Дитя русалочки. Глава 3

ГЛАВА 3

До соревнований оставалось всего три недели. И я с горечью и нарастающим страхом думал о том, как переживает этот период Ясмина. Три недели — совсем немного, если впереди самое важное событие, и целая вечность, если ты каждый день живёшь в ожидании того, что может измениться в одну секунду.
Всё это время я почти не отходил от неё ни на шаг. Я видел, какой она вернулась домой после сборов. Меня больше всего пугало ее спокойствие. Странно, конечно, но она ничего не кидала, не переворачивала, не закатывала истерик, не вела себя как избалованный ребёнок, которому отказали в желаемой игрушке. Напротив — она хорошо ела, вежливо разговаривала с Васимом, исправно ходила на тренировки и больше не запиралась в своей комнате. Иногда она спала крепко, безмятежно. Иногда не спала вовсе. В одну из весенних ночей она долго просидела в кресле-качалке, глядя в одну точку. Лицо её оставалось совершенно спокойным, и только время от времени кресло едва слышно поскрипывало, словно напоминая о том, что она всё-таки живая, а не вырезанная из темноты фигура. О чём она думала, я не знал. Её мысли почему-то были от меня сокрыты. Кто-то там, наверху, за меня решает, какие мысли мне можно слышать, а какие — нет. И, судя по всему, в этот раз он решил не посвящать меня в происходящее.
В ту ночь мне было особенно тревожно за Ясмину. Она сидела неподвижно, чуть покачиваясь в кресле, и смотрела перед собой широко открытыми глазами. Казалось, она смотрит не на стену и не на окно, а куда-то далеко за пределы комнаты — туда, куда мне вслед за ней дороги не было. Так она просидела до четырёх утра.
Только потом веки её наконец отяжелели, голова чуть склонилась набок, и Ясмина уснула. Я ещё долго оставался рядом, прислушиваясь к её дыханию, и почему-то никак не мог отделаться от ощущения, что это было не спокойствие, а скорее затишье.
На следующий день Ясмина после тренировки распустила волосы и пошла куда-то, но не домой. Её волнистые тёмные кудри, спадавшие до лопаток, мягко двигались в весеннем воздухе. Я уже много раз наблюдал, как после занятий она вытаскивает из плотной причёски целую груду металлических шпилек и невидимок. Иногда казалось, что этих шпилек в её волосах больше, чем волос. Освободившись от них, она обычно несколько минут массировала пальцами затылок и виски, словно пыталась вернуть голове прежнюю форму, а потом сплетала из своей густой копны небрежную, слабую косу. Но с распущенными волосами я не видел её ни разу. Поэтому, когда она вышла после тренировки и вместо того, чтобы направиться домой, пошла в другую сторону, я сразу насторожился, и последовал за ней. Ясмина, кажется, следовала за Сашей и Дианой. Мне с каждой минутой становилось не по себе. Тревожно даже представить, что надумала эта маленькая хищница.
В это время года воздух словно сам становился соучастником тайных намерений. Он был пропитан дурманящим ароматом сирени, сыроватым запахом набухших почек на деревьях, влажной землёй и едва распустившимися тюльпанами. Все эти запахи смешивались в воздухе и будто нарочно кружили сознание, заставляя видеть реальность в опасно розовых оттенках — мягче, прекраснее и беззаботнее, чем она была на самом деле. Вечерами город менялся: становился теплее, беспечнее. Даже самые обычные улицы вдруг приобретали какое-то опасное очарование, будто весна нарочно приоткрывала перед человеком дверь, за которой уже не слишком хотелось думать о последствиях. Неудивительно, что именно в это время года у молодых людей напрочь сносит крышу. Когда всё вокруг располагает к зарождению новой жизни, инстинкты обостряются даже у растений. Деревья набухают почками, земля оттаивает, цветы торопятся раскрыться навстречу солнцу — и человек, при всём своём высоком мнении о собственном разуме, тоже оказывается частью этого общего весеннего безумия.
В такой вот вечер Саша проводил Диану до остановки «Комсомольская». Они остановились у самого троллейбуса, уже у закрывающихся дверей, и Саша, словно не желая торопиться с прощанием, легко коснулся её девственных губ. Диана на мгновение застыла, будто сама не ожидала от него этого жеста, а потом с разбегу впорхнула в переполненный троллейбус. Двери почти сразу закрылись. В окне мелькнуло её лицо, а затем только и осталось видно, как она машет ему рукой.
Саша улыбнулся и ещё несколько секунд смотрел вслед уходящему восьмому троллейбусу. Потом сунул руки в карманы и вразвалочку направился к станции скоростного трамвая. Он ещё не успел нырнуть в подземку, когда Ясмина его нагнала. И тогда я понял: всё это было не случайностью. Она не ошиблась дорогой, не свернула сюда случайно и вовсе не блуждала без цели. Всё это время Ясмина точно знала, куда идёт и за кем следует. За Сашей.
— Привет, — произнесла она, легко коснувшись его плеча.
Саша обернулся.
— Привет. - сказал он, удивлённо разглядывая Ясмину. — Что ты тут делаешь?
— Странный вопрос. Домой еду.
— М… Понятно. Ты в каком районе?
— Мне до «Площади Чекистов». А тебе?
— Мне чуть раньше. На «Пионерской» выхожу.
Саша на мгновение замешкался, словно не знал, стоит ли ещё что-нибудь спросить, потом всё-таки уступил ей дорогу. Они вместе спустились по ступенькам, и шум улицы остался где-то наверху, постепенно растворяясь в подземке.
— Странно, что я тебя ни разу на этой станции не видел, — сказал Саша, всё ещё настороженно поглядывая на неё.
— Я обычно не езжу на трамвае. Но сегодня почему-то захотелось.
Она произнесла это спокойно, но тут же посмотрела на Сашу так, что всё стало ясно без слов. Этот взгляд словно говорил: «Я пришла сюда из-за тебя». Мне самому стало неловко. Наверное, Саша тоже понял, к чему она клонит, но сделал вид, что не заметил. Он отвернулся, делая вид, что заинтересован расписанием.
На станции было тихо и светло. Белые лампы ровно освещали платформу, отражаясь в гладком металле ограждений. Где-то в глубине станции глухо хлопнула дверь, по рельсам прошёл едва слышный металлический звон. Ещё несколько минут назад здесь толпились люди, но небольшая сутолока у компостера постепенно рассеялась: кто-то уже спустился к платформе, кто-то торопливо прошёл к выходу, и вскоре вокруг почти никого не осталось.
Ясмина и Саша спустились к платформе. Она продолжала стоять рядом. Отойти было куда, но Ясмина не отходила. Саша тоже не спешил от неё отдаляться. Несколько минут они молчали. Ясмина поглядывала на него, а Саша делал вид, что смотрит на рельсы. Потом он всё-таки посмотрел на неё, но тут же отвёл взгляд. Мне показалось, что оба немного смущены. И всё же ни один не хотел первым нарушать эту паузу.
— Мне нравится, как пахнут железные дороги, — сказала Ясмина.
— Не в первый раз такое слышу от девушек, — не глядя на неё, ответил Саша.
— Ты, видимо, много общаешься с девушками. — Ясмина скромно потупила взгляд, и это, кажется, только сильнее привлекло его внимание. — А я с парнями ещё не общалась. Ну, разве что тогда… С тобой, в спортзале.
— Общением это трудно назвать.
— Но в моём случае это был первый раз, когда я вообще общалась с парнем.
