Дар жизни

Многого ли я прошу, когда говорю о том, что хочу счастья? Всего лишь искру в кромешной тьме, один-единственный лучик, способный растопить вечную мерзлоту внутри. Это кажется таким простым, естественным правом — быть счастливым, как дышать. Но что такое счастье?

У каждого оно свое, как отпечаток пальца на стекле мироздания. Для одного — это улыбка любимого, мимолетная, как взмах крыла колибри, но способная осветить целую вселенную. Для другого — шумный хор голосов друзей, теплый, живой ковёр, сотканный из смеха и общих воспоминаний, укрывающий от любых холодов. Кто-то находит его в святилище своего одиночества, где тишина не давит, а поет тихую колыбельную душе. А кто-то — в гуле станков или шелесте страниц, в работе, что становится продолжением самого себя.

Говорят, счастье — в мелочах. Оно рассыпано золотой пылью на лепестках обыденности: в первом глотке утреннего кофе, в узоре инея на стекле, в случайной мелодии, зацепившейся за сердце. И пока ты видишь эту пыль, мир переливается и играет гранями.

Но что, если глаза застилает пелена?

Что, если ты перестаешь видеть эти крупицы и начинаешь жаждать не просто лучика, а целого солнца? Ты простираешь руки к горизонту, требуя не каплю, а целый океан. И в этом отчаянном желании — вся наша человеческая суть. Почему нам всегда мало? Почему сердце, этот ненасытный зверёк, точит изнутри, шепча: «Еще! Нужно еще!»? Мы подобны путнику в пустыне, который, увидев мираж, уже не может утолить жажду водой из своего бурдюка. Он хочет родник, водопад, ливень.

А как найти свое счастье, если ты — скиталец в потёмках собственной души и сам не знаешь, где спрятан клад? Ты перебираешь все сундуки памяти, все шкатулки желаний, но они пусты или набиты чужими, ненужными сокровищами. Это похоже на попытку описать цвет тому, кто родился слепым. Ты слышишь, как другие говорят о «счастье», чувствуешь его аромат в их голосах, видишь его отсвет в их глазах, но не можешь найти свою собственную палитру, чтобы нарисовать его для себя.

И тогда накатывает оно — одиночество. Но не умиротворяющее, а тяжелое, гулкое, как в заброшенном соборе. Ты кричишь, а в ответ — лишь эхо твоего же голоса, многократно отраженное стенами равнодушия. Ты окружен людьми, их голоса сливаются в отдаленный шум, словно ты находишься на дне глубокого аквариума, а они — снаружи, за толстым стеклом. Их прикосновения не согревают, а лишь напоминают о барьере. Ты ощущаешь себя призраком в собственном доме, наблюдателем за чужой, яркой жизнью, в которой тебе не отведено роли.

Боль от этого — не острая, режущая. Она тупая, ноющая, разлитая по всему существу. Она — серая краска, которая медленно заливает все остальные цвета мира. Она — тяжёлое, мокрое одеяло, в которое ты завернулся посреди летнего дня. Иногда она сжимается в ком в горле, который невозможно ни проглотить, ни выкричать.

А может, счастье — это просто жить?

Не «быть счастливым», а именно «жить». Возможность дышать полной грудью, чувствуя, как воздух наполняет каждую клеточку. Видеть, как закат поджигает облака, превращая небо в грандиозный пожар. Ощущать прохладу после дождливого дня, когда каждая капля на листве дрожит, словно серебряный колокольчик, а воздух пахнет мокрой землей — запах чистоты и начала.

Это и правда счастье. Самое фундаментальное, самое основополагающее. То, что мы, зациклившись на поисках сложных формул, принимаем как данность, пока однажды не обнаруживаем, что и этот простой дар — дышать без тяжести в груди, видеть краски, а не серую пелену, чувствовать — может быть отнят. Не болезнью, а состоянием души, которое крадет солнце и замуровывает окна.

И тогда самый главный, самый мучительный вопрос повисает в воздухе: что тяжелее — гнаться за большим, недостижимым счастьем, или осознать, что потерял способность быть счастливым от самого дара жизни? И в этом осознании — тихая, вселенская боль, от которой не спрятаться. Боль, которая заставляет спрашивать: «Многого ли я прошу?» — уже без надежды на ответ.