокойным, даже скучающим, хотя внутри у неё уже всё кипело.
— Готова? — спросила Нина Степановна.
Ясмина кивнула и, наклонившись, принялась энергично похлопывать себя по упругим икрам. Потом выпрямилась, поправила костюм и ещё раз туго перехватила ленту в ладони.
— Я вам ещё покажу, тупые курицы, — прошипела она себе под нос.
Сейчас передо мной была уже совсем другая Ясмина — собранная, злая и до предела сосредоточенная на одном-единственном человеке. Диана. Полтора балла. Эта цифра не давала ей покоя. Она будто застряла у Ясмины в голове, превращаясь из обычного разрыва в личное оскорбление. Диана посмела обойти её — пусть даже всего на полтора балла. А значит, теперь Ясмина должна была вернуть себе первое место. Я видел, как она глубоко вдохнула, подняла подбородок и приготовилась выходить на ковёр. Волнение, которое ещё недавно заставляло её сжимать ладони, теперь смешалось с яростью и превратилось в одержимость. Она собиралась не просто хорошо выступить. Она собиралась доказать Диане и тем клушам из Москвы кто здесь лучшая. И сделать это так, чтобы после её выступления ни у кого не осталось сомнений.
Ясмина вышла на ковер. Раздался короткий щелчок — и заиграла музыка из «Лебединого озера», партия черного лебедя. Ее коварный взгляд, холодная улыбка, обнажавшая ровные белые зубы, резкие повороты — все как нельзя лучше вписывалось в образ злодейки. Мне даже кажется, что на этот раз Ясмине не пришлось прибегать к своему артистизму. Она словно просто позволила себе быть настоящей — и показала свою сущность прямо во время номера. Черная атласная лента, подобно плети, взметнулась к потолку и тут же хлестнула вниз, прямо в руки Ясмины, извиваясь, как живая змея. Временами казалось, будто гладкое черное тело кобры крупными, ровными спиралями обвивает гибкий стан гимнастки. Предмет в ее руках вмиг ожил, и теперь танцевала не только она, но и та черная тварь, что ползает на чреве своем и питается прахом земным. Ясмина была одновременно ужасна и притягательна. Почему зло кажется таким таинственным и соблазнительным? Вот добро — оно понятно, открыто, его не нужно разгадывать. И потому оно порой кажется скучным. Зло же всегда скрыто за какой-то завесой, за которую так и тянет заглянуть. Оно влечет к себе, завораживает, приковывает внимание, пленяет с первого взгляда. Неудивительно, что единственное запретное дерево в раю оказалось настолько велико в сознании первых людей, что заслонило собой все остальные, которых там было целое буйство.
Порой я и сам удивляюсь тому, какие мысли приходят мне в голову. Может быть, вы тоже сейчас задаетесь вопросом: откуда во мне эта тяга рассуждать о добре и зле? Откуда мне вообще известно про Эдем? Я сам не могу вам ответить. Просто знаю — и все. Так же, как вы просто знаете, что после зимы приходит весна. Наверное при жизни я был психологом или профессором теологии. И я, скорее всего, достиг бы блестящих открытий в этих областях, если бы меня не убили. Но мне не суждено. Поэтому мне остается лишь нескромно предполагать, каким великим человеком я мог бы стать. А сейчас, глядя на то, как Ясмина взлетает вверх, а пятиметровая лента извивается вокруг нее волной, оплетает ее мелкими спиралями, я не мог отвести от нее взгляда. Настолько ярко горело это черное пятно на пастельном ковре.
Стоит ли еще говорить, что на той олимпиаде Ясмина оставила всех своих соперниц далеко позади? Стоя на пьедестале почета, увешанная медалями, она сдержанно улыбалась, глядя куда-то в пустоту. В кошачьем разрезе ее глаз колючими бликами мерцало невидимое торжество. Теперь, когда все закончилось, сердце ее на миг успокоилось. Довольная победой, она медленно закрыла глаза, и длинный выдох облегчения вырвался из ее груди.
Но в этот день ее победа не нашла отклика в сердцах родителей. Еще совсем недавно Ясмина стояла на пьедестале, увешанная медалями, и принимала чужие взгляды, улыбки и поздравления, а дома ее триумф оказался никому не нужен. Праздник, который Васим наверняка устроил бы для дочери, если бы все шло как обычно, пришлось отложить. Впрочем, тогда им было бы уже не до праздников.
В тот день Юми вдруг решила уйти от мужа. Я говорю «вдруг», потому что сам так и не понял, что произошло. Не было никакой долгой ссоры, после которой человек хлопает дверью, никакой последней капли, о которой можно было бы вам рассказать. По крайней мере, я ее не видел. Возможно, решение зрело в ней давно, где-то глубоко, там, куда Васим не заглядывал и куда она сама старалась не заглядывать. А может быть, в тот день внутри нее просто что-то оборвалось. Она собирала вещи. Без слез, без долгих объяснений, без привычных попыток все уладить. Складывала одежду в сумку, одну вещь за другой, будто давно знала, что именно возьмет с собой. Потом застегнула ее, поднялась и совершенно спокойно сказала, что уходит.