Саша подозрительно посмотрел на неё и чуть отодвинулся. Ясмина улыбнулась. И какая это была улыбка — открытая, чистая, искренняя. Правду говорят: в улыбающееся лицо невозможно плюнуть. Я не помню, чтобы Ясмина когда-нибудь вот так расплывалась в улыбке. Но улыбка постепенно сошла с её лица. Сначала уголки губ дрогнули, потом она опустила глаза, и на лице появилась тень печали. Вся её прежняя живость куда-то исчезла, плечи чуть опустились, и теперь она выглядела совсем подавленной. Саша внимательно наблюдал за ней. Он будто ждал подходящего момента, чтобы наконец понять, что за спектакль она сегодня устроила и зачем вообще подошла к нему. Сначала он молчал, потом всё-таки не выдержал:
— Ты что-то сегодня какая-то странная. Что ты надумала?
— Хотела признать твою правоту, — вдруг со всей строгостью произнесла она. — Как видишь, ты был прав. Диана действительно талантливая гимнастка. Ей просто нужна была поддержка. Здорово, что у неё есть ты.
Ясмина с грустью отвела взгляд. Саша изумлённо приподнял брови и чуть придвинулся к ней.
— Только не говори, что ты это серьёзно
— Я это серьёзно. Но мы ведь спортсмены. Мы должны уметь правильно приземляться, ведь так? Вас на тренировках этому учат?
— Нет. Но учат другому. Учат слаженно работать в команде. Один человек, даже самый лучший игрок, никогда не сможет победить в одиночку.
— Вот видишь, — вздохнула Ясмина. — Ты правильно воспитан. А я… Я всегда была одна-единственная. Мне сложно работать в команде. Особенно когда все одеты в одинаковые костюмы. Так ведь легко затеряться. Может быть, поэтому я и полюбила именно художественную гимнастику. Ведь здесь в большинстве случаев приходится выступать одной. Тогда все смотрят только на тебя.
— Но зато в команде ты учишься чувствовать других людей. Учишься понимать их с полувзгляда, с полуслова.
Ясмина попятилась и присела на деревянную скамью. Она задумчиво вздохнула.
— Я ещё не попросила у тебя прощения за то, что назвала тебя и твою команду неудачниками?
Саша присел рядом и более доверчиво оглядел её грустно согбенные плечи.
— Нет ещё.
В эту минуту раздался свист приближающегося скоростного трамвая. Когда двери трамвая звучно отворились, Ясмина посмотрела на Сашу.
— Может быть, пройдёмся? Извини, что прошу тебя об этом. Но мне правда сейчас очень плохо.
Саша посмотрел на часы.
— У меня есть пара часов в запасе. Пойдём.
Ясмина молча кивнула. Они ещё несколько секунд постояли у платформы, глядя как двери скоростного трамвая захлопнулись. Они неспешно поднялись по лестнице. Эскалатор в этом городе, кажется, существовал исключительно для декорации — уже который раз стоял неподвижно, равнодушно пропуская мимо себя редких пассажиров.
Наверху их встретил прохладный весенний воздух. После тёплой и сухой станции улица показалась пустой и непривычно просторной. Мелкий дождь всё ещё шёл. Он висел в воздухе едва заметной моросью, а в свете фонарей отдельные капли вспыхивали и тут же исчезали, словно кто-то рассыпал над улицей горсть мелкого бисера. Они пошли вдоль Первой Продольной, натянув поверх шапок толстые капюшоны. Мокрый асфальт блестел под ногами, отражая фонари и редкие огни проезжавших машин. Колёса время от времени шуршали по мокрой дороге, где-то вдали глухо проезжал троллейбус. Город после дождя будто притих, оставив вокруг них только мерный шум воды, редкие шаги прохожих и шелест шин.
Ясмина шла рядом, спрятав руки в карманы. Саша тоже молчал. После разговора на станции эта тишина казалась совсем другой — теперь им не нужно было никуда спешить, и у каждого было достаточно времени, чтобы наконец сказать то, ради чего они вообще оказались сегодня рядом.
— Прохладно, — задрожал голос Ясмины.
— Сейчас пройдемся, и ты согреешься.
До Аллеи Героев они шли молча. Дождь постепенно стихал, и теперь с веток деревьев только изредка срывались тяжёлые капли. Ясмина всё это время не произнесла ни слова. Она шла рядом, смотрела себе под ноги и иногда украдкой поглядывала на Сашу.
Наконец Саша нарушил молчание.
— Может быть, расскажешь немного о себе?
Ясмина подняла на него глаза и благодарно улыбнулась. На несколько секунд она даже остановилась, словно этот простой вопрос застал её врасплох. Кажется, она действительно ждала его. Не расспросов из вежливости и не пустого любопытства — будто ей просто хотелось, чтобы кто-нибудь наконец спросил, какая она сама, что у неё внутри, чем она живёт.
— Что тут рассказывать? — невесело сказала она. — Всё просто и скучно.
— И все же.
— Я живу с папой. Мама от нас ушла. Скорее всего, она ушла из-за меня. Сейчас папа много пьет и таскается по любовницам.
— А ты?
— А что я? Я живу сама по себе. У меня есть любимое занятие и цель в жизни. Так что я не страдаю.
Саша украдкой кинул на нее один из тех взглядов, которыми обычно парни одаривают понравившуюся девушку. Ясмина это не заметила. Она шла с опущенным лицом. Мне было непривычно видеть ее такой.
— Тебе нелегко приходится?
— Уже привыкла.
— Слушаю тебя и не верю, что это ты. Ты сейчас совсем другая.
— Может быть, потому что это ты. Перед тобой мне не хочется прятаться за маску сильной девушки.
Саша заметно смутился.
— У меня руки совсем замёрзли, — вдруг сказала Ясмина.
Она достала руки из карманов и протянула их перед собой. Пальцы покраснели от холода, а на кончиках ногтей проступила синеватая бледность.
— Дай посмотреть, — сказал Саша.
Ясмина удивлённо подняла на него глаза.
— Они ж совсем заледянели, — сказал Саша.
— Ничего. Сейчас отойдут.
Она попыталась спрятать руки обратно в карманы, но Саша остановил её.
— Подожди.
Он взял её за запястье и осторожно накрыл её ладонь своей рукой. Ясмина замерла. Несколько секунд она смотрела на его руку, словно не ожидала, что Саша действительно прикоснётся к ней. Потом медленно подняла глаза и посмотрела на него.
— Ты чего? — тихо спросила она.
— Грею.
— Я сама могу.
Саша усмехнулся и не отпустил её руку. Ясмина тоже ничего больше не сказала. Её пальцы сначала оставались напряжёнными, но постепенно расслабились. Саша растирал их ладонью, стараясь согреть. Вокруг шёл мелкий дождь, по дороге шуршали редкие машины, а они стояли посреди тротуара и молчали. Ещё совсем недавно они едва переносили присутствие друг друга. Ясмина могла одним взглядом вывести Сашу из себя, а он в ответ не упускал случая задеть её. Теперь же он совершенно спокойно держал её руку в своей и, кажется, сам не замечал, насколько непривычно это выглядело.
— Уже теплее, — сказала Ясмина.
— Значит, работает.
Она посмотрела на него и вдруг улыбнулась.
— Спасибо.
— Не за что.
Саша наконец отпустил её. Но Ясмина не спешила отнимать ладонь, словно сама не замечала, что продолжает держать её рядом с его рукой. Саша посмотрел на неё, потом на их руки. Он всё понял без слов и снова сомкнул пальцы вокруг её тонкой ладони, на этот раз чуть крепче. Ясмина смущённо отвела взгляд. На щеках проступил лёгкий румянец. Они пошли дальше по аллее. Шаги постепенно совпали, и вскоре оба уже шли в одном ритме, не говоря ни слова. Их руки оставались сцепленными, и ни один не пытался первым нарушить это новое для них молчаливое согласие.
