История 2. Немузыкальная история

«Ненавижу туда ходить», - думала я каждый раз, медленно собирая ноты с пюпитра.;

В тот день я сидела за фортепиано в душном темном кабинете музыкальной школы Чайковского. Справа от меня недовольно развалилась очередная преподаватель по специальности. Не помню сколько к тому времени я сменила педагогов, но их было довольно много. Они сами отказывались заниматься со мной, ведь никто не хотел себе в ученицы бездарную ленивую девочку, которая ничего не делала дома, и безучастно сидела на всех уроках, смиренно играя только одно и то же произведение.

За моей спиной сидела мама. Надо же… Первый раз за год она пришла со мной на занятия музыкой. «И почему именно сегодня, когда я вообще не выучила урок?», - отчаянно восклицала я про себя. «Она, наверное, убьет меня после занятий», - продолжила я в своих мыслях, уставившись на клавиатуру и боясь лишний раз даже пошевелиться в ее сторону.
               
***

Занятия музыкой не всегда давалась мне с трудом. Первые три года я училась с большим удовольствием. Даже ненавистные многими гамы, арпеджио и этюды я играла крайне старательно, просто потому что мне сказали, что для меня в этом есть большая польза, так надо. Воспитывающая меня бабушка строго следила за тем, чтобы я не пропускала ежедневные занятия музыкой, так что дома я играла на фортепиано каждый день.

«Ты уже позанималась музыкой? Нет? А, ну, бы
стро за инструмент!», - командовала она в те дни, когда я немного ленилась. ;
Старинное немецкое пианино черного цвета стояло в просторной светлой гостиной. На его корпусе отчетливо виднелся орнамент в виде изящных виньеток, а некоторые клавиши от времени изменили свой первоначальный цвет. Я тогда так и запомнила: Ира играет ноты на пианино.

Нота «До» - это белая клавиша, рядом с ней по соседству жила «Ре» - слегла желтоватая клавиша с тонкими еле уловимыми коричневыми вкраплениями, ну, и конечно же «Ми» - рыжеволосая бестия, самая яркая клавиша из всех нот первой октавы.
 
В музыкальную школу я ходила на хор, сольфеджио и специальность, сдавала все экзамены на заслуженные «пять» и все только и говорили о том, какая я усердная и способная ученица. Педагог по специальности гордилась моими такими выгодными для нее успехами.

 «Да-да. Это моя ученица», - присваивала она себе очередную звездочку талантливого педагога, когда я безукоризненно сыграла многоголосную полифоническую пьесу на отчётном концерте. Училась я тогда во втором втором, а произведения играла как минимум за четвертый. Чувственно и филигранно.

Учеба действительно давалась мне легко и в удовольствие, а все потому, что у меня был один большой секрет, о котором тогда в музыкальной школе никто и не догадывался…

В моей жизни была она - удивительная Марина Марковна.  Всегда веселая, жизнерадостная, полная сил и энергии она была моим домашним репетитором, источником вдохновения и эталоном. Мне хотелось быть на нее похожей и подражать ей почти во всем. Занимались мы с ней два раза в неделю по одному часу, но эти 120 минут были самым счастливыми для меня.  Именно с ней мне все давалось легко и даже скучные гаммы казались веселым музыкальным приключением.

«А Вы знаете, Марина Марковна, у Ириши вчера неплохо получалось чечетку танцевать», - неожиданно заявила бабушка.

«А, ну, давай, покажи», - скомандовала мой обожаемым репетитор.
Я немного разволновалась, но потом быстро собравшись начала часто подпрыгивать и пытаться отбивать ритм ногами в своих полудырявых тапочках. Носок-пятка, пятка-носок, - попеременно переставляла я то правую, то левую ногу.

«Что-то, по-моему, у меня сегодня не очень получается….», - досадно сказала я про себя и остановилась.

В воздухе повисла неловкая пауза. Я, затаив дыхание, ждала что же она скажет Марина Марковна, а она еще несколько секунд смотрела в пол на мои ноги, а потом как расхохоталась:
«Так, хватит. Садись давай! Заниматься пора!»

Больше всего мне нравилось играть с ней детские джазовые произведения, о которых в моей музыкальной школе тогда никто и не слышал. А еще мы учились подбирать на слух и исполняли всем известные цыганочку, лезгинку, 7:40, и много всего другого.

Марина Марковна была из еврейской семьи. В те годы Германия, стремившись загладить вину за Холокост, создавала все условия для воссоздания еврейской общины в стране. Так, получив поддержку со стороны немецких властей, она иммигрировала в Германию, а я лишилась своей музы и идеала.

***               

Самого первого преподавателя по специальности я сменила еще до моего безнадежного расставания с Мариной Марковной.

«Здесь надо играть связно, ноты залигованы. Я тебе об этом и на прошлом занятии уже говорила», - строго сказала та самая, присваивающая себе звездочки, педагог.

«А Марина Марковна мне сказала нон-легато!», - выпалила я, покраснев от несправедливости и в тот же миг сильно сутулилась, втянув в себя подбородок и уставившись в пол. «О Боже, что же я наделала. Бабушка строго-настрого запретила рассказывать в музыкальной школе о репетиторе. Да и сама Марина Марковна советовала: играй так, как требует учитель в школе. Но это же не честно! Не честно! Что теперь будет?»

