История 3. Не люблю Маму

Недавно мне исполнилось четырнадцать. На кухне за обеденным столом нас было трое: я, мама и бабушка. Мама сидела прямо напротив меня. Исхудавшая до костей с впалыми щеками и провалившимися глазами, она тихо сидела и смотрела в одну точку.

«Хлеб будешь?», - спросила бабушка. Мама еле уловимо кивнула. Говорить она не могла, а ее движения были медленны и заторможены до такой степени, что казалось, она предпринимала нечеловеческие усилия, чтобы поднять руку и протянуть ее к еде. Обе руки так и ходили ходуном. Тремор был такой силы, что ей приходилось долго прицеливаться, прежде чем взять кусок хлеба. Кусать и жевать она не могла. Поднеся кусок пищи ко рту, она пальцем пропихивала его в рот, а затем долго мусолила, причмокивая, чтобы хоть как-то проглотить.


Царила мёртвая тишина. Сначала я разглядывала ее в отчаянных попытках узнать свою мать, но так и не смогла. Я не помню какие мысли были у меня в голове, но я точно помню, что приняла решение:«моей мамы в женщине напротив не было».  

С раннего детства меня воспитывали бабушка и прабабушка. Прабабушку я всегда немного побаивалась. Суровая еврейская женщина с густыми седыми бровями прошла всю блокаду Ленинграда. Маленькая я часто заглядывала в приоткрытую дверь ее комнаты, наполненную густым сигаретным дымом. Помню, как на столе лежал длинный грязноватый мундштук, «наша марка» и колода игральных карт. Иногда по вечерам можно было наблюдать как она, накинув свою любимую вязанную желто-коричневую кофту, раскладывает пасьянс и что-то недовольно бурчит себе под нос.

Бабушку я очень любила, а она безгранично любила меня. Она была архитектором и очень красиво рисовала.  Простая советская женщина все тянула на себе, никогда не ждала ни от кого никакой помощи и делала все, чтобы я в детстве ни в чем не нуждалась. В период перестройки сделать это было особенно сложно.

«Соль на варенье? Бабушка, как ты так ешь?», - весело интересовалась я.
«Мне нравится! Вкусно!» - непринужденно отвечала она. «Хочешь попробовать?»
«Не-еет, я такое точно не буду!», кривила я свой носик.

В те времена она почти целыми днями пила только чай и ела хлеб с маслом и вареньем, посыпая его солью, а мне готовила супчики и пюре с котлетами и экономила на всем.

Со временем я стала замечать, как в доме начали пропадать вещи.
Небесно-голубые настенные тарелки с зимними пейзажами, статуэтки, сервизы, - все нажитое непосильным трудом исчезало просто на глазах.  Мне никто не запрещал говорить об этом, но внутренне я чувствовала какое-то табу. Однажды я не выдержала.

«Бабушка, а где наши дятлы?», - досадно спросила я, - «Куда ты их дела?»
«Ирочка, дятлов пришлось продать. Я сама не хотела».

Две одинаковые статуэтки в виде больших красивых дятлов, сидящих на большой толстой ветке, я любила больше всего. Они выглядели совсем, как живые.

«Зачем ты это сделала? Зачем ты продала их?!», - не унималась я, и даже зло притопнула ножкой, хотя в нашей семье такое поведение ребенка было недопустимо.
На удивление бабушка даже не поругала меня за это. Просто спокойно и грустно повторила: «Так надо было».

*****

Мама жила отдельно от нас. Не могу сейчас ответить на вопрос скучала ли я за ней. Наверное, да, потому что очень радовалась, когда она приходила к нам домой. А случалось это далеко не каждый день. Резкий звонок в дверь квартиры, и я уже неслась из своей комнаты.;

«Ура! Мама пришла! Бабушка, открывай скорее!»
Я не помню, чтобы мама обнимала или целовала меня, когда приходила, но зато я очень хорошо помню, как я с порога бросалась в обнимку с ее бультерьерами.
Да-да, именно с ними. Собаками-убийцами, как тогда считали многие.
«А правда ли у них зубы в два ряда?», - боязливо спрашивали нас на улице прохожие, когда мама брала меня с ними на прогулку.
«А правда, что у них мертвая хватка, после которой они не могут разжать челюсть?», - интересовались другие.

Как правило, мама крайне не любила, чтобы кто-то из незнакомых людей подходил к нам на улице и реагировала на подобные вопросы довольно агрессивно. Но никто не мог и посметь ей что-либо возразить, ведь с нами были они - собаки-убийцы.