Васим сначала даже не понял, что она говорит. А когда понял, что она действительно уходит, с его лица сошла вся прежняя уверенность. Первой его мыслью было, что появился другой мужчина. Ревность вспыхнула в нем мгновенно, вытеснив все остальное. Он требовал назвать имя, спрашивал, кто этот человек и где она с ним познакомилась. Юми молчала. Чем спокойнее она держалась, тем сильнее распалялся Васим. Он клялся, что найдет ее любовника и убьет его, кем бы тот ни оказался. Говорил это с такой уверенностью, словно уже видел перед собой человека, которого собирался лишить жизни. Потом ярость сменилась страхом. Васим начал просить Юми остаться. Сначала говорил мягко, почти ласково, напоминал ей о семье, о доме, о Ясмине. Потом голос его снова стал жестким. Просьбы превратились в угрозы. Он то приближался к ней, то отходил, словно сам не знал, каким способом удержать женщину, которая впервые за долгое время перестала его бояться. Затем он попытался торговаться. Наверное, это было самое жалкое из всего, что он сделал в тот день. Васим предлагал ей все, что только мог придумать: обещал изменить свое поведение, дать ей больше свободы, купить все, чего она когда-либо хотела, лишь бы она осталась. Он пытался подкупить ее не только обещаниями, но и вполне конкретными вещами — деньгами, подарками, всем тем, что, как ему казалось, могло иметь для нее достаточную цену. Он говорил, что она ни в чем больше не будет нуждаться. Что может оставить себе все, что захочет. Что он даст ей столько денег, сколько потребуется, лишь бы она не уходила. Наверное, ему казалось, что у любого человека есть своя цена и нужно лишь назвать правильную сумму. Будто их жизнь была вещью, которую можно разобрать, заменить несколько деталей — и снова собрать в прежнем виде. Будто годы, проведенные рядом, можно было обменять на обещания, деньги и подарки, а ее решение — просто купить.
Но Юми больше не соглашалась. В ней вдруг появилась та самая твердость, которую она когда-то умела в себе отстаивать, а потом почему-то позволила ей исчезнуть.
— Тогда мы будем судиться. Дочь я тебе не отдам, — пригрозил Васим. — Даже не думай. Ясмина останется со мной.
— Ты знаешь законы России, — хладнокровно ответила Юми. — Она и моя дочь тоже. Ребенок остается с матерью.
Оскорбленная тем, что в день ее триумфа у родителей нашлись дела поважнее, Ясмина заперлась в своей комнате. Но, услышав, как ее начали делить, тут же предстала перед ними. Не буду подробно передавать вам их перепалки. Мне самому от этого противно. Но одно я донесу до вас слово в слово. Ясмина встала между родителями и, взглянув на обескровленное лицо Юми без малейшей жалости, бросила матери прямо в лицо:
— Ты мне не мать. Я с тобой никуда не поеду.
Белые веки Юми нервно дрогнули. Преодолев сухой спазм в горле, она ответила:
— Хорошо. Ты можешь остаться с папой. Но я буду тебя ждать, если ты когда-нибудь захочешь приехать.
После этих слов Юми достала из сумочки небольшой голубой клочок бумаги. Несколько секунд она молча смотрела на него, будто собираясь с мыслями, потом нацарапала адрес и положила бумажку на консоль. Она не стала ничего объяснять. Просто взяла два своих чемодана. Один был тяжелее другого, и потому Юми пришлось на мгновение остановиться, перехватить ручку поудобнее и только потом двинуться к двери. Васим еще что-то говорил ей вслед. Уже больше не угрожал — теперь в его голосе слышалась какая-то лихорадочная настойчивость. Он продолжал убеждать, что она делает ошибку, что утром все будет выглядеть иначе, что ей стоит хотя бы переночевать дома и подумать. Юми не обернулась. Она лишь крепче сжала пальцы на ручке чемодана, и покинула их навсегда.
Когда шаги Юми стихли, в доме вдруг стало непривычно тихо. Я увидел, как по лицу Ясмины скатились две круглые слезы. Они тяжело сорвались с ее глаз и медленно прочертили дорожки по щекам, прежде чем исчезнуть у подбородка. Ясмина словно сама не понимала, откуда они взялись. Она стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой только что исчезла ее мать. Потом она внезапно сорвалась с места, и метнулась в свою спальню. Она с такой силой захлопнула дверь, что дрогнули стекла в рамах. Из-за двери вырвался крик. Не плач и не обычная детская истерика. Это был дикий, разнузданный вопль — такой, от которого внутри все невольно сжимается. Она кричала, захлебывалась слезами, била чем-то по стене или двери — я не видел, но слышал этот глухой звук из коридора.
Я и сам не понимал, почему она так плакала в тот день. Ведь Юми никогда не была для нее важным человеком. Все о чем мечтала Ясмина, она уже получила. Ведь еще недавно она стояла на пьедестале, сияла от победы, принимала медали и улыбалась. Наконец-то мир признал ее величие. А теперь она заперлась в комнате и рыдала так, словно на самом деле скорбила по уходу матери.
Мне было странно смотреть на нее. Я знал ее достаточно хорошо, чтобы не питать к ней особой нежности. Знал ее жестокость, ее холодность, ее мелочные бессердечные поступки. Но в тот вечер ее слезы были такими крупными, а вопли — такими жалобными, что я поневоле съежился от сострадания к этой маленькой змеюке.

***

Юми не стала подавать на развод. Просто ушла, словно бумажное свидетельство о расторжении брака было сейчас последним, что ее волновало. Васим тоже оказался слишком занят собственными делами, чтобы заниматься официальным расторжением. Их брак не закончился подписью, печатью или судебным решением. Он просто растворился в тихом дверном щелчке и постепенно затихающих шагах во дворе.