«Кто тебе это сказал?», - изумленно переспросила педагог с круглыми глазами и задышала все чаще. 
«Марина Марковна», - тихо прошептала я себе под нос и мне ужасно захотелось сползти со стула вниз под пианино. 
«Ты что это еще с кем-то занимаешься?» - уточнила она, горделиво приподняв голову. Ее шея и лицо покрылись большими красными пятнами, а дыхание участилось настолько, что пришлось расстегнуть две верхние пуговки на шелковой блузе.

На следующее занятие к этому учителю я уже больше не пришла. Бабушка долго разговаривала с ней о чем-то кабинете, но взрослые плотно закрыли дверь, решив не посвящать меня в суть дела.

Педагоги по специальности менялись, а она, учитель сольфеджио, оставалась неизменным персонажем моей мучительной музыкальной жизни. Ее фамилия Воронина. Воронина - причина вечного стыда и душевной боли многих детей. Именно она, всегда облаченная в балахонную одежду черного цвета, внушала в меня страх и ужас. Воронина - предвестник скоропостижной смерти музыки во мне.

Когда мы писали диктант по сольфеджио, я дрожащей рукой выводила штили каждой ноты и медленно на угар, слегка касаясь карандашом, сверху вниз вела тактовую черту.
«Наверное, опять неправильно», - думала я и обреченно смотрела в тетрадь.
«Так, быстрее давайте! Пять минут до конца урока», - выкрикнула Воронина, пристально уставившись именно на меня.

Музыкальную литературу она тоже вела. Задавала читать на дом биографию известных композиторов из старого советского учебника, а на уроке мы слушали созданными ими проведения: вальсы, мазурки и полонезы Ф. Шопена, «Времена Года» А. Вивальди, «Полет шмеля» Римского-Корсакого и, конечно, «Щелкунчик» и «Лебединое Озеро» П.И. Чайковского - я закрывала глаза и с облегчением уносилась в волшебный мир божественной музыки.

***

В тот день, когда мама присутствовала на моем уроке, мы шли домой молча. Она крепко держала меня за руку, а я боялась ее каждой клеточкой своей кожи. Я чувствовала, что сижу на верхушке действующего вулкана, адская лава которого вот-вот начнет извергаться. В предчувствии верной погибели, я понуро брела рядом, опустив голову, рассматривая шнурки на своих ботинках.

«Мамочка, прости меня. Прости, что я не выучила урок,» - внезапно это фраза возникла в моей голове и я унеслась в прекрасные детские фантазии, где живет любовь и надежда. «А что, если она вместо того, чтобы сейчас ругать меня, просто обнимет и скажет: Ничего страшного, не переживай. На этой неделе ты позанимаешься и выучишь урок лучше….» - подумав об этом мне как никогда захотелось утонуть в теплых нежных маминых объятиях и я продолжила мечтать: «Эх, а что если она спросит потом меня? Начнет интересоваться… Нравится ли мне там учиться, например? Уууух, тыыы…  А что если...»

Мой прекрасный иллюзорный мир детских фантазий был сожжен дотла яростным ударом по лицу.  Хлопок был такой силы, что я услышала чудовищный треск, изнутри разрывающий мою голову. За ним последовал леденящий душу звон. Он стал медленно оглушать меня, и некоторые слова доносились уже не так четко:

«Сссскотина…. И за что только деньги за тебя платят! «Сидела позорила меня на уроке! Да что ты вообще мо…»

Все. Больше я уже ничего не слышала. Да мне и не надо было. Я хотела только одного.  Бежать без оглядки далеко-далеко, где нет места боли, страхам и унижениям. Я уже приготовилась сделать это, оставалось только сильно дернуть руку: «Я смогу! Я ведь быстро бегаю. Она не догонит меня!», - мысли молниеносно следовали друг за другом: «А куда я побегу? Куда? Да какая разница!», - и вот моя рука напряглась, превратившись в натянутую струну, чтобы сделать резкий рывок, - «А где я буду жить? Что есть?», - продолжали бушевать мысли, - «Я же умру одна, без дома, без родителей. А если она потом найдет меня? Тогда уж точно убьет…»   

С этой фразой моя зажатая в тиски крепких маминых пальцев рука обмякла и повисла в воздухе. Резкая боль в районе носа и губ сменилась ощущением полного отсутствия части лица. Я даже подняла левую руку и слегка одним пальцем тыкнула в себя: «Нос на месте», - убедилась я. Вернувшись с битвы своих собственных мыслей я заметила, что мы идем по центральной улице, и все прохожие искоса на меня смотрят. 

«Лучше бы меня вообще не было», - искренне захотелось мне раствориться в пространстве от стыда, обиды и разочарования.

Моя рука оставалась зажатой в тиски еще долгие годы. Не решалась выдернуть ее я и на протяжении нескольких лет моего первого неудачного брака. Казалось, что мучительный конфликт будет жить со мной вечно, но наркоманская жажда неодиночества к любви так и не привела. Через четыре года я развелась. Это был мой самый первый раз, когда я разрешила себе: «Так, все. Хватит. Ничего страшного, если ты останешься одна!»

***

Одиночество - это то, что дает возможность сделать для себя нечто важное. Уединение время от времени даже необходимо нам для общения с собой. Люди, осознавшие одиночество, могут жить с собой также легко, как если бы с ними был весь мир, как по-настоящему счастливые дети.