Мама разводила бультерьеров. Чандр, рыже-палевый длинномордый пес с маленькими, как тогда часто говорили поросячьими, глазками, был нашим семейным любимцем. Я его обожала, а иногда даже спала с ним нос к носу в своей детской кроватке.;;

***

Странное поведение мамы началось, когда мне было лет десять-одиннадцать. Хотя, может быть, и раньше, но взрослые этого тогда просто не понимали.
В тот день мама была у нас. В дверь раздался звонок, который сильно ее взбудоражил.

«Кто это? Ты кого-то ждешь?», - крайне обеспокоено обратилась она к бабушке.

«Сейчас посмотрим», - спокойно ответила бабушка и подошла к двери. В квартиру вошел Женя, старинный добрый друг мамы. Небольшого роста, коренастый с густой бородой, он всегда был приветлив и добр ко мне.

В ту же самую секунду, как только он вошел, мама резко закричала:

«Зачем ты его пустила?! Пошел вон отсюда!» , - с криками она подлетела к нему и начала пытаться драться, выталкивая его из квартиры.

«На помощь! Он пришел, чтобы убить меня! Помогите!»

Женя из-зо всех сил старался не реагировать на ее крики и не вступал в драку. Наоборот. Несмотря ни на что он пытался образумить ее и все время приговаривал: «Лора, что с тобой? Успокойся. Это же я. Успокойся. Давай поговорим.»

Но чем больше он повторял это дурацкое слово «успокойся», тем было хуже. И вот мама уже отходит от него на пару метров и бьет ногами, отчаянно пытаясь вытолкнуть его из прихожей квартиры.

«Шестерка из КГБ, пошел вон от сюда!», безумно верещала она, «Поддонок, мразь, убирайся!».

Раньше я вообще никогда не видела никаких драк. Сложно описать словами чувства, которые я испытывала, глядя на эту сцену. Внутренне я была уверена, что Женя не вступит в драку и не причинит маме никакого вреда, но я крепко зажмурила глаза и подумала «Уйди скорее, пожалуйста, уйди и не трогай больше ее… ».

Когда Женя, наконец-то, понял, что его визит делает только хуже и ушел, мама еще долго ходила по комнатам и не могла успокоиться, обвиняя бабушку, что она впустила к квартиру бандита.  
                  
О том, что в дверь моей комнаты надо врезать замок, мама говорила все чаще и чаще. Моя комната была большой и просторной. В ней помещалось все - односпальная кровать, комод, в который каждое утро я непременно должна была складывать свою пастель, два небольших платяных шкафа, Туалетный столик с полутораметровым старым зеркалом и мягким темно-зеленым пуфом. Напротив окна, как полагается, стоял громоздкий письменный стол, доставшийся мне по наследству от дедушки, а по бокам от него вплоть до самого потолка возвышавшись полки с книгами, учебниками и десятками томов советских энциклопедий.

«Надо купить замок, чтобы ты могла закрываться», - снова повторила мама.
«Хм.. И зачем мне это?» - думала я. «Бабушка все равно войдет в мою комнату, когда ей надо. И никто меня даже не спросит.»

Но ни спорить, ни вступать с мамой в дискуссии я не привыкла. Во-первых, с самого детства я страшно ее боялась, а во-вторых, высказывать подростку свое мнение было признаком дурного тона. Скажешь, что думаешь и получишь по полной программе:

«Не лезь туда, куда не надо!», или «Еще не доросла, чтобы слово здесь свое вставлять!». Подобные фразы мамы всегда сопровождались мощным испепеляющим ненавистным взглядом, как будто следовало продолжение: «Ну, давай, попробуй… Скажи что-нибудь еще в ответ! Я же тебя сейчас раздавлю, как букашку…»

Именно поэтому мне было гораздо проще отпустить ситуацию - «Будь что будет». К тому же, мне действительно было все равно - закрывается моя комната или нет. Ведь никогда никакой опасности, кроме как от своей мамы, я не чувствовала.

Бабушка же, наоборот, довольно ревностно относилась ко всему, что происходило в ее квартире. А когда мама все-таки купила тот самый злополучный замок и стала самостоятельно врезать его в дверь комнаты, начался страшный скандал. Скандал был такой силы, что бабушка вызвала милицию, а прибывшие на место «преступления» милиционеры мимолетно сканировали мамины расширенные зрачки и недовольно заявили:

 «Женщина, причем здесь мы?! Вы что не видите?»

«Чего не вижу?», - наивно и недоуменно переспросила бабушка, еще больше вытаращив на них свои круглые от возмущения глаза.

;Милиционеры сами взывали бригаду скорую помощи, и маму забрали..
Забрали в психиатрическую больницу.