Вот так Ясмина в десять лет лишилась матери. Теперь она жила в полной свободе — с любимым отцом, который всегда ей всё позволял. Только после ухода Юми всё как-то пошло наперекосяк. Васим замкнулся в себе, перестал радоваться жизни. Стал так часто пропадать в бассейне, что от него порой за метр тянуло хлоркой. Дочь он по-прежнему баловал, ни в чём ей не отказывая, только теперь в этом было какое-то равнодушие — прежней пылкости уже не осталось. Он начал приводить в дом одну любовницу за другой. Ясмина не желала терпеть ни одну из них. Она выставляла женщин за дверь с недетской, пугающей агрессией. Дети иногда шалят, издеваются над мачехами или нянями, устраивают им мелкие пакости. Но Ясмина делала это совсем иначе. Это были отнюдь не шалости. Она запросто могла сжечь одежду или сумку папиной гостьи. Несколько раз поджигала огарком сигареты пятки уснувшей после бурной ночи папиной любовницы. Васиму приходилось оплачивать лечение, возмещать моральный ущерб, выкручиваться и делать всё возможное, чтобы его подруги не подавали в суд на его разнузданную дочь. Вскоре он сам стал её бояться. Если раньше он потакал Ясмине из любви, то теперь делал это из страха. Ему было стыдно признаться даже самому себе, но он действительно начал бояться собственной дочери. Порой Васим и сам не понимал, как с ней разговаривать и какие меры принять, чтобы хоть немного утихомирить её пыл. Но менять что-либо было уже слишком поздно. Ясмина стояла на пороге взросления и становилась всё более отчуждённой и неуправляемой. В конце концов Васим просто оставил всё как есть. Он давал дочери столько денег, сколько она требовала. Не заставлял её ничего делать по дому, ни о чём не просил, ни о чём не расспрашивал. С любовницами проводил ночи за пределами дома. Вот такая «весёлая» жизнь у них и затянулась.
Тем временем Ясмина продолжала заниматься художественной гимнастикой. Из кандидата в мастера спорта она перешла в разряд мастера спорта. Колесила по всей стране и Европе, пропадая по полгода на сборах, соревнованиях и олимпиадах. Думаю, на этом можно перейти к следующему отрезку её жизни. Он будет последним фрагментом из её прошлого. Надеюсь, он многое мне прояснит. Пока же я так ничего и не понял. Точнее, не понял самого главного: какова моя роль во всей этой истории.
Снова появился хранитель Ясмины — Раф. На этот раз он пришёл с каким-то ручным компостером. Думается мне, это просто очередная шутка. Нужно ведь как-то разнообразить мои перемещения.
— Давай сюда свой билет, — сказал Раф.
Я послушно вложил билет на 2013 год в компостер, и тот с громким щелчком продырявил его. В один миг я снова оказался в привычном спортзале. На этот раз здесь было пусто и холодно. Крупная сетка, протянутая посередине зала, всё так же отделяла баскетбольную площадку от гимнастического ковра. Жалкие январские отблески заползали в окна, едва выхватывая из полумрака гимнастические снаряды, покоящиеся по углам. Во всех школах зимние каникулы. Город полон снега. Дети и подростки проводят время шумными компаниями на площадях и улицах или сидят в кругу семьи, доедая праздничные салаты. Вполне обычное явление для любой молодёжи. Как только я об этом подумал, до меня тут же донеслось звучное щёлканье тяжёлого замка. Скрипнули петли, и в зал вошла Ясмина.
Каждый раз удивляюсь тому, как быстро и кардинально меняется эта мадам. В свои без малого четырнадцать лет она выглядела уже почти взрослой, сформировавшейся девушкой. Рост унаследовала от Васима, стройность — от Юми. Длинная, упругая шея и голова идеальной формы — округлый затылок, плавные линии, безупречные пропорции. Глаза по форме напоминали крупные миндалины. Строгие очертания рта выдавали укоренившееся в ней высокомерие. Она всё так же была красива. Нет. Она стала ещё красивее. Только теперь красота эта была сродни уродству. Всё в ней казалось настолько выразительным, выверенным и чётким, что от этого хотелось держаться подальше. В её лице не было ничего мягкого, ничего случайного. Даже юность словно не могла пробиться сквозь эту застывшую, холодную правильность.
Твёрдой поступью Ясмина прошла через зал к электрическому щитку. Лязгнули рычаги, и пространство вокруг неё постепенно наполнилось светом. Она переоделась, вышла на середину ковра и принялась разминаться. От пустых стен отражались тихие выдохи, шорох одежды, лёгкие суставные щелчки. Она без труда перегнулась пополам — сначала вперёд, потом назад. Скрутилась в плотное кольцо, вытянулась в длинном шпагате, приняла несколько невообразимых поз. В холодных глазах не мелькнуло даже тени боли. Через несколько минут она взяла обруч и принялась выделывать с ним нечто совершенно невообразимое. Прямо как в цирке.