Вот так они и продолжили путь домой. Теперь уже не имело особого значения, о чём они говорили и сколько времени молчали. Главное было в другом: Саша следил за тем, чтобы не выпустить ладонь Ясмины. Все эти подростковые проделки влюблённых трогают меня до глубины души. А кроме неё, у меня больше ничего и нет. Всё это, конечно, хорошо, но, кажется, в тот момент я был единственным, кто ещё помнил о Диане. А этим двоим и без неё было вполне хорошо. Саша прошёл свою станцию. Когда Ясмина напомнила ему об этом, он только пожал плечами:
— У меня ещё есть пара часов в запасе. Провожу тебя.
И он действительно с удовольствием прошёл с ней весь оставшийся путь. Когда они наконец дошли до дома Ясмины, она остановилась у калитки и посмотрела на окна. В одном из них горел свет. Ясмина долго всматривалась в него, потом тяжело вздохнула. Саша тоже поднял глаза на дом.
— Что такое?
Ясмина ещё несколько секунд смотрела на освещённое окно, потом отвернулась.
— Папа снова приводил в дом любовниц.
Она присела на влажные ступеньки и подтянула колени к себе. Сначала молчала, стараясь сдержаться, но губы задрожали, и она тихо захныкала. Ясмина быстро отвернулась, будто ей было стыдно, что Саша видит её такой.
— Иногда мне хочется сбежать из этого дома, — прошептала она. — А ещё лучше… умереть.
— Зачем ты так? — горячо сказал Саша. — Ну что ты говоришь? Ты ведь умная, талантливая девушка. У тебя впереди такое будущее. Тебя уже полстраны знает. Не стоит из-за этого так расстраиваться.
Ясмина подняла на него глаза. Они были полны слёз.
— Всё это не то, чего я хочу на самом деле. Гимнастика — это просто моё спасение от одиночества. Пока я тренируюсь, мне не приходится думать о доме. Не приходится ни с кем разговаривать. Там я хотя бы нужна, заметна.
Она на секунду замолчала и провела рукавом по щеке.
— Ты не сможешь этого понять. Ты ведь всегда окружён друзьями. У тебя есть команда, тренировки, люди, с которыми можно поговорить. И родители у тебя наверняка нормальные.
Ясмина ещё глубже закуталась в шарф. Её плечи мелко подрагивали. Саша растерянно посмотрел на неё. Ему хотелось сказать что-нибудь правильное, но подходящих слов он не находил. Несколько секунд он просто стоял рядом, а потом всё-таки присел на ступеньку.
— Не надо так… — сказал он уже тише. В голосе его слышалось настоящее сожаление. — Тебе нечего бояться. По крайней мере, сейчас… Сейчас, когда я рядом.
Ясмина посмотрела на него сквозь слёзы. На её лице появилась едва заметная улыбка. Она поднялась со ступенек, поправила шарф и ещё раз посмотрела на дом.
— Хочешь посмотреть, как я тут живу?
— Мне, вообще-то… — неуверенно начал Саша.
Ясмина сразу поняла.
— Ах, прости. Конечно. Тебе пора идти.
Она уже собиралась открыть калитку, когда Саша её остановил:
— Но у меня ещё есть пара часов в запасе.
Ясмина повернулась. На этот раз она ничего не сказала. Только посмотрела на него, и в её взгляде было столько благодарности, что Саша немного смутился.
— Ну тогда пойдем, — тихо сказала она и открыла калитку.
Ясмина нерешительно отперла калитку. Они вошли во двор и засеменили по мокрым тропинкам — всё так же медленно, словно никто из них не хотел первым заговорить о том, почему же все это сейчас происходит. Дойдя до крыльца, Ясмина остановилась под козырьком. Саша тоже остановился. Дождь снова зашуршал по навесу, с края которого одна за другой срывались тяжёлые капли. Ясмина достала ключи. И вдруг оказалось, что открыть дверь — совсем не простое дело. Она перебирала связку. Металл негромко звенел в тишине. Ясмина медлила, будто каждое лишнее мгновение давало ей возможность ещё раз решить, стоит ли впускать его дальше. В этой задержке было напряжение, которого не объяснить словами. И, странное дело, я тоже чувствовал его. Мне казалось важным каждое её движение, каждый поворот ключа, каждая секунда, пока дверь оставалась закрытой. Саша переминался с ноги на ногу. То смотрел на Ясмину, то отворачивался к мокрому двору. По всему было видно, что он сам не знает, чего хочет больше: дождаться, когда она откроет дверь, или воспользоваться этой заминкой и уйти. Он даже сделал едва заметное движение назад. И тогда я вдруг поймал себя на совершенно нелепом ощущении: мне хотелось, чтобы Саша развернулся и ушёл. Но одновременно было страшно представить, что он действительно уйдёт. Я смотрел на них и не мог понять, почему этот короткий переход от крыльца к дому стал для меня таким важным. Будто за этой дверью начиналось уже не продолжение их прогулки, а совсем другая история, связанная каким-то образом со мной. Ясмина наконец нашла нужный ключ. На мгновение задержала его в замке. Потом повернула. Щёлкнул замок. Дверь медленно отворилась. Ясмина посторонилась и, не поднимая глаз, жестом пригласила Сашу войти. Он переступил порог. Сначала смущённо оглядел просторную, залитую светом ламп гостиную. Потом перевёл взгляд на кухню. Он чувствовал себя потерянным. Ясмина осталась у двери — всё ещё держа ключи в руке.
— Вы здесь только вдвоём живёте? — спросил он.
— Да. По выходным к нам ещё приходит горничная.
— Что прям горничная? Как в американских фильмах, — усмехнулся Саша.
— Не то слово. Живём мы неплохо. Папа получил свою долю наследства от своего ещё живого отца. На этом их связь и оборвалась. Я думаю, всё это из-за меня. Папа просто очень хотел дать мне красивую жизнь, поэтому и пошёл на это.
Ясмина говорила торопливо, невольно щёлкая пальцами за спиной. Она старалась не смотреть на Сашу, который осматривал просторную гостиную, задерживая взгляд то на картинах, то на мебели, то на огромной кухне за широким проёмом. Всё здесь было ей знакомо до мелочей: светлые стены, привычные предметы, мягкий свет, падающий из окон. Но сейчас, при постороннем человеке, собственный дом вдруг изменился. То, что прежде казалось естественным и давно привычным, стало выставленным напоказ. Будто Саша невольно заглядывал не только в комнаты, но и в ту жизнь, которую она привыкла от всех прятать. Саша перестал разглядывать картины.
— Почему ты всегда во всём винишь себя? — неожиданно спросил он.
Ясмина вздрогнула. Она не ожидала этого вопроса. Несколько секунд стояла неподвижно, продолжая держать руки за спиной, а потом медленно подняла глаза.
Саша уже смотрел только на неё. Он ждал ответа. Ясмина отвела взгляд, будто надеялась выиграть ещё несколько секунд. Пальцы за спиной снова нервно сцепились.
— Может быть… потому, что мои бабушки и дедушки отказались даже просто со мной увидеться, — неуверенно произнесла она.
Ясмина сама не заметила, как опустила голову. Она словно приготовилась к тому, что Саша сейчас задаст следующий вопрос, и заранее пожалела, что вообще заговорила об этом.
— Они многое потеряли.
В глазах Саши снова мелькнула нежность, и Ясмина смущённо отвела взгляд.
— Если хочешь, можем вместе поужинать. Ты ведь всё-таки проводил меня, — промямлила она.
Саша и на этот раз не стал отказываться. Сказал, что у него всё ещё есть пара часов в запасе. Так они поели вместе. Постепенно разговор стал спокойнее. Первоначальная неловкость отступила, и между ними установилась та особенная тишина, которая возникает, когда присутствие другого человека уже не требует постоянных слов. После еды Ясмина налила в две кружки горячего какао. Они снова устроились на кухне. За окном стало совсем темно, на стекле блестели дорожки дождя, а от кружек поднимался тонкий пар. Саша что-то рассказывал, и Ясмина слушала его, время от времени улыбаясь. Потом разговор незаметно коснулся семьи. Ясмина замолчала, задумалась, а затем вдруг посмотрела куда-то поверх его плеча.