Помню, как несколько дней спустя, бабушка, рыдая в прихожей, разговаривала с подругой по телефону:

«Мне разрешили повидаться с ней, но через закрытую металическую решетку. Она спокойно спустилась ко мне и слушала все, что я ей говорю, а потом как бросилась. Муся, ты представляешь, она начала душить меня. Душить по-настоящему. Прос-с-сунула руки через решетку и схват-т-тила меня за шею» - горестно всхлипывала она. «И все как сбежались. Муся, они еле отцепили ее руки. Я так испугалась. Я думала… моя дочь задушит меня».

Я встала из-за письменного стола, подошла к двери своей комнаты и крепко закрыла ее, навалившись всем телом, чтобы удостовериться, что никакие звуки и всхлипывания уж точно больше никогда не побеспокоят меня.

;В больнице маме поставили диагноз шизофрения. Не знаю когда она умерла для меня - тогда на кухне, когда я смотрела на нее, только что выписавшуюся из больницы, страшно худую и изменившуюся до неузнаваемости или тогда, когда она спрыгнула с закусившей удела лошади и спокойно прошла мимо маленькой испугавшейся девочки, небрежно бросив ей пару пустых бездушных фраз. А, может, тогда, когда я получила от нее очередную затрещину и мне захотелось бежать куда-то далеко без оглядки?
Ответы на все эти вопросы уже не так важны. Много лет я не общалась с мамой. И если бы мне лет пять назад сказали, что я напишу все эти истории, то я бы ни за что не поверила. Долгие годы потребовались мне на то, чтобы принять ее такой, какая есть. Нет, не любить. А просто принимать: «Ну, у меня вот такая мама», - говорю я про себя, волоча на третий этаж четыре тяжеленных пакета с продуктами и останавливаясь перевести дух почти на каждом лестничном марше. А пока я стою отдыхаю, слышу, как из ее квартиры доносится звонкий лай шести пинчеров - пять девочек и один мальчик. Собак она любит и сегодня.

ЭПИЛОГ. МАМА

Вечерело. Я сидела на кухне и смотрела, как пар от чашки горячего чая растворяется в воздухе. Так же, как когда-то растворялись мои надежды.  
В детстве у меня была тряпичная кукла. Я прятала её под подушку и шептала ей на ночь: «Мамочка, спокойной ночи». Потому что настоящая мама никогда этого не говорила.  

Однажды я разбила вазу. Не специально — просто задела рукой, когда бежала к ней, чтобы показать рисунок. Она не кричала. Она молча взяла куклу и разрезала ножницами на глазах у меня. «Чтобы запомнила». 

Я запомнила.  

В пятнадцать я впервые влюбилась. Он держал меня за руку, и от этого тепла щемило где-то под рёбрами. Я рассказала маме.  

«Ты думаешь, он тебя любит? — Она затянулась сигаретой. — Все они предают. Да и вообще. За что тебя любить то»…. 

На следующий день я разбила зеркало в ванной. Осколок оставил тонкую линию на запястье. Неглубокую. Но шрам остался.  

В двадцать я вышла замуж. Звонила маме раз в месяц. Короткие разговоры: *«мама, Как дела? — Нормально. — Деньги есть? — Нет, подкинь что нибудь».
Однажды ночью она набрала мой номер. Голос в трубке был хриплым: «Ты помнишь, как в детстве боялась темноты?» 

Я замерла. «Помню». 

«А я приходила и выключала свет нарочно. Чтобы ты научилась не бояться». 
Тишина. Потом гудки.  

*** 

4 июня. Её день рождения.  
Я стою у двери подъезда с букетом пионов — она всегда любила их нелепые, взъерошенные лепестки. Звоню.  открывает она очень долго. 

В руках у меня коробка.  Наконец (кажется, что прошла целая вечность), подхожу к квартире. Дверь открывается. Она в старом халате, волосы седые и небрежные. Глаза округляются.  

Я протянула коробку. Мама открыла её без интереса, но пальцы вдруг задрожали, наткнувшись на тряпичную куклу. Та самая. Только теперь — с аккуратным швом. 

— Ты...  
— Зашила, — кивнула я. — Криво, но старалась.  
Она молчит. Берёт куклу, гладит пальцем грубые швы.  Затем она резко отвернулась, поставила коробку на тумбу.
— Чай будешь? — бросила в пространство.  
— Буду.  
Чайник зашипел. Мы обе смотрели, как пар бьёт в потолок.  
— Сахар? — спросила она через пять минут.  
— Не надо.  
Она всё равно положила в мою чашку два куска. Я сделала глоток и сморщилась. 
Мы молчали. Через стол — годы, боль, невысказанное. Но сегодня 4 июня. И пионы пахнут так, будто что-то ещё можно починить