Я присел на пустующую лавочку и посмотрел на огромное зеркало, занимавшее всю противоположную стену. Хоть бы на секунду увидеть собственное отражение. Смешно, конечно, но я даже не знаю, как выгляжу. Только вечно ускользающая фигура Ясмины мелькала в прямоугольном зеркале. Я невольно поймал себя на мысли: пусть Ясмина и испорченная душа, но как гимнастка она, безусловно, талантлива. Даже зная, насколько гнилой у неё характер, я всё равно замираю от восхищения, когда она танцует. Даже сейчас — без музыки, без оваций, без наставлений хореографа и тренера — она всё равно хороша. На все сто. Может быть, потому, что она так предана своему делу? Ведь все её подруги сейчас отдыхают с родителями и друзьями, а она здесь. Даже в праздники занимается. Какая-то болезненная помешанность на спорте. Будто других развлечений в жизни для неё просто не существует. Ясмина всегда была не похожа на других детей. Она жила своим делом, дышала спортом. И другой страсти в её жизни, похоже, не было.
Мои мысли прервал скрип тяжёлых дверных петель. Я очнулся. На пороге стоял парень. Я уже его видел. Правда, тогда он был совсем мальчишкой, но всё равно смутно его припоминаю. Стоило мне взглянуть на него сейчас, как в памяти словно что-то щёлкнуло, и на мгновение перед глазами вспыхнули воспоминания. Видимо этот билет в прошлое подразумевал некоторые флешбеки. Стало быть этот парень играет не последнюю роль в моей смерти. Его зовут Саша. Он был одним из тех мальчишек, которых невозможно не замечать. Высокий, уже тогда заметно выше большинства сверстников, широкоплечий, с вечно растрёпанными тёмными волосами. В нём было нечто удивительно располагающее — не та показная самоуверенность, которую часто принимают за харизму, а лёгкость человека, который совершенно не сомневается в себе и потому не испытывает необходимости что-либо доказывать окружающим. Он умел входить в помещение так, будто там все по умолчанию его знают и любят. Саша мог опоздать на тренировку, распахнуть дверь, на ходу бросить кому-нибудь из ребят короткое: «Ну что, начали без меня?» — и уже через минуту весь зал оживал. Он смеялся громко, разговаривал со всеми подряд, мог запросто подхватить чей-нибудь рюкзак, перекинуть его через плечо и понести, пока хозяин безуспешно пытался догнать его. Никогда не сидел спокойно, постоянно был в движении, но при этом не раздражал. Даже его бесконечные поддразнивания редко воспринимались как что-то обидное или злое. В школьной сборной его давно считали своим лидером, другом, капитаном.
Каждый день их тренировки пересекались с тренировками гимнасток. Чуть больше года назад Саша начал искать повод задержаться после занятий ещё на несколько минут. То мяч закатится под скамейку, то кто-нибудь из ребят забыл форму, то тренер вдруг решит обсудить завтрашнюю игру. На самом деле всем было понятно, ради кого он медлил. Это была наша Диана. Весёлая белокурая гимнастка, которая умудрялась смеяться громче всех в раздевалке, перебрасываться шутками с подругами и бесконечно что-то им рассказывать, а через минуту, едва начиналась тренировка, становилась совсем другой; собранной, внимательной, сосредоточенной на каждом движении.
Саша впервые обратил на неё внимание совершенно случайно. Он стоял у стены, крутя баскетбольный мяч на пальце. Рядом толпились ребята из команды: одни спорили о предстоящей игре, другие бросали мяч в кольцо, третьи просто шумели, как это обычно бывает перед тренировкой. Саша, как обычно, перекидывался незатейливыми фразами, отбивая мяч об пол, отрабатывая придуманные им на ходу финты и время от времени издавая дикие вопли:
— Ух ты! Смотрите, я ниндзя!
В какой-то момент мяч сорвался с рук и укатился на сторону гимнасток.
— Эй, подкинь, — попросил он Ясмину, когда та оказалась рядом.
Ясмина даже не посмотрела в его сторону. Просто прошла мимо, будто не услышала.
Зато мяч подхватила Диана.
— Держи — сказала она, бросая мяч.
Казалось бы, ничего особенного. Это было не в первый и не последний раз, когда гимнастки переговарились с баскетболистами по пустякам. Но после этого Саша стал чаще задерживаться в зале, когда у баскетболистов заканчивалась тренировка. А Диана всё чаще оказывалась рядом. Сначала они просто разговаривали. Потом начали ждать друг друга после занятий, спорить по пустякам, смеяться над какими-то своими шутками, которые больше никто не понимал. Дружба между ними незаметно стала теплеть. Без громких признаний и красивых сцен. Просто в один момент всем стало понятно, что Саша приходит сюда уже не только ради баскетбола, а Диана почему-то всегда знает, во сколько заканчивается тренировка у баскетболистов. Ну а дальше их отношения уже ни для кого не были секретом. Девочки часто расспрашивали Диану об отношениях с Сашей. У большинства гимнасток тогда ещё совсем не было опыта общения с парнями, поэтому к Диане приставали с вопросами при каждом удобном случае. Как они познакомились? Кто первый предложил встретиться? О чём они разговаривают, когда остаются вдвоём? Что Саша ей пишет?
