Мама

Вечерело. Я сидела на кухне и смотрела, как пар от чашки горячего чая растворяется в воздухе. Так же, как когда-то растворялись мои надежды. 
В детстве у меня была тряпичная кукла. Я прятала её под подушку и шептала ей на ночь: «Мамочка, спокойной ночи». Потому что настоящая мама никогда этого не говорила. 

Однажды я разбила вазу. Не специально — просто задела рукой, когда бежала к ней, чтобы показать рисунок. Она не кричала. Она молча взяла куклу и разрезала ножницами на глазах у меня. «Чтобы запомнила».

Я запомнила. 

В пятнадцать я впервые влюбилась. Он держал меня за руку, и от этого тепла щемило где-то под рёбрами. Я рассказала маме. 

«Ты думаешь, он тебя любит? — Она затянулась сигаретой. — Все они предают. Да и вообще. За что тебя любить то»….

На следующий день я разбила зеркало в ванной. Осколок оставил тонкую линию на запястье. Неглубокую. Но шрам остался. 

В двадцать я вышла замуж. Звонила маме раз в месяц. Короткие разговоры: *«мама, Как дела? — Нормально. — Деньги есть? — Нет, подкинь что нибудь».
Однажды ночью она набрала мой номер. Голос в трубке был хриплым: «Ты помнишь, как в детстве боялась темноты?»

Я замерла. «Помню».

«А я приходила и выключала свет нарочно. Чтобы ты научилась не бояться».
Тишина. Потом гудки. 

***

4 июня. Её день рождения. 
Я стою у двери подъезда с букетом пионов — она всегда любила их нелепые, взъерошенные лепестки. Звоню.  открывает она очень долго.

В руках у меня коробка.  Наконец (кажется, что прошла целая вечность), подхожу к квартире. Дверь открывается. Она в старом халате, волосы седые и небрежные. Глаза округляются. 

Я протянула коробку. Мама открыла её без интереса, но пальцы вдруг задрожали, наткнувшись на тряпичную куклу. Та самая. Только теперь — с аккуратным швом.

— Ты... 
— Зашила, — кивнула я. — Криво, но старалась. 
Она молчит. Берёт куклу, гладит пальцем грубые швы.  Затем она резко отвернулась, поставила коробку на тумбу.
— Чай будешь? — бросила в пространство. 
— Буду. 
Чайник зашипел. Мы обе смотрели, как пар бьёт в потолок. 
— Сахар? — спросила она через пять минут. 
— Не надо. 
Она всё равно положила в мою чашку два куска. Я сделала глоток и сморщилась.
Мы молчали. Через стол — годы, боль, невысказанное. Но сегодня 4 июня. И пионы пахнут так, будто что-то ещё можно починить.