— Подожди, — тихо сказала она.
Она встала и вышла из кухни. Через минуту Ясмина вернулась, прижимая к груди большой фотоальбом. Она положила его на стол с такой осторожностью, словно принесла не просто старые фотографии, а часть своей жизни, которую до сих пор редко кому показывала. Некоторое время она молча перебирала пальцами край обложки.
— Я тебе маму покажу, — наконец сказала она.
На лице Саши изобразилось удивление. Казалось, такого резкого сближения он не ожидал. Ясмина открыла первую страницу. На фотографии была Юми. И в эту минуту её лицо изменилось. В нём появилось нечто совсем детское и беззащитное, чего Саша прежде никогда не замечал.
— Моя мама — настоящая красавица, — сказала она, проводя пальцами по фотографии Юми. — Я всегда буду помнить её именно такой.
— Ты на неё совсем не похожа… Но ты тоже очень красивая.
Ясмина едва заметно улыбнулась, продолжая перелистывать толстые страницы альбома. На некоторых снимках Ясмина была совсем маленькой — смешной, растрёпанной, ещё не похожей на ту чемпионку, которую Саша привык видеть на тренировках и соревнованиях.
— А вот здесь мы с мамой, — сказала она, остановившись на одной из фотографий.
Ясмина провела пальцем по краю снимка и некоторое время смотрела на него молча. Потом начала рассказывать о Юми. Сначала спокойно, почти буднично. О том, как они жили вместе, как проводили дни, как часто спорили. Потом голос её стал задумчивее.
— Мы с мамой никогда особенно не ладили. Я всё время не понимала, почему она не на моей стороне. Мне казалось, что она должна защищать меня, даже если я неправа. А она почему-то всегда пыталась объяснить мне, в чём я сама ошибаюсь.
Ясмина слабо усмехнулась.
— Меня это ужасно злило.
Она перевернула страницу.
— Я часто с ней ссорилась. Могла наговорить ей всякого, хлопнуть дверью, не разговаривать целый день. А потом сама ждала, что она первая придёт ко мне. Но мама совсем не такая как папа. Она никогда не бегала за мной и уж точно, не собиралась мириться со мной первой.
На фотографии Юми улыбалась. Ясмина задержала на ней взгляд.
— Я очень её любила. Наверное, даже сильнее, чем могла тогда понять. Только сказать ей об этом не могла. Поэтому делала всё наоборот. Если хотела, чтобы она меня обняла, могла специально сделать ей что-нибудь назло. Если хотела, чтобы она осталась со мной, начинала спорить. Мне казалось, что так она обязательно поймёт, насколько она мне нужна.
Ясмина замолчала и осторожно перевернула следующую страницу.
— А потом был тот вечер…
Она сказала это так тихо, что Саша едва расслышал.
— Мама вдруг начала собирать вещи. Я сначала даже не поняла, что происходит. Думала, она просто куда-то собирается и скоро вернётся. Потом увидела чемодан.
Ясмина опустила глаза.
— Она сказала, что уезжает. И спросила, поеду ли я с ней.
Саша молчал. Ясмина тоже некоторое время ничего не говорила, перебирая пальцами уголок страницы.
— А я отказалась.
Последнее слово прозвучало совсем тихо.
— Я тогда была злая на неё. Мне казалось, что она должна остаться и всё исправить сама. Я даже не подумала, что она действительно может уйти.
Она провела пальцем по фотографии, будто пытаясь ощутить родное тепло.
— Мама уехала одна.
Ясмина закрыла глаза на несколько секунд.
— С тех пор я постоянно думаю: что было бы, если бы я тогда сказала «да»? Если бы просто встала и пошла с ней? Может быть, всё получилось бы иначе.
Она перевернула ещё несколько страниц, хотя уже почти не смотрела на фотографии.
— Я часто думаю, что сама всё разрушила. Папа после этого так и не стал прежним. Он несчастлив. Я это вижу, даже если он делает вид, что всё нормально. А мама… её больше нет рядом. И в итоге я осталась без них обоих.
Ясмина сказала это без слёз. От этого её слова прозвучали ещё тяжелее. Она медленно перелистнула последнюю страницу. Под ней уже ничего не было. Ясмина закрыла альбом и положила ладонь на обложку. Некоторое время она просто сидела молча. Потом тихо сказала:
— У меня еще в комнате есть ее фотография крупным планом. Он там с тех пор, как она уехала. Хочешь посмотреть?
Саша поднял глаза и, не колеблясь, согласился.
Они вышли в коридор. На стенах здесь тоже висели фотографии в рамках, и Саша невольно замедлил шаг. На одной из них они были втроём. Ясмина ещё совсем маленькая, с пышными бантами в волосах, стояла между родителями и смотрела в объектив с той серьёзностью, которая бывает только у детей, ещё не научившихся позировать. На другой она была уже постарше — в ярком пёстром костюме, с лентой в руках. Первое выступление. Ещё не чемпионка, ещё не соперница, ещё не та девочка, которую Саша привык видеть на ковре. Он шёл по коридору и смотрел на эти снимки один за другим. Перед ним медленно открывалась жизнь Ясмины. Та, которую он привык воспринимать только через чужие слова, через школьные разговоры, через раздражение окружающих, теперь появлялась перед ним совсем другой. Маленькой девочкой с глазами-пуговками. Дочерью, которая познает мир через любовь родителей. Ребёнком, который ещё не знал, сколько всего ему предстоит потерять.
Саша остановился у одной из фотографий, задержав на ней взгляд. И чем дальше они шли, тем сильнее менялось его собственное отношение к Ясмине. Ему вдруг стало трудно поверить, что это та самая девочка, которую в школе так многие не любили. Или, может быть, он просто впервые увидел её целиком — не ту, о которой говорили другие, а ту, которая оставалась за всеми этими разговорами. К тому моменту, когда они остановились у двери её комнаты, Саша уже почти не сомневался: глуп тот человек, который способен ненавидеть Ясмину, ничего о ней не зная.
Они вошли в спальню. Здесь даже воздух казался другим — более личным, домашним. За этой дверью хранилось всё то, о чём она только что рассказывала: фотографии, вещи, воспоминания, к которым Ясмина возвращалась, когда рядом никого не было.
— Вот здесь она, — тихо сказала Ясмина.
Она указала на фотографию, стоявшую на ночном столике. Саша подошёл ближе. Ясмина медленно опустилась на колени рядом со столиком и долго смотрела на улыбающееся лицо Юми. В её взгляде не было прежней неловкости. Только тихая, почти детская сосредоточенность, с которой человек смотрит на того, кого давно нет рядом. Она осторожно коснулась пальцами стекла.
Саша смотрел на Ясмину и впервые подумал, насколько она похожа на девочку с фотографий. Не лицом — чем-то гораздо глубже. В том, как она сейчас сидела перед снимком матери, было столько беззащитности, что ему вдруг стало неловко от всех своих прежних мыслей о ней.
Ясмина ещё несколько секунд не отрывала взгляда от фотографии. Потом едва слышно сказала:
— Я каждый вечер смотрю на неё перед сном.
И Саша понял: Ясмина всё ещё надеется, что мама однажды вернётся.
— Мне жаль, что она никогда не узнает, как сильно я по ней скучаю, — тихо сказала Ясмина.
Саша с сожалением посмотрел на неё. Ему хотелось сказать хоть что-нибудь, но подходящих слов не находилось. Он сделал шаг ближе и уже хотел осторожно коснуться её плеча, просто дать понять, что он рядом. Но Ясмина не стала больше ничего говорить. Она медленно поднялась с колен, опираясь ладонью о край столика. Уже выпрямляясь, она чуть задела плечом висевшие рядом медали. Цепочки тихо звякнули. Ясмина даже обернулась на звук, а Саша тут же поднял голову. Его взгляд остановился на противоположной стене. Там, на полках стеллажа, стояли кубки — большие и маленькие, золотистые и серебристые, — а чуть ниже целыми рядами висели медали. Некоторые из них чуть покачивались после случайного прикосновения, продолжая тихо позвякивать.
