Не художник

Чернов забирал картины из Выставочного зала. Выставка закончилась, и заведующая разрешила их забрать.
 Пока он забирал свои работы заведующая выразила озабоченность по поводу Томагавков, что дают Украине. Но Чернов не отозвался. Он давно решил не лезть в политику.
Одна из его картин изображала Москву, район Китай города в момент восхода солнца. Людей на ней изображено было мало, видно, что они только проснулись и шли по улице в утренних лучах. Также в утренних лучах были и высокие дома госучреждений и между ними небольшая старинная церквушка, а на дальнем плане, уже ныне снесенная, гостиница Россия.
Он срисовал этот сюжет с календаря двухтысячного года, посвященного Москве. В том календаре было много сюжетов, то есть замечательных фотографий того времени, то есть их было двенадцать, соответствующих каждая своему месяцу.
Он тогда еще не знал, что небольшая старинная церквушка — это Церковь всех Святых на Кулишках, основанная в честь сражения на Куликовом поле. Тогда он об этом тоже не задумывался. Он, видно, и тогда не хотел вмешиваться в политику, да и вообще ни во что, кроме картин. Ему просто понравилось утро, оттенки на стенах, тени на асфальте, гостиница Россия из стекла и алюминия, и то, как здорово в ней отражалось небо.
Ну, вот потому и нарисовал. И вот теперь приехал забирать.
Да, и там еще была тайна рождающегося дня. Это замечательное ощущение и теперь, вдруг, встревожило его душу.
И вот он снял картину и уложил ее в черный полиэтиленовый пакет.
Повисела – хватит, - с сочувствием подумал Чернов.
На второй картине уже был полдень и была другая московская улица. Но там было побольше людей, верней на исходной фотографии их была мало, но Чернову захотелось вдруг нарисовать их побольше. Пусть они торопятся по своим делам, и игра света и тени в их шевелюрах тоже соответствует радости его замысла. А на заднем плане был храм, то есть Богоявленский Собор, а улица называлась Спартаковской. И картина вновь напоминала Чернову о каком-то возрождении из тьмы в новый день. И ее он тоже стал снимать со стены.
- А где-то далеко в Сибири потерялась семья - отец с тремя детьми от третьего брака, - вроде бы сказала заведующая. Ей наверно хотелось разговорить Чернова.
А он все разглядывал своих человечков, - видимо не хотелось ему убирать их в черный пакет.
- А вы могли бы продавать, - сказала она. - Их надо только делать поменьше и раму получше, и люди возьмут. Да и просто тему подходящую найти. Со стоп кадра, не лениться, прям с компьютера, знаете? Люди возьмут, вот увидите. И надо сейчас попробовать, пока вы еще не на пенсии. А там сложнее с оформлением купли-продажи, с налогами.
- Да нет, третий брак это уже перебор, - пробубнил Чернов, думая о чем-то своем.
- А дома чуть поровнее надо бы рисовать, - не унималась заведующая.
- Да, это мне много раз говорили, - миролюбиво возразил художник. – Да я, знаете, любитель, образования так и не получивший. А на счет Томагавков вы правильно заметили. Там уж какие ровные дома ни рисуй, все равно.
- Но не надо так печально, - приободрила она, - у нас же есть ПВО.
- И Евангелие, - дополнил Чернов.
- Евангелие? А причем тут Евангелие?
- Ну, чтобы, по ошибке, не построить дом на песке, - пробурчал он.
Кстати, на третьей картине изображался футбол на песчаном поле. Там мальчишки и взрослые гоняли мяч. Верней не гоняли, они замерли, ожидая подачи углового. Но вот сейчас футболист в красной майке ударит по мячу и все придет в движение. А пока все в ожидании. Картина изображала воспоминание Чернова, как они на поселковом футбольном поле полные счастья собирались каждый вечер. И не надо было никому напоминать, об уважении к сопернику и партнеру. Потому что вдруг завтра кто-то огорчится и не придет, и радости от игры уже будет меньше.
- А почему вы вдруг посчитали, что третий брак перебор? – спросила заведующая.
- При Царе был один и на всю жизнь, - уныло ответил Чернов и взялся упаковывать третью картину.
- Но дети же должны же быть! А вот, при котором Царе? – спросила она Чернова, как учительница истории.
- Да нет, это я так, - ответил он как ученик, испугавшийся двойки.