Диана охотно отвечала, могла долго болтать с подругами о встречах, ссорах и примирениях. Девчонки слушали её, перебивая вопросами и тут же сравнивая услышанное со своими представлениями о том, как вообще должны начинаться отношения. Диана смеялась и делилась подробностями без особой стеснительности, хотя временами явно придумывала себе роль знатока любовных дел. Казалось, ей совершенно не надоедало рассказывать девчонкам, что Саша сказал ей утром, что они делали после тренировки, куда собирались вечером и как он вчера опять проиграл ей в какой-то дурацкий спор. Все знали, как развивались их отношения. Девчонкам оставалось только завидовать. Для многих Саша был тем самым парнем, на которого девочки заглядывались ещё со средней школы. Но только не Ясмина. Она вообще, казалось, совершенно не интересовалась противоположным полом. Ни Сашей, ни кем-либо ещё. Пока остальные девчонки перешёптывались о мальчишках, обсуждали, кто кому нравится, кто с кем встречается и кто на кого посмотрел в коридоре, Ясмина могла совершенно спокойно сидеть рядом, перебирая ленты и булавы, и даже не поднимать головы.
Саша, кажется, тоже поначалу её не замечал. Или делал вид, что не замечает. Или я просто чего-то не догоняю. Сейчас, глядя на него, я вдруг поймал себя на странном ощущении: будто смотрел не на этого семнадцатилетнего парня, стоящего посреди холодного спортивного зала, а сразу всех Саш, которых успел узнать за ушедшие годы. Мальчишку с баскетбольным мячом. Шумного капитана школьной команды. Парня, которого обожали девчонки. И того, кто однажды начал ждать в коридоре белокурую Диану. В памяти мелькали какие-то отдельные лица, голоса, движения, обрывки разговоров. Слишком много всего сразу. А потом всё исчезло. Передо мной снова стоял только Саша.
— Ты здесь одна? — спросил он, оглядываясь.
Ясмина не ответила.
— А я проходил мимо, смотрю — свет горит. Думал, наши ребята тут решили немного поиграть, — продолжил парень, ничуть не смутившись ее равнодушием.
В ответ все то же молчание. Ясмина продолжала подбрасывать обруч, ловя его в высоком вращающемся прыжке.
— Ты готовишься к Кубку мира? — не унимался Саша. — Слышал, что из России поедут только три гимнастки. Одна из Питера, одна, конечно же, из Москвы. На тебя тоже много ставят. Ну, если ты, конечно, на последних сборах не провалишься. А вообще, ты достойный кандидат. Хотя Диана могла бы составить тебе конкуренцию. Только я бы этого не хотел. Зачем мне такая фанатка спорта?
Услышав имя давней соперницы, Ясмина на миг прервала тренировку.
— Если хочешь заниматься — занимайся. Только с закрытым ртом, — холодно приказала она.
— А ты прямо выходишь из себя, когда я говорю о Диане. Все-таки ты ее побаиваешься, — усмехнулся Саша, доставая из корзины плотный баскетбольный мяч.
Ясмина продолжила отрабатывать прыжки. Подбросив обруч, она дождалась, пока тот взлетит достаточно высоко, и, оттолкнувшись от пола, выполнила вращение, вытянувшись в воздухе всем телом. Поймала обруч одной рукой, мягко приземлилась и, не теряя темпа, перешла к следующему элементу. Движения следовали одно за другим, требуя полной сосредоточенности: разбег, толчок, высокий прыжок, поворот. Ясмина старалась не слышать ни его голоса, ни насмешливой интонации, заставляя себя думать лишь о том, чтобы каждый элемент получался чисто и безукоризненно. Саша продолжал говорить, не получая от нее никакой реакции, а она упрямо повторяла связку, пока дыхание не стало заметно тяжелее. На очередном прыжке обруч чуть ушел в сторону, и Ясмина поймала его не так уверенно, как хотелось бы. Она поморщилась, вернулась в исходную точку и повторила движение уже точнее, выше подбросив обруч и сильнее вытолкнув себя вверх. Закончив связку, она несколько секунд стояла, переводя дыхание, затем опустила обруч вдоль тела и наконец посмотрела на Сашу.
— Ты и твоя сопливая команда, как мне известно, даже в пятерку лучших не вошли на последних соревнованиях, — отдышавшись, выплеснула она. — Неудивительно, что такого неудачника, как ты, заинтересовала такая гимнастка, как Диана. Вы друг друга стоите.
— Да, — язвительно протянул Саша. — Я о себе ничего не говорю. Я, может быть, действительно не так хорош, как хотелось бы. Но вот Диана идет с тобой вровень. И знаешь, в чем между вами разница?
Ясмина обернулась и уставилась на него, ожидая продолжения.
— Тебе, чтобы быть лучшей, приходится заниматься до седьмого пота даже во время праздников. А Диана хороша сама по себе. У нее это в крови. Ей достаточно обычных тренировочных часов, чтобы быть лучшей. А если бы она занималась столько же, сколько ты, то тебе оставалось бы только дышать ей в спину.
Даже мне было понятно, что Саша намеренно провоцирует ее. Только вот непонятно, зачем.
— Это нормально, — театрально вздохнула Ясмина, — Нормально, что ты сейчас мне это говоришь. Тебе и Диане ведь ничего не остается, кроме как нервно изводить тех, кто впереди. Только не думай, что меня это хоть немного заденет. Я привыкла к тому, что мне завидуют.
Саша несколько раз стукнул мячом об пол. Раздались бойкие, гулкие удары. Шершавая резина глухо отзывалась в пустом зале, каждый раз пружиня от пола и снова возвращаясь в его большие ладони.
— Ты, Ясминка, красивая, да злая, — легкомысленно протянул он.
Этот тон задел Ясмину сильнее, чем его прежние колкости. Она могла терпеть насмешки в свой адрес, могла ответить на них, могла даже сделать вид, что ей все равно. Но фамильярность она не переносила.
