Чужие крылья

Наверное, это был третий класс. Мне было очень скучно в школе, просто очень и очень. Казалось, что прекрасный, огромный мир с его тайнами и живыми переживаниями был у меня украден, а другой - пресный, искусственный, бездушный - выдавался микроскопическими порциями, которые требовалось тщательно пережевывать под строгим взглядом учительницы. И я придумала себе цирк. Не как зрелище, а как место, где мои детские усилия воплощались во что-то реальное и непременно прекрасное. В этом цирке я была наездницей: скакала по кругу на лошади, крутила сальто и выполняла еще множество других замысловатых трюков. Свои наблюдения о повадках лошадей записывала в тоненькую ученическую тетрадь. Это была моя тайна, мой параллельный мир, в который я с удовольствием сбегала, как только ослабевало внимание педагога.

Но вот тетрадка с записями была кем-то из одноклассников выкрадена, и повис вопрос: Что это такое?! Пришлось выдумывать какой-то подпольный цирк, который вот-вот должен был открыться в нашем городе, что я посещаю то ли детскую секцию, то ли студию. Не могла же я выложить им правду о своем выдуманном мире! Надо признаться, что в мои объяснения одноклассники едва ли поверили, но проверить детали возможности не было, а потому обсуждения и насмешки - «наездница», понемногу стихли. Вскоре о злополучной тетрадке все забыли. Так мне казалось.

Наступил день, когда нашему классу выделили настоящего педагога по физкультуре, и мы впервые отправились в спортзал. Радость не описать. Перед началом занятий нас выстроили для знакомства в шеренгу. Учитель поинтересовался, кто посещает спортивные секции. Отозвались два или три человека. И вот, когда все формальности закончились и педагог уже сделал вдох для первой команды, из шеренги раздался чей-то голос:
- А у нас есть девочка, которая в цирке занимается!
- Да? - слегка удивился учитель. - И кто это?
Все стали указывать на меня.
- Гимнастика? Акробатика?
Я отрицательно мотала головой.
- Она наездница! - выкрикнул все тот же насмешливый голос из шеренги.
И сразу наступила гробовая тишина. Такая гнетущая, липкая тишина, которую можно отодрать вместе с кожей. С решимостью человека, которому нечего терять, я смотрела в глаза учителю и представляла, как через мгновенье в этом огромном зале с бешеной акустикой будет греметь смех малолетних садистов. Пауза казалась вечной. Вдруг учитель совершенно серьезно и спокойно произнес:
— Замечательно.
И начался наш первый урок физкультуры.

Как и все, я прыгала, бегала, но мысль, что этот прекрасный человек введен мною в заблуждение не давала покоя. После урока, когда все отправились в класс, я подошла к нему и честно призналась, что не занимаюсь ни в каком цирке, что всё это я ... придумала... от тоски. Он серьезно меня выслушал и сначала как-то стандартно заверил, что мой реальный мир очень скоро изменится, появится много, очень много возможностей, только выбирай. Вот дурак, - разочаровано подумала я, - жизнь ведь сейчас, не потом. Угораздило же меня так ошибиться в человеке! И вдруг он встал на колени и тихо признался, что в детстве мечтал летать. Не на самолете, не на аттракционе, не с парашютом, а летать, как птицы, по-настоящему.  Мне надо было что-то ему ответить, но все слова казались не к месту. Да и что сказать? Чужая мечта, даже если она кажется глупой, детсадовской, остается мечтой. Или он смеется надо мной?
- И как? - выдавила я из себя, - полетели?
- Нет, - обреченно улыбнувшись, ответил он, - стал усиленно спортом заниматься. А ты мечтай. Обязательно. Твоя мечта тоже куда-нибудь тебя приведет. 
Мы заговорщески переглянулись, он встал, по-взрослому пожал мне руку и я с легким сердцем понеслась на следующий урок.

Никаких обсуждений цирковой темы больше не возникало, мой хрупкий выдуманный мир устоял. А вскоре жизнь действительно начала меняться: появились новые увлечения, возможность посещать кружки, секции. Учитель перешел на другую работу; мы иногда встречались в городе, так что время от времени я могла любоваться его огромными сильными крыльями, которые с шумом расправлялись за его спиной.

Сколько лет прошло, целая жизнь, а я по-прежнему вспоминаю о нем с детским восхищением и теплотой. Его звали Михаил Георгиевич.