И ему пришло воспоминание, как на какой-то давней выставке, в другом Выставочном зале он смотрел экспозицию с одним человеком. Тот был не художник. Тот был просто случайный посетитель, но видно очень любил живопись и посещал выставки. Они как-то, вдруг, разговорились. Они тогда, переходили от одной картины к другой, обсуждали их и разговаривали о жизни. О старых добрых Советских временах. Почему о добрых? Ну, потому что жили в то время, а все плохое забывается, а хорошее остается. Человек уже был на пенсии, а до этого, как он говорил, много поездил по стране, работал на стройках, на заводах, преподавал. И вдруг он сказал, «а вы?»
И Чернов опешил.
- Да я…, да я картины привез на выставку.
- То есть вы – художник?! – удивился человек.
- Да, как сказать, любитель.
- А вы можете их показать?
- Чего их показывать-то, - смутился Чернов, - вон они, у стенки стоят.
Человек подошел к картинам и долго их рассматривал. А потом вдруг преобразился и подошел к Чернову.
«Ну сейчас скажет – Гений» - подумал Чернов. Но тот как-то странно заулыбался, хлопнул его по плечу и перешел на ты:
- Слушай, парень, а ты на Таганке бывал?
Причем здесь Таганка? – подумал Чернов. На картинах были изображены улицы Европы. Потому что тема было про Европу, он их и привез.
- Да причем здесь тема, - понял вопрос Чернова человек. – Ты на Рогожской заставе был? В Старообрядческой слободе? Тебе туда надо.
- Зачем?
- Ты понимаешь, как ты не рисуй, что ты не рисуй, все равно от себя никуда не денешься. Я много повидал, но, может я, конечно, и ошибаюсь. Как тебе объяснить? У них, у старообрядцев, типа, ложка одна, кружка одна, жена одна и на всю жизнь.  Ну, понимаешь?
- Нет.
- Да ты не боись. Это тоже здорово! Эта вера тоже спасительная. Ее в 1971 году признали.
- Не знаю, как на счет кружки и ложки, но на счет жены я согласен, - пробубнил тогда Чернов чуть огорченно.
И он что-то хотел сказать еще, но осекся.
- Говорите, говорите, интересно, - понял его человек.
- Да я хотел лишь про то, что в Евангелии нигде не говорится о многоженстве. Потому что это, итак, понятно, что это грех. Также грех и развод. Он допустим только в одном случае. Я надеюсь, вы помните в каком. И невиновной стороне тогда можно вступать в новый брак.
- Да вы еще и философ, - удивленно сказал человек.
- Да нет, просто иногда читаю Евангелие. И ведь понимаете, к нашему с вами вопросу о старообрядчестве, оно, то есть Евангелие, у всех одинаковое. Как у старообрядцев, так и у новообрядцев, как у протестантов, так и у католиков. И ничего здесь не поделать.
- Хоть у нас и светское государство, - дополнил человек.
- Да, хоть у нас и светское государство.
- А виновная сторона? – спросил человек после небольшой паузы.
- Должна понести наказание, - я думаю. - Все логично. Но вот в чем сложный и типичный, как мне кажется, для нынешнего времени вопрос. Никто не хочет считать себя виновной стороной.
Человек задумался и сказал:
- Знаете, очень интересное замечание. Все очень ценят Достоевского, ну, там муки совести Раскольникова, и все такое прочее, но никто не хочет считать себя виновным. Это вы здорово заметили. Прям в точку, - заулыбался человек.
- Да это ни я.
- И все-таки я бы посоветовал вам сходить на Рогожку.

- А выставлять картины все равно надо, - говорила заведующая. – Ведь пока их смотрят и Вас поминать будут добрым словом.
- Да я-то причем, - снова скромно проговорил Чернов.
Но с тем, что картины должны смотреть люди, он был полностью согласен. Ведь они оживают, когда их смотрит человек. И конечно, ему очень хотелось достать их из полиэтиленовых мешков, и поместить обратно, на стену.
Да и человек оживает, когда видит хорошую живопись! – радостно подумал тогда Чернов и снова осекся. – Вот именно, что хорошую. А мои картины пока еще не того…И выставка закончилась. Он взял мешки и побрел к выходу.
- Времени мало, вы попробуйте, у Вас должно получиться. А потом налоги будут больше, - напутствовала его заведующая, словно хотела приободрить, чтобы еще больше было у того причин для творчества.
Действительно времени мало. Да что мы все про детей, да про налоги? Бетховен оглох, хотя даже и не в пожилом возрасте был. Да, но и глухой написал «Оду к радости». Да, но это был Бетховен. А я даже и не художник еще, - перебирал в голове Чернов мысли.
- Ну, ладно, пошли, наказание мое, - пробурчал себе Чернов под нос и взялся за пакеты.