Саша подошёл ближе.
— Ничего себе…
В его голосе впервые за весь вечер прозвучало такое искреннее восхищение, что Ясмина невольно улыбнулась. В длинный ряд висели медали. Одни потемнели от времени, другие всё ещё ярко отражали свет. Ещё минуту назад он смотрел на фотографию Юми, а теперь перед ним открывалась совсем другая сторона Ясминовой жизни. Саша переводил взгляд с одной награды на другую.
— Это всё твоё?
Ясмина кивнула.
— И когда ты успела всё это выиграть?
В голосе его уже звучало не удивление, а настоящее восторг.
— Не всё. Некоторые награды мне просто давали за участие.
Саша посмотрел на неё.
— Всё равно много.
Ясмина пожала плечами, будто ничего особенного в этом не было. Но Саша продолжал разглядывать полки. А Ясмина стояла рядом и смотрела на него. Ей было приятно видеть этот взгляд.
— Надо же! Я в комнате чемпионки! — восторженно присвистнул Саша.
— Какая я теперь чемпионка? — вздохнула Ясмина. — Теперь твоя Диана займёт этот пост. Ей повезло иметь такого парня, как ты.
Имя Дианы словно вернуло Сашу на землю. На несколько часов он действительно забыл о ней. Забыл, что совсем недавно именно Диана была рядом с ним, что это её рука лежала в его ладони, что именно её он привык искать взглядом среди зрителей, на тренировках, на соревнованиях. Его девушка. Его Диана. И одновременно — главная соперница Ясмины. Саша почувствовал знакомое тепло, связанное с Дианой, то самое, которое ещё недавно казалось ему таким естественным и незыблемым. Но вслед за ним пришло другое чувство — неловкое, непонятное, от которого он внутренне отстранился, словно сам себя одёрнул. Он ведь просто разговаривает с Ясминой. Просто проводил её домой. Просто остался ещё на немного, потому что она попросила поесть вместе и показать фотографии.
Ничего особенного в этом нет. У него ещё есть пара часов в запасе. Он спокойно посидит, поговорит с ней, а потом попрощается и пойдёт домой. Всё вернётся на свои места. Саша почти заставил себя в это поверить. Но, взглянув на согбенные плечи Ясмины, вдруг почувствовал стыд. Теперь он уже не мог отделаться от мысли, что именно он отнял у этой девушки последнюю радость.
— Мне сейчас так стыдно за всё, что я наговорил тебе тогда, — с глубоким раскаянием произнёс Саша. — Я тогда не знал, какая ты на самом деле.
— Что уж тут говорить. В спорте всё по-честному. Диана просто оказалась лучше.
— Неправда!
Он шагнул к ней и с жаром прижал её руки к своей груди. Ясмина вздрогнула от неожиданности. Её пальцы оказались между его ладонями — тёплые, тонкие, немного напряжённые. Саша почувствовал, как они едва заметно дрогнули. Он хотел сразу отпустить её, но не сделал этого.
— Ты очень хороша. Чёрт… Зачем я это сделал? Понимаешь, у Дианы есть всё. Родители, бабушки, дедушки, подружки. Ей этот спорт вообще не нужен. А у тебя это было единственной радостью.
Ясмина подняла лицо. Они оказались совсем близко. Саша вдруг заметил несколько выбившихся прядей у её виска, лёгкое движение ресниц, едва уловимое напряжение в уголках губ. Он почувствовал, как её дыхание коснулось его руки, и от этого простого ощущения внутри что-то странно дрогнуло. Он чуть ослабил пальцы. Но Ясмина не отстранилась. Наоборот — её рука осталась в его ладони. Саша посмотрел вниз, на их сцепленные пальцы, и на мгновение растерялся. Это было всего лишь прикосновение. Ничего особенного. Он ведь уже не раз держал Диану за руку, обнимал её, стоял рядом с ней. Но сейчас почему-то всё ощущалось иначе. Он снова поднял глаза. Ясмина пристально смотрела на него. Взгляд её скользнул к его губам и почти сразу метнулся обратно. Саша почувствовал, как в груди что-то больно кольнуло и резкое тепло разлилось по всему животу.
— Знаешь… Иногда мне кажется, что никто, даже папа, не замечает, насколько мне одиноко, — тихо сказала Ясмина.
Саша ничего не ответил. Он всё ещё держал её за руки. Ему вдруг стало трудно смотреть ей в глаза и одновременно хотелось смотреть только на неё. Сердце билось всё быстрее, ладони заметно потеплели, а дыхание стало неровным. Он почувствовал, как её пальцы слегка дрогнули в его ладонях, и от этого внутри всё сильнее нарастало волнение. Он уже не думал, правильно ли поступает. Саша наклонился и осторожно коснулся её губ. От первого прикосновения он замер. Сердце ударило так сильно, что ему на мгновение показалось, будто Ясмина тоже это услышала. Он едва отстранился, сделал короткий вдох и снова посмотрел на неё. Его влекло к ней с еще большей силой. Он снова коснулся её губ, уже дольше. Плечи сами собой напряглись, пальцы крепче сомкнулись вокруг её талии. От близости кружилась голова, мысли путались, и Саша перестал пытаться разобраться в том, что с ним происходит. Он крепче притянул Ясмину к себе. Почувствовав её тепло совсем рядом, Саша на мгновение закрыл глаза. Он снова поцеловал её — теперь медленнее и увереннее. Пытаясь перевести дыхание, он чуть отстранился, прижавшись лбом к её лбу. Через несколько секунд Саша снова потянулся к её губам.
Я отвернулся и больше не стал смотреть. Мне было неловко оставаться свидетелем того, что происходило между ними. Я сделал несколько шагов в сторону, давая им возможность остаться вдвоём. За моей спиной ещё какое-то время слышались приглушённые голоса, потом всё стихло. Что произошло дальше, я не видел и не хотел знать. Я просто оставил их вдвоём в этой комнате, среди фотографий, медалей и воспоминаний, которые в этот вечер впервые стали общими для них двоих.
***
Когда всё закончилось, они так и остались лежать на ковре, не торопясь подниматься. В комнате постепенно стихло движение, только иногда слышался шорох одежды да приглушённый смех. А я, сидя в кресле-качалке с закрытыми глазами, слушал их тихую беседу. Простые разговоры о том, о чём обычно не рассказывают взрослым. Что ни говори, а они всё же ещё совсем дети. Со своими первыми победами, обидами, страхами и той серьёзностью, с какой в их возрасте переживается каждая мелочь.
Саша рассказывал о том, как однажды решил всерьёз заняться спортом, как получил первую травму, как впервые влюбился в Диану. Говорил неторопливо, иногда замолкая, словно сам заново прокручивал в памяти те события. Он признался, что долго наблюдал за ней со стороны. Старался делать это незаметно, но Диана почти сразу всё заметила. По его словам, она тогда казалась ему какой-то совершенно особенной — неприступной, далёкой и возвышенной. Он видел её издали и никак не мог решиться подойти. Ему казалось, что рядом с такой девочкой он непременно скажет что-нибудь не то или выставит себя глупцом. Они общались в перерывах между тренировками, но Саша никак не мог признаться в своих чувствах. Но однажды на сборах устроили дискотеку. Вечером в зале приглушили свет, заиграла музыка, и все постепенно разошлись кто куда. Кто-то танцевал, кто-то стоял у стены, переговариваясь и смеясь. Диана тоже была там. И именно в тот вечер Саша наконец решился. Он подошёл к ней и пригласил на танец. Он, наверное, ожидал чего угодно — отказа, насмешки, хотя бы удивлённого взгляда. Но, как ни странно, Диана отнеслась к его приглашению очень легко; просто взяла его за руку и пошла танцевать. Саша рассказывал об этом с лёгкой улыбкой, будто до сих пор не мог поверить, что тогда всё действительно произошло именно так. И в тот же вечер он решился её поцеловать. По его словам, всё случилось неожиданно даже для него самого. Он наклонился к ней, коснулся губами её губ — и Диана так растерялась, что едва не лишилась чувств. Саша тихо рассмеялся, вспоминая это, а я, не открывая глаз, невольно улыбнулся. Слушать их было странно и немного трогательно. Они говорили о своей первой любви с такой серьёзностью, будто речь шла о чём-то взрослом и уже давно прожитом, хотя на самом деле всё это у них только начиналось.