— Пошел вон, — выцедила она на выдохе.
Саша на несколько мгновений задержался у сетки, отделявшей баскетбольную половину зала от гимнастической, затем перебросил мяч из одной руки в другую и, наконец, шагнул на сторону Ясмины. Пересек сетку, остановился напротив нее, будто давая ей возможность понять, что теперь намеренно вторгается в ее пространство. Он заглянул в ее искрящиеся презрением глаза.
— А ты все-таки боишься, — произнес он, будто прочитал ответ в ее взгляде. — А вот возьму и настрою Дианку на победу. Она ведь у меня девушка сильная и упорная, если захочет. Если ее поддержать как надо, она уйдет далеко вперед. И что тогда? Плакало твое золото.
Он игриво отступил, подкинул мяч и несколько раз прокрутил его на длинном пальце. Затем ловко перекинул через плечо, поймал обеими руками и принялся водить им перед лицом Ясмины. Мяч, словно приклеенный к его растопыренным пальцам, мелькал перед разъяренной гимнасткой, будто нарочно дразнил ее.
Хорошо, что Саша не мог слышать ее мыслей. Он никогда не узнает, какой страшной смерти Ясмина желала ему в тот момент. Какие проклятия сыпались на его голову. Вслух же она учтиво сказала:
— А ты попробуй. Авось получится из твоей лошадки сделать что-нибудь похожее на достойную гимнастку.
— А я возьму… — он сжал мяч между ладонями, будто в руках у него была чья-то ненавистная голова, — и попробую. Только потом не плачь.
После этих слов он еще раз с силой ударил мячом об пол, с ходу забросил его в кольцо и направился к выходу. Звонкие, упругие удары мяча один за другим раскатились по залу, отскакивая от стен, когда Саша нервно прикрыл за собой дверь.
Ясмина судорожно выдохнула и злобно искривила губы, словно собиралась сплюнуть ему вслед.
— Мразь. — выплюнула она.

***
Окончились праздники. Дети и студенты снова вереницей потянулись на занятия. Ожили улицы, засновал набитый общественный транспорт. В зале, разделенном сеткой, вновь стало шумно и суетливо. На одной стороне скрипели прорезиненные подошвы и бесконечно шлепал мяч о пол. На другой звучала музыка, мерцали ленты, взлетали и опускались обручи, в воздухе извивались под стремительными движениями гимнасток плотные жгуты скакалок. Тренеры попеременно перекрикивали друг друга, раздавая указания. Все, казалось бы, шло своим привычным чередом. Никто поначалу, кроме меня, не заметил перемен. В этом зале я появляюсь первым. После праздников я стал замечать, что примерно за два часа до начала занятий сюда приходят те самые двое. Саша все-таки серьезно настроился отомстить Ясмине за ее дерзость. Ясно было как божий день: Диана не так влюблена в спорт, как Ясмина. Для нее в жизни существовали вещи и поважнее, особенно теперь, когда у нее завязались первые в жизни отношения с парнем. Но по настоянию Саши она приходила в зал пораньше и усердно тренировалась, пока он пристально наблюдал за ней со стороны, время от времени ласково поддерживая и поправляя. Он хоть и не был гимнастом, но долгие годы соседства с этим видом спорта все же кое-чему его научили.
— При повороте у тебя сгибается нога. Попробуй еще раз, — поправлял он ее. — Повтори еще раз этот бросок. У тебя уже получается намного лучше.
Наивная Диана ничего не знала о неприятном разговоре, который состоялся между Сашей и Ясминой. Она свято верила, что Саша всего лишь хочет ей помочь. Он желает ей победы, он верит в неё, как никто другой. И теперь, как никогда прежде, Диане захотелось во что бы то ни стало стать той третьей гимнасткой, которая поедет на межнациональные соревнования. Она здраво оценивала ситуацию и прекрасно понимала, что ей придётся немало потрудиться, чтобы обставить Ясмину. Хотя соперничать с ней Диане совершенно не хотелось. Напротив, ей всегда хотелось добиться Ясмининого расположения, стать ей подругой, но Ясмина была слишком поглощена собой, чтобы уделять кому-то ещё своё драгоценное время.
Когда Саша сначала невзначай, а потом всё настойчивее стал настраивать Диану на победу, она долго не могла решить, стоит ли вообще за это браться. Ясмина могла люто возненавидеть её даже за одну попытку опередить. А за этим могли последовать и другие неприятности. Диана слишком хорошо знала, на что способна Ясмина, и не сомневалась: если понадобится, та может пойти на любую подлость. Но в конце концов Диана твёрдо решила: в большом спорте нет места эмоциям. Здесь каждый отвечает только за себя и за то, на что способен. Поэтому, переборов страх и заручившись Сашиной поддержкой, она принялась заниматься с удвоенным усердием. Перемены не заставили себя долго ждать. Уже через месяц тренер стала отмечать заметные сдвиги в Диане. Я тоже не мог этого не заметить и, признаться, даже начал верить словам Саши, когда он говорил, что Диане, чтобы стать лучшей, нужно совсем немного времени и поддержки, тогда как Ясмине приходится выкладываться по полной на дополнительных тренировках.
— Держать! — бойко выкрикивала Нина Степановна. — Умница, Диана! Вот, посмотрите, девочки, каким должен быть прыжок. Отлично. Ясмина, на ковёр. Диана пока отдыхает — она сегодня это заслужила.
