Станция

Дождливый полдень.
Облака, не успев угрожающе повиснуть над землёй, поспешно скрылись за плотной пеленой тумана, словно сами испугались собственной тяжести. Солнце выходило порадовать жителей в последний раз ещё на Рождество — всего на пару коротких часов, оставив после себя лишь бледное воспоминание о свете. Февраль уже принял эстафету зимнего месяца и безраздельно властвовал повсюду, не оставляя ни единого шанса на оттепель. Альпы завалило снегом так, что очертания склонов стали мягкими и безмолвными, у подножья гор сыпалась колкая снежная крупа, а в некоторых районах города ветви деревьев, покрытые льдом, согнувшись под тяжестью, ломались с сухим, почти болезненным треском.
Пронизывающий ветер в центре города пробирался под одежду каждого прохожего, цеплялся за воротники, скользил по запястьям, заставляя ёжиться и ускорять шаг, будто убегая от невидимого преследователя. Люди спешили, не поднимая глаз, укутанные в шарфы, каждый — в своей отдельной зиме.
Недовольные птицы, сбившись в небольшие кучки, насупившись, дремали под крышей железнодорожного вокзала, время от времени лениво перебирая лапами. Даже старик, который обычно сидел у входа на перрон с кипой утренних новостей, сегодня лишь раздражённо фыркнул, стряхнул с газеты редкие капли и, не выдержав сырости, покинул своё привычное место, растворившись в глубине зала.
И только на перроне, с бумажным свёртком в руках, в чёрном пальто, стоял высокий, интеллигентный мужчина. На вид ему было около пятидесяти, но виски уже уверенно приняли пепельный оттенок, придавая его облику благородную усталость времени. Отточенный, ровной линией поднятый воротник пальто слегка защищал шею от промозглой стужи, но не мог скрыть лёгкого напряжения в его осанке.
Ещё вчера он провёл почти три часа в одном из местных магазинов, придирчиво рассматривая ткани, примеряя фасоны, будто выбирал не одежду, а настроение для предстоящей встречи. Утром, перебирая брюки и пуловеры, он поймал себя на мысли, что давно не обновлял базовый гардероб — не потому, что не было повода, а потому что не было желания. Сегодня оно появилось.
Образ завершали кожаные осенние туфли из прошлогодней коллекции, слегка потемневшие от влаги, и часы Patek Philippe, холодным блеском отражающие серое небо. Лёгкая щетина, едва заметная, и парфюм с глубокими нотами табака придавали мужчине особый, почти кинематографический шарм. Он хотел выглядеть безупречно. Хотел понравиться — и это желание было в нём непривычно живым, почти юношеским.
Перед глазами мелькали электрички — одна за другой, с глухим скрежетом, с короткими остановками, с чужими судьбами за запотевшими окнами. Мужчина вдруг вспомнил, что в последний раз он был здесь ровно три года назад, когда провожал друга детства. Тогда перрон казался ему местом расставания. Сегодня — местом начала.
Ещё полчаса.
Тридцать минут — и он встретит её.
Небольшого роста, милую, ухоженную женщину с красивой улыбкой и тёплыми карими глазами. Он почти видел её перед собой: она обязательно будет в шляпе цвета шампань и пальто итальянского кроя. В другом образе он её не знал и, пожалуй, даже не пытался представить — в этом было что-то трогательно постоянное. Хотя, если подумать, она была непредсказуемой — именно этим и притягивала.
Ожидание тянулось мучительно медленно, растягиваясь в тонкую нить, на которой висели секунды. Стрелки часов будто нарочно лениво перебирали циферблат, оттягивая момент встречи. Капли дождя, падая на холодный бетон, собирались в небольшие лужи, в которых рождались и тут же исчезали пузырьки, как короткие мысли.
Холодно. Сыро.
От ступней вверх по телу пробежала дрожь.
Мужчина сделал несколько шагов вдоль перрона, затем остановился. Вдалеке уже нарастал гул приближающейся электрички — сначала едва различимый, затем всё более отчётливый, как сердцебиение. Он вспомнил её категоричный отказ от комфортного автомобиля — «слишком удобно, чтобы чувствовать дорогу», сказала она тогда. И он снова отметил про себя её странную, почти упрямую своеобразность.
Бардо — её любимый цвет. Глубокий, насыщенный, с оттенком вина и тайны.
А ещё она поэт. Писатель. Человек слова.
И это было почти всё, что он о ней знал. Но странным образом этого ему хватало. Хватало, чтобы снова почувствовать себя живым — не просто существующим, а настоящим: счастливым, удачливым, желанным.
Он поймал себя на том, что улыбается.
Вспоминая её взгляд — внимательный, чуть ироничный, словно она всегда видела больше, чем говорила, — он крепче сжал в руках цветы. Бумажный свёрток тихо зашелестел, возвращая его в реальность.
И даже февральская ненастная погода, тяжёлая, холодная и безжалостная, не могла сейчас рассеять его радость. Не могла заглушить волнение, не могла остудить те почти забытые, но такие острые чувства ожидания.
Электричка уже входила на станцию.
Он выпрямился.
Он был уверен —
она его судьба.