— Она вся как ангел. Трепетная, милая. Мне всегда хотелось её защищать, — тихо журчал в темноте голос Саши. — Диана… Она не такая, как другие девушки. Наивная, смешная. Я рядом с ней боюсь сделать что-нибудь такое, что может её ранить.
— А разве не все девушки такие? — спросила Ясмина. — Мне кажется, все девушки именно такие: наивные и слабые, как Диана. Для них важны сплетни, чувства, эмоции. На их фоне я всегда ощущала себя другой.
— Ты и вправду другая. Признаться, меня с самого начала к тебе тянуло. Не знаю почему. Ты какая-то… будто совсем взрослая. Загадочная. Помнишь наш разговор в спортзале? Я ведь тогда специально тебе нагрубил, потому что не знал, как ещё можно привлечь твоё внимание. Может быть, если бы мне было всё равно, я бы вообще не стал с тобой разговаривать. Я тогда много всего неприятного тебе наговорил.
— Меня ты не боишься обидеть?
— Нет, не боюсь. Ты не похожа на тех девчонок, которые чуть что — сразу обижаются.
— То есть таких, как Диана?
Саша ненадолго замолчал.
— Диана… Знаешь, она ведь умрёт, если узнает всё.
В его голосе промелькнули жалость, стыд. Я даже почувствовал его леденящий страх в этой короткой паузе, повисшей между словами.
— Не умрёт. От такого не умирают, — буднично ответила Ясмина.
Саша резко поднял голову и посмотрел на неё.
— Что ты имеешь в виду?
Я открыл глаза. Что она имеет в виду? Почему сказала это так спокойно? Прозвучало так, будто Ясмина и впрямь решила рассказать Диане всё, что произошло между ними. Но прежде чем она успела ответить, в прихожей раздались чьи-то тяжёлые шаги. Я замер и прислушался. Шаги приближались.
— Папа вернулся, — тяжело вздохнула Ясмина. — Сейчас будет орать, есть ли кто дома живой.
— Тут что, все умерли?! — тут же раздался из прихожей голос Васима, подтверждая ее слова. — Ах, нет. Забыл. Меня же все кинули.
В его голосе уже слышалось раздражение. Он говорил громко, нарочито сердито, так, будто весь дом был обязан немедленно откликнуться на его появление.
Ясмина на секунду замерла, прислушиваясь к шагам отца.
— Саша, тебе лучше сейчас уйти, — так же спокойно сказала она.
Саша ничего не ответил. Он быстро поднялся с кровати и начал одеваться, стараясь не производить лишнего шума. Только что он чувствовал себя здесь почти своим, а теперь вдруг снова оказался посторонним; человеком, которому нужно исчезнуть прежде, чем его заметят. Он натянул футболку, застегнул брюки и, уже обуваясь, на мгновение посмотрел на Ясмину. Она стояла посреди комнаты совершенно спокойно, будто ничего особенного не происходило и его уход был самым обычным делом.
— Давай, — тихо сказала она, заметив его взгляд.
Саша кивнул и подошел к окну. Осторожно отодвинул занавеску, и прислушался. Из коридора доносился голос Васима — теперь он что-то недовольно бурчал, открывая и закрывая двери. В доме становилось шумно. Саша забрался на подоконник и уже одной ногой оказался снаружи, когда Ясмина подошла ближе.
— Осторожнее, — сказала она совсем тихо.
— Все нормально.
Он спрыгнул во двор, бесшумно приземлился на землю и поднял голову. Ясмина все еще стояла у окна. Несколько секунд они смотрели друг на друга, пока она наконец не отступила вглубь комнаты и не задернула занавеску. Саша быстро пересек двор, легко перемахнул через ограду и пошел домой пешком. Ночная улица встретила его тишиной, совсем не похожей на ту, что осталась за спиной. Он несколько раз обернулся, сам не понимая зачем, но окно Ясмины уже исчезло за темнотой.
А в доме тем временем Васим наконец-то добрался до кухни. Ясмина вышла ему навстречу, поздоровалась и спокойно ответила на несколько его раздраженных вопросов. По голосу отца было понятно, что он устал и зол, но она не спорила с ним и ничего не объясняла. Выслушав его тираду о том, какая она неблагодарная дочь, Ясмина так же молча вернулась в спальню и прикрыла за собой дверь.
Оставшись одна, она несколько секунд стояла посреди комнаты, пристально глядя на мягкий ковер, где совсем недавно все произошло. Потом медленно опустилась на кровать и посмотрела на закрытое окно. За стеклом уже никого не было. Ночь эта была длинной даже для меня. До самого утра я сидел рядом с Ясминой. Я впервые видел ее такой. После всего случившегося она вдруг стала выглядеть совсем по-другому. В ней словно что-то исчезло — та дерзость, та упрямая бравада, за которой я привык видеть ее почти всегда. Она вмиг превратилась в женщину, а все, что еще оставалось в ней от подростка, будто потеряло свой прежний блеск.
Желтый свет ночника мягко ложился на ее холодное, неподвижное лицо. Она не двигалась, только иногда отводила взгляд к окну, за которым давно уже растворился Саша. Что-то в ней переменилось. Или, может быть, переменилось мое отношение к ней. Еще тогда, после окончания последних сборов Ясмина стала совсем другой. Тогда мне казалось, что я наконец начал ее понимать, но теперь я уже не был в этом уверен. Неужели за ее надломленной гордыней действительно может прятаться добрая и честная девушка? Все это время, пока они общались с Сашей, я ждал, что вот-вот прозвучит очередная ложь, что она что-нибудь скроет, исказит, перевернет так, как будет выгодно ей. Но все, что она ему говорила, звучало честно. И от этого мне становилось еще сложнее понять ее. Может быть, за всей этой холодностью она действительно просто боялась показать себя настоящую? Может быть, Саша каким-то образом сумел увидеть в ней то, чего не замечал никто другой? А может быть, она действительно влюбилась в него — настолько, что впервые перестала играть привычную роль и просто говорила ему правду? И если всё, что только что произошло в этой спальне, действительно было не наигранностью, если за её словами и поступками стояло настоящее чувство, то что же теперь ждёт Ясмину дальше?
Так мы просидели с ней до самого утра. Под утро Ясмина уснула, а я так и сидел рядом, думая о том, почему и как я связан именно с этой девушкой.
На следующий день перед занятиями Диана, как всегда окруженная подружками, вышла из уборной. Теперь у нее в разы прибавилось подруг и подхалимов. Я как будто бы уже знал, что будет происходить дальше. Но мне упорно хотелось верить в то, что Ясмина не способна подлость такого масштаба. Удивительно, но я хочу, чтобы Ясмина оказалась все же хорошим человеком. Наивный я, раз верю в это.
— Диана, поговорить надо, — сказала Ясмина, подойдя к ней.
— Идите, я вас догоню, — обратилась Диана к подружкам.
Они снова вошли в пустую уборную.
— Что такое? — спросила Диана.