Впрочем, отношение Нины Степановны к Ясмине ничуть не изменилось. Она по-прежнему хвалила её, ставила в пример остальным гимнасткам, отмечала каждое удачное движение. Но Ясмина всё равно изводилась от ярости, когда слышала, как те же слова теперь достаются Диане. Ведь раньше только она, Ясмина, могла слышать подобные похвалы. Казалось бы, нахваливая Диану, Нина Степановна вовсе не лишала Ясмину ни внимания, ни положения лидера. Но Ясмина воспринимала всё иначе. К своему первенству она относилась жадно, болезненно, словно это была не просто заслуженная награда, а что-то принадлежащее ей по праву и потому не подлежащее разделу. Ей не хотелось делить ни с кем заработанную годами славу. Все эти годы она была лучшей в своей группе. А быть лучшей, по её убеждению, означало быть единственной. Если рядом появляется кто-то, способный сравниться с тобой, твоё превосходство уже перестаёт быть абсолютным.
На тренировках Ясмина держалась стойко, ни одним движением не выдавая, насколько её задевает стремительный прогресс Дианы. Она продолжала работать с прежней собранностью, сохраняла уверенное выражение лица и делала вид, будто ничего особенного не происходит. Но внутри всё сильнее закипала злость. С терзающей, жгучей завистью Ясмина отмечала каждую мелочь: Диана стала гораздо гибче и сильнее. Её движения становились точнее, тело — послушнее, а прыжки — выше. Даже прыжок в кольце у Дианы теперь выходил выше и изящнее, чем у неё самой. Это было невыносимо. Придя домой, Ясмина запиралась в комнате и до изнеможения снова и снова тянулась, отрабатывая даже элементы из выступления Дианы. Мышцы отзывались болью, связки затекали, суставы хрустели от перенапряжения. Красная от усилий, мокрая от пота, изнывающая от боли, она не позволяла себе остановиться. Ей казалось, что стоит лишь расслабиться на мгновение — и Диана окончательно её обойдёт. Ясмина тренировалась до полного изнеможения, а потом даже во сне продолжала мысленно возвращаться к тем же движениям, к тем же ошибкам, к тем секундам, в которых Диана вдруг оказывалась лучше неё. Но всё было тщетно. Диана слишком серьёзно отнеслась к предстоящим сборам и, похоже, впервые по-настоящему поверила в собственные силы. А больше всего Ясмину раздражали теперь другие девочки в группе. Стоило Диане приблизиться к её уровню, как они в миг осмелели. Подняли головы, расправили плечи и наконец позволили себе говорить вслух то, что прежде предпочитали держать при себе. Они давно ненавидели Ясмину за её высокомерие, за привычку смотреть на всех сверху вниз, за то, как легко она превозносила себя над остальными. Но раньше никто не решался открыто ей противостоять. Теперь всё изменилось. Диана поднималась все выше — и вместе с этим у остальных впервые возникло ощущение, что Ясмина вовсе не неприкосновена. Что её можно обойти. Что её можно потеснить. Что место лучшей больше не принадлежит ей безраздельно.
— У Дианы куда мягче спина, — бурлили девочки в раздевалке.
— И не только. Нина Степановна сказала, что у неё природная гибкость. Ясмина просто сильная и прыгучая, а у Дианы всё получается как-то плавно, грациозно.
— Да. И с координацией у неё всё в порядке.
— А вы видели, как сегодня у Ясмины мяч укатился?
— Если и дальше так пойдёт, ни на какие соревнования она не поедет.
— Зато, может быть, у Дианы получится.
— Ой, я была бы рада. Диана это заслужила. Она молодец.
— И характер у неё попроще.
— А то Ясмина поедет и снова там со всеми перегрызётся. Потом ещё за неё краснеть.
— И так все думают, что волгоградские гимнастки — как взбесившиеся кошки.
— И всё из-за неё. Это она выставляет нас в таком свете.
— Из-за неё одной нас всех и судят…
— Ой, девочки, я прямо молиться буду, чтобы в этот раз на соревнования поехала Диана.
Ясмина слышала всё до последнего слова и делала вид, будто её это совершенно не волнует. Она не оборачивалась, не вступала в разговор, не позволяла лицу выдать ни раздражения, ни обиды. Но каждое слово впивалось в неё всё глубже. От досады Ясмина перестала нормально есть и почти не отдыхала. Из-за постоянного напряжения у неё то кружилась голова, то сводило ноги судорогой. Она всё чаще ошибалась, а каждая её ошибка теперь вызывала у остальных плохо скрываемое ликование. И пусть ни одна из этих сплетниц не могла её опередить, зато Диана могла — и с каждым днём это становилось всё очевиднее. Теперь гимнастки словно получили возможность отыграться за все годы, когда им приходилось терпеть высокомерие Ясмины и её привычку смотреть на всех свысока. Её прежнее превосходство больше не казалось им недосягаемым, а каждая неудача приносила злорадное удовлетворение. Я сам порой удивлялся: девочки ещё совсем юные, а между ними уже столько злости и неприязни. Из них то и дело вырывался смех, когда Ясмина в очередной раз роняла ленту или допускала ошибку, тогда как удачное выступление Дианы встречали с особенным воодушевлением.
Даже хореограф в этот раз стала уделять Диане больше внимания.
— А тебе я уже сто раз указывала на твои ошибки. Пока поотрабатывай, потом посмотрю, — бросила она в сторону ущемлённой Ясмины.
