Вопреки

— Проходите, пожалуйста, садитесь , — моя коллега, оптометрист Александра,  улыбнулась вошедшей паре. 
 
Кабинет диагностики зрения был наполнен теплым мягким светом, льющимся из больших окон. Солнечные зайчики играли на стене прямо рядом с экраном проверки зрения, а воздух пах свежестью и чем-то неуловимо домашним.

Он, пожилой мужчина, лет 80, шагал медленно, но твердо, опираясь на трость. Его супруга несла старую кожаную, потрепанную по краям папку.

— Спасибо, доктор, — сказала она. — Мы уже почти отчаялись... в трех клиниках сказали, что с таким двоением ничего нельзя поделать… 
— Давайте проверим — кивнула оптометрист.

Во всех диагностических картах указан длинный сложный диагноз. Безжалостные медицинские термины выстраивались в безнадежный приговор. 
— Да, изменения необратимые, — как бы слегка извиняясь сказала она, поднимая глаза от бумаг на пациента.

Он улыбнулся — не слабой покорной улыбкой больного и не растерянно-вежливо, а по-настоящему — глазами, в которых светилось что-то  искренне живое.
Начала Александра  как обычно -  с компьютерной диагностики.  

— Смотрите вдаль, на воздушный шарик, — попросила она.   
Аппарат выдал первые данные. Затем — долгая диагностика. Вдаль. Вблизь. Более 10 тестов. 
— Какое изображение чётче: первое или второе?
— Второе... нет, подождите, они всё ещё двоятся, — ответил он, и в его голосе прозвучала усталость. 
 
Специалист сменила линзы. 
— А так? 
— И так двоятся, - голос приятного интеллигентного дедули прозвучал еще тише.  
— Ага, понятно. 

Она не сдавалась и уверенно продолжала свою работу. Взяла в руки поляризационный фильтр и провела еще около 7 дополнительных тестов. Добавила линзы, компенсирующие двоение.  
— А теперь?
Он замер.  
— Доктор... — его голос дрогнул. — Я вижу. Без двоения.
Он повернулся к жене, и его глаза наполнились светом.  
— Дорогая, я вижу тебя. Одну.
Она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались добрые лучики морщинок.  
— Теперь я смогу закончить, — прошептал он, сжимая руку Саши. 
— Закончить? 
— Книгу — пояснила жена. — Он пишет её уже десять лет. «Физика. Теория времени.»
— Мне нужно успеть до Нового года, — добавил он. — Я должен.
— Неврологи говорят...— начала она, но замолчала.  
—Говорят, что время против меня, — закончил он. — «Но я пишу как раз о том, что время — это не стрела. Оно... мозаи;ка.» 

Они уходили, держась за руки. Он бережно нёс футляр  к новым очкам, которые вернули ему возможность писать дальше, а она… она папку, где за сухими строчками диагноза прятались месяцы борьбы.  

— А Вы знаете, почему он держится? — неожиданно  спросила она, оборачиваясь на пороге. — Не потому, что боится уи;ти. А потому, что ему есть что оставить.

***

Дверь закрылась. Мы осталась одни в тишине, но ее слова все еще продолжали звучать в воздухе, как камертон.
 
Жизнь — это не срок, отмеренныи; врачом. Это страницы, которые мы пишем вопреки. Каждая буква — поступь по краю.  
Каждая запятая — передышка. И Пока в нас есть «должен», — время течёт иначе.  
Возможно, он прав. Возможно, оно и вправду — мозаи;ка.
Саша подошла к окну. Два красивых силуэта против утреннего солнца. Он торопился к Новому году.  Но сейчас, в этом свете, казалось — «у него уже всё получилось.»