— Я скажу очень коротко, ведь у нас через десять минут начнется тренировка. Вчера вечером я и Саша были вместе. Мы с ним переспали. У него это, как и у меня, было в первый раз. Он влюблен в меня. Ты для него ангел, но страсть он испытывает ко мне. Он даже в спорте поддерживать тебя стал после того, как я ему нагрубила и отвергла. Если не веришь, вспомни сама, с какого момента он стал тебя настраивать на победу. Ведь это случилось после новогодних каникул? Как раз тогда я его и отшила. Он рассказал мне вчера, как вы познакомились. Как он пригласил тебя на танец на сборах, а потом в тот же вечер вы поцеловались. Он мне много еще что рассказывал. А с тобой он не так откровенен? Не отвечай. Знаю, что нет. Я у него была первой. Я, а не ты. И сколько бы у него ни было девушек после меня, он будет помнить именно свой первый раз со мной. Он будет это помнить еще и потому, что ему было хорошо. Он сам так сказал. Теперь все справедливо, тебе не кажется? Ты едешь на соревнования, а я заполучила твоего парня. Все честно. Ты отвоевала, и я отвоевала.
Ясмина говорила неспешно. Голос ее звучал ровно, и всё же последняя её фраза прозвучала так, будто оборвалась на полуслове. В раздевалке повисла тишина.
Несколько минут Ясмина пристально смотрела на Диану. Взгляд оставался холодным, неподвижным. Казалось, она убрала куда-то глубоко внутрь всё, что могла сейчас чувствовать, и оставила на лице только спокойствие. Диана стояла напротив неё, заметно побледнев. Губы мгновенно пересохли. Она хотела что-то сказать, но так и не произнесла ни слова. На лице Ясмины не было ни злости, ни торжества, ни даже привычной для неё резкости. Она выглядела так, словно только что сообщила нечто совершенно обыденное — то, что давно хотела сказать и теперь просто сказала. От этого равнодушия становилось даже страшно. Диана едва заметно пошатнулась. Ясмина никак не отреагировала. Она продолжала смотреть на неё ещё несколько секунд, не отводя взгляда. Тишину время от времени прорезали приглушённые голоса девочек в коридоре. До начала тренировки оставались считаные минуты. Ясмина перевела взгляд на настенные часы, затем снова посмотрела на Диану. Она несколько раз быстро сглотнула и сжала губы. Взгляд на мгновение метнулся к двери, но тут же вернулся к Ясмине.
— Нам пора, — спокойно сказала Ясмина. — Ты не задерживайся. Теперь на тебе большая ответственность. Ты ведь будешь представлять наш регион. Найди в себе силы держаться на ногах и правильно приземлиться.
После этих слов Ясмина ещё несколько секунд смотрела на Диану, затем неспешно развернулась, открыла дверь и вышла из раздевалки. Диана осталась стоять на месте. На этот раз я не пошёл за Ясминой, хотя должен был. Я остался с Дианой и с болью смотрел, как она разразилась горьким, безудержным рыданием. Разбитая, растоптанная, она опустилась на холодный пол, легла на бок и свернулась калачиком, словно маленький беззащитный зародыш. Бедняжка дрожала, захлёбывалась слезами, судорожно втягивала воздух, никак не в силах успокоиться. Даже я ощутил, как сильно изнывало её раненое сердце. Я опустился рядом с Дианой и осторожно коснулся её плеча. Но нет — я не почувствовал этого прикосновения, ровно как и она. Я мог только смотреть на неё и мучительно осознавать собственное бессилие. Даже при всём моём желании я не мог её утешить, не мог сказать ни единого слова, которое она услышала бы, не мог хотя бы немного облегчить её боль. А вместе с состраданием во мне всё сильнее разгорались негодование и ярость на Ясмину. Как человек может быть таким жестоким и подлым? Неужели она действительно сделала всё это намеренно, чтобы отомстить Диане? Неужели ей и вправду доставляет удовольствие видеть, как другому человеку плохо? Я не хотел в это верить, но то, что только что произошло, не оставляло во мне ничего, кроме злости.
Содрогаясь от рыданий, Диана вдруг забилась под лавочку, словно хотела спрятаться от всего окружающего мира. Её худое, хрупкое тело почти сразу скрылось в тени, и наружу остались видны лишь ноги. В ту же секунду передо мной возник ангел. Я сразу догадался, кто это. Хранитель Дианы.
— Иди, — приказал он мне. — Это моя работа. Тебе вмешиваться нельзя.
Я вышел за дверь и ещё добрых полчаса простоял в коридоре. Потом появилась Диана. Она вышла молча, а за ней всё ещё тянулся едва уловимый, постепенно исчезающий шлейф присутствия её хранителя.
Вам, наверное, интересно, как прошла в тот день тренировка? Мне и сейчас тяжело об этом говорить. После всего услышанного Диана словно потеряла способность сосредоточиться на том, что раньше делала почти не задумываясь. Она постоянно роняла предметы, заступала за линию поля, сбивалась в самых простых упражнениях. Движения, которые были доведены до автоматизма бесконечными повторениями, вдруг перестали ей подчиняться. Она знала, что должна делать, помнила каждый элемент, но тело будто не успевало за её мыслями. То лента выскальзывала из пальцев, то она теряла равновесие, то начинала движение на долю секунды раньше или позже.
Нина Степановна в тот день почему-то не стала её ругать. Возможно, заметила, что дело не в усталости и не в обычной рассеянности. Диана была сама не своя. Она стояла на площадке, смотрела перед собой, но казалось, что мыслями находится совсем в другом месте. На следующий день всё повторилось. Потом ещё раз. День за днём Диана становилась всё замкнутее. Она почти не ела, плохо спала, всё чаще старалась остаться одна. Если раньше она могла часами разговаривать с девочками после тренировки, то теперь первой уходила из зала, избегала вопросов и отворачивалась, когда кто-нибудь пытался заговорить с ней. Никому она так и не рассказала, что с ней происходит. Саша был прав, когда говорил, что для Дианы существуют вещи поважнее этой гимнастики. Теперь я особенно хорошо понимал, насколько сильно он был ей нужен. В тот момент он, наверное, был единственным человеком, кем она на самом деле дорожила. Конечно же, после всего случившегося Диана всё рассказала Саше. А потом попросила - даже потребовала, - чтобы он больше к ней не приближался.
Еще через неделю Диана совсем перестала появляться в зале, ссылаясь на недомогание. До поездки оставалась всего неделя. Ждать дольше уже никто не мог: команде нужно было готовиться. После непродолжительного совещания Диану сняли с состава. Её заменили. И вы уже знаете кем.
***
Перед отъездом Ясмины Саша со всех ног мчался в аэропорт. Он бежал, не разбирая дороги, уже не чувствуя ни ног, ни сбившегося дыхания. Когда Саша наконец увидел ее, Ясмина вместе с Ниной Степановной стояла в очереди на паспортный контроль.
— Я быстро, — бросила Ясмина Нине Степановне, заметив Сашу.
Она вышла из очереди ему навстречу. Ни удивления, ни растерянности на ее лице не было. Только едва заметная усмешка, словно она именно этого и ждала. Саша остановился перед ней, пытаясь отдышаться. Грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось после бега.
— Как ты могла? — с трудом выговорил он. — Ты специально всё это устроила?
Ясмина молча смотрела на него.
— Ты готова на всё, чтобы получить свое, — продолжил Саша, чувствуя, как внутри поднимается новая волна ярости. — Даже если ради этого придется растоптать другого человека. Скажи мне, ты человек или машина?
Ясмина чуть прищурилась. Она продолжала молчать, давая Саше возможность высказаться. Она прекрасно понимала, что другой возможности сказать ей всё, что он о ней думает, у него больше не будет. Саша тем временем продолжал:
— Ты сказала Диане, что я буду всегда помнить тебя. Так вот, запомни сама: у меня к тебе ничего, кроме отвращения, нет.