На самом же деле хореографу, как и Нине Степановне, было гораздо приятнее работать с покладистой Дианой. Она внимательно слушала, старалась сразу исправлять ошибки и не спорила с каждым замечанием. К тому же движения у белокурой девочки от природы были мягкими, плавными и лёгкими, будто тело само знало, куда ему двигаться. Даже сложные элементы она выполняла без видимого напряжения, сохраняя в каждом жесте естественную грацию. У Ясмины всё было иначе. Каждый её жест, каждый поворот отличались точностью, силой и отточенностью, но в этой безупречности чувствовалась жёсткость. Её движения напоминали острые грани алмаза — красивые, совершенные, но лишённые мягкости. Ясмина могла выполнить элемент безупречно, однако зрителю порой не хватало в нём той спонтанности и живого очарования, которыми так легко покоряла окружающих Диана.
Наступили долгожданные сборы. Они длились две недели, а в конце должно было состояться показательное выступление. На сборы съезжались группы из разных регионов, приезжали именитые тренеры и будущие чемпионки. Для всех это было важное время. За эти две недели обычная гимнастка могла совершить такой прорыв, на который в иных обстоятельствах ушёл бы целый год тренировок. Обмениваясь опытом на интенсивных занятиях, девочки не забывали и об обычной дружбе. Именно здесь между спортсменками могли возникнуть крепкие связи, завязаться настоящие дружеские отношения. Здесь же, как водится, передавались из уст в уста все последние новости и сплетни. Именно на этих сборах все узнали, что Диана и Ясмина теперь идут практически вровень. Пока разговоры переходили от одной группы к другой, тренеры внимательно наблюдали за обеими гимнастками. Обе были хороши и бесспорно достойны представлять страну на чемпионате мира. Но к концу сборов большинство спортсменок пришло к единому мнению: Диана заметно оторвалась вперед и теперь выглядит сильнее Ясмины. Тренеры же не спешили с выводами и оставили окончательный выбор до показательного выступления.
Я сам присутствовал на этих выступлениях. Никогда ещё гимнастический ковёр не становился ареной такой недетской борьбы. За внешней лёгкостью движений, улыбками и нарядными костюмами чувствовалось напряжение, которое девочки уже не могли скрыть. Признаюсь, Диана была прекрасна в своих нежных костюмах. В ней было нечто сказочное — она напоминала маленькую принцессу из пряничного домика, хрупкую, светлую и невесомую. В другой программе она могла бы показаться феей, случайно вышедшей из мерцающего леса прямо на гимнастический ковёр. Её движения легко притягивали взгляд: в них было столько мягкости, лёгкости и естественного очарования, что зрителю хотелось продлить это чудо как можно дольше. Но с Ясминой ей было сложно тягаться. В Ясмине горело совсем другое пламя. Оно не согревало — оно обжигало. В её движениях чувствовались сила, твёрдость и решительность, а каждый элемент она выполняла с невероятной точностью. Окружавшая её таинственность лишь усиливала впечатление. И мне снова пришла в голову мысль: людей неизменно тянет к темноте, особенно когда за ней скрывается тайна. Зло, окутанное неизвестностью, не даёт покоя человеческому сердцу ещё со времён первого грехопадения. Оно притягивает именно тем, что его невозможно рассмотреть до конца: оно манит, заставляет всматриваться, искать разгадку и возвращаться к нему взглядом снова и снова. Добро устроено иначе. Оно не прячется, не требует разгадки, не пугает неизвестностью. Оно открыто человеку — и, быть может, именно поэтому порой кажется менее захватывающим.
Стоило Ясмине появиться на ковре в ярком, переливающемся костюме, как зал мгновенно стихал. Разговоры обрывались, взгляды устремлялись к ней, и в воздухе возникало то особое ожидание, которое рождается перед стихийным бедствием.
Три выступления Дианы и Ясмины остались позади. Впереди был последний предмет — обруч. Сначала на ковёр вышла Ясмина, уверенно сжимая в руках мерцающее золотом кольцо. Даже музыку для неё подобрали резкую и страстную — словно она предназначалась не четырнадцатилетней девочке, а зрелой женщине, привыкшей повелевать вниманием окружающих. Я не буду расписывать вам каждое упражнение. Пусть меня и самого это завораживает, но не могу же я быть таким эгоистом и рассказывать всё в мельчайших подробностях, да ещё и так часто. Отмечу лишь один момент. Прямо в середине номера, во время прыжка в шпагате, обруч взмыл вверх. А когда Ясмина приземлилась, кольцо ударилось о кончики её пальцев и отскочило в сторону. Обруч пересёк красную линию ковра...
Непростительная ошибка, за которую снимают значительную часть общего балла. Вот такая случилась трагедия. А если учесть, что следом на ковёр вышла Диана и великолепно исполнила свой номер с тем же обручем, для Ясмины это и вовсе могло показаться настоящим апокалипсисом.
Так закончились сборы. Судьи сделали свой выбор в пользу Дианы. А Нина Степановна лишь холодно сказала Ясмине:
— Ты уже пресытилась этими соревнованиями. Дай немного места другим. В конце концов, стране нужны новые лица. Пусть на этот раз это будет наша Диана.
Нине Степановне, как тренеру, было, по большому счёту, всё равно, Диана или Ясмина. Главное, что  на соревнования взяли девочку из её группы.