На мгновение между ними повисла тишина.
Ясмина чуть заметно повела бровью.
— Но помнить ты меня все равно будешь, — сказала она.
Саша сжал челюсти.
— Успокойся. Мне не нужен ни ты, ни твоя Диана, — продолжила Ясмина. — Я просто взяла то, что мне причитается. Идите и будьте счастливы.
— Ты больная на всю голову…
— Не старайся, — спокойно перебила она. — Ты меня все равно не заденешь.
Она говорила с таким безразличием, что Саша едва удерживал себя, чтобы не набросится на нее с кулаками. Она получила то, чего хотела, и теперь могла спокойно уехать, тогда как Диане придется жить с последствиями ее поступка.
— Я еду на Кубок мира, — сказала Ясмина. — И на чемпионат поеду. Я буду представлять нашу страну. Я принесу России медаль и славу.
Она вздохнула и осмотрелась по сторонам.
— В большом спорте нет места таким, как ты и Диана, — уверенно произнесла Ясмина. — А такие, как я, приносят стране уважение и почёт. Я сильная. Что бы со мной ни произошло, я всегда поднимусь и пойду дальше. И то, что сейчас здесь я, а не твоя Диана, — вполне справедливо.
Саша смотрел на нее и не находил слов. Ему хотелось сказать еще многое — столько, что одного разговора было бы недостаточно. Все его слова сейчас звучали бы смешно.
— Так, всё. Мне пора, — поспешно сказала Ясмина. — Возвращайся и успокой Диану. Можешь даже сказать, что я всё это выдумала. Ну или что-нибудь другое скажи. Соври, что ли. Хотя… — Ясмина смерила бледное лицо Саши сочувствующим взглядом. — Ты, наверное, не сможешь. Вы ведь с Дианой такие честные.
В её голосе прозвучала едва уловимая насмешка, и Саша почувствовал, как внутри снова поднимается злость. Ему хотелось ответить, поставить её на место, задеть ее, вывести из равновесия. Сделать все что угодно, лишь бы не видеть эту уверенность в ее глазах.
Ясмина не стала дожидаться его реакции. Она кинула ему на прощание свою дежурную улыбку и повернулась к нему спиной. Саша остался стоять на месте, глядя, как она возвращается в очередь. Я поспешил отвернуться от Саши и последовал за Ясминой. Слишком тяжело мне было наблюдать за тем, как голова подростка закипала от безысходности. Он лихорадочно пытался найти хоть какое-то объяснение случившемуся, но его не было.
Я как тень последовал за Ясминой. Мы вместе прошли регистрацию, затем сели в автобус, а потом в небольшой самолет до Москвы. Для Ясмины это был далеко не первый перелет. Она привычно пристегнулась, откинула голову на кресло и плотно сомкнула веки. Я стоял рядом, когда самолет тронулся с места. Глядя на ее закрытые веки, на милые пружинки коротких волос над лбом, которые так любил Васим, я думал о том, рождаются ли люди злыми или становятся такими в течение жизни. Я пытался вспомнить, на каком из тех отрезков ее жизни, которые мне довелось увидеть, была допущена грубая ошибка. В какой момент в этом хорошеньком личике укоренилось такое безумное зло? Может быть, ее кто-то проклял? Может быть, с ней произошло что-то, чего я не знаю? Самолет тем временем набирал скорость. Подо мной задрожал пол, послышался неприятный свист. И вдруг я ощутил, как в одну секунду подо мной перестала существовать твердая опора. Меня словно приплющило к полу. И внезапно я услышал, как забилось мое сердце...
Вы можете надо мной посмеяться. Откуда мне, духу без плоти и крови, вообще ощущать сердце? Но это было именно так. Я слышал, как оно бьется. Оно билось в груди, в висках, в руках, в ногах. Поначалу я решил, что совсем спятил. Потом подумал, что это всего лишь галлюцинация. Но шли секунды, минуты, а сердцебиение не прекращалось. Тогда я решил, что всё это происходит потому, что мы поднялись в воздух. Ведь это мой первый полет. Кто знает, может быть души умерших могут чувствовать себя живыми, если оторваться от земли. Я не мог понять что со мной происходит. И рядом не оказалось никого, кто мог бы мне это объяснить.
Через полтора часа самолет совершил посадку в аэропорту Шереметьево. Колеса скрипнули, и подо мной снова задрожал пол. Люди громко зааплодировали. Мы мчались по твердой полосе, но ни шум колес, ни хлопки не могли заглушить то, что звучало внутри меня. Мое сердце продолжало биться — ровно, быстро, настойчиво.
Хоть бы кто-нибудь объяснил мне, что происходит. Но никто из живых меня не видел. А из мертвых или ангелов никто так и не появился.
Дальше всё было как в тумане. По крайней мере, для меня. Из Москвы мы вылетели в Софию. Я снова был внутри самолета, рядом с Ясминой, когда эта огромная махина заскользила по воздуху, как лодка по морской глади. Я всё так же слышал биение своего сердца. Может быть, вам, людям, которые ощущают его каждый день, этого не понять. Для вас это настолько привычно, что вы даже не замечаете. А мне было радостно. Я чувствовал себя живым.
В Болгарии, когда я сходил с трапа, я уже слышал, как горячая кровь гудит в моих конечностях. Я есть. Я живу. Я часть этого мира. Мира людей. Я не мог объяснить, что со мной происходит, но чувствовал, как жизнь медленно пробивается во мне. Как она расходится по моим венам, которых я даже не мог видеть. И впервые за всё это время мне не хотелось никакого перемещения в другой мир. Мне не нужен был свет в конце туннеля. Не нужен был даже Раф со своими объяснениями. А вдруг он скажет то, чего я совсем не хочу слышать? Вдруг снова начнет настаивать, что я мертв и мне не место среди живых? Или, что еще хуже, именно сейчас решит меня забрать? Нет. Я не хотел покидать этот мир. Мне хотелось остаться.
Я так увлекся, что весь Кубок мира думал только об этом. Всё казалось каким-то неземным. Даже обычная церемония открытия показалась мне настолько величественной, что я на мгновение решил, будто оказался в раю. Играла музыка, ревели трибуны. Открылось это важнейшее событие, за которым наблюдает весь мир. И я — часть этого события, живой человек. Пусть меня никто не видит, пусть никто не знает о моём существовании, но моё сердце бьётся — а значит, я жив.
Соревнования длились три дня. Перед их началом Ясмина, как и все спортсмены, прошла антидопинговый контроль. Ничего запрещённого не обнаружили. За это я даже не переживал. Всё это время я был рядом с Ясминой и видел, насколько тщательно она следит за всем, что ест, пьёт и вообще допускает в свой организм. Она была ответственной и аккуратной спортсменкой. Впереди были самые напряжённые дни, но я почему-то чувствовал себя таким счастливым, что совсем перестал злиться на Ясмину за все её проделки. Более того, я даже начал болеть за неё. Поддерживал её всем своим бьющимся сердцем. Я сам не заметил, в какой момент она стала мне так дорога. Будто стала почти родной. Я переживал за неё, волновался каждый раз, когда видел, как она выходит на ковёр. Сидел рядом, не отходил ни на шаг и следил за каждым её движением. Вы можете себе это представить? Команда из России показала лучшие результаты, и Ясмина внесла в этот триумф немалый вклад. Я так гордился ею. Она, без сомнения, заслуживала этих наград и медалей больше, чем любая другая девушка. Она была влюблена в спорт и отдавалась ему без остатка. Даже если ради этого она была готова пойти на всё, главное было одно: она полностью посвятила себя своему делу. Разве можно осуждать человека только за то, что он настолько предан своему призванию? Я даже всерьёз задумался об извечном вопросе: оправдывает ли цель средства? И, глядя на триумфальные победы Ясмины, я уже почти был готов признать, что да, оправдывает.