Изерброк. Глава LхIII

LXIII





Часть пути Мамушка проделал вдоль стены приюта. Дорога шла под уклон. Увидев внизу готический серый с темно-красным Собор Святого Апанасия, сыщик ускорил шаг. Он вздумал заскочить в храм, чтобы повидаться с отцом Урбаном. Однако ему это не удалось. Нет, в храм он вошёл, через главный вход, и даже увидел отца Урбана, читающего проповедь с кафедры, однако подойти к нему у сыщика не получилось. Весь храм – центральный и оба боковых нефа – был заполнен прихожанами. Буквально яблоку негде было упасть, так плотно стояли люди. Мамушка был удивлён – он не ожидал, что, ещё недавно пустой, почти заброшенный храм, до предела будет заполнен прихожанами в обычный будний день.

Здесь были простые небогатые люди, женщины и мужчины разных возрастов. Были также и граждане среднего достатка и в немалом количестве: чиновники, служащие, владельцы лавок. По всей вероятности, в первых рядах стояли и обеспеченные дамы и господа из Центральной Зоны. Зажжены были все канделябры и светильники на колоннах. Отец Урбан выглядел бодро – по всей видимости он перестал злоупотреблять ликёром – розовое его лицо не выглядело одутловатым, глаза сверкали, – на нём было роскошное на вид, серебристо-золотое облачение; на голове – расшитая золотом, митра.

Он спокойно, вдумчиво, глубоким, звучным голосом говорил, и голос отдавался кратким эхом от сводов:

– Что же нам предуготовлено Господом? Осмелимся мы во трепете вопрошать о том? – отец Урбан сделал паузу, внимательно и строго вглядываясь в лица слушателей. – Либо в смирении своём даже глаз не подымем? А что, если завтра грядёт ужасное? Сегодня вам страшно, а завтра будет ещё страшнее. Скажем ли, подобно Иову, принимаем, Господь, испытания твои, что бы ни было. И завтра страшный зверь ворвётся в наши жилища и растерзает наших детей у нас на глазах. И тёплая кровь наших детей брызнет на наши лица. И мы услышим детские вопли отовсюду. И кинемся в пасть чудищу, ибо нестерпимо смотреть на страдания невинных. И чудище перекусит нас пополам, а некоторых оставит, чтобы скитались они, обезумевшие, по городу.

 Тогда ли скажем, очи долу: Господь, принимаем испытания твои? – священник вновь спокойно и внимательно оглядел толпу, словно ожидая ответа. И продолжил: – Да. В смирении мы примем и смерти, и кровь, и вопли, и невыносимые страдания. Только помните, Господь страдает вместе с нами, и между нами. И кровь стекает по его лицу. И мы все, и дети наши, и немощные старики, и я, все мы в этот момент висим вместе со Христом на кресте.

 Вы спросите, как же так, коль Господь всемогущ и Христос – сын его, и мы – дети его, почему же он не снимет нас со креста? Ради чего эти муки? И сколько это будет продолжаться? Вы, видимо, невнимательно читали Писание. И вообще, когда вы в последний раз брали в руки Библию? Ещё вчера этот храм, главный, между прочим, наш христианский дом, был пуст, и вода лилась в тазы сквозь дырявую кровлю. А теперь вы все здесь. Господь милосерден. Вы все должны сегодня же, кто еще этого не сделал, взять в руки Библию и не расставаться с ней более.

Так что же страдания? А я вам скажу, что настоящих страданий ещё и не было… Вы ещё не видели настоящих чудовищ, извергнутых самой геенной. Вы не знали голода, братоубийства, людоедства. Не ведали зловонных язв, которыми покроются ваши тела. Вы будете тлеть в муках, лишаясь конечностей, сочась сукровицей. Всё тело ежесекундно будет словно гореть в огне. Легче ли это, чем повисеть распятым со Христом на кресте? Со Спасителем всё легко. Только бы знать, когда всё это закончится; когда нас снимут с креста, и мы все, радостные, полетим в рай. Я вам скажу, что чем сильнее страдания, тем ближе момент спасения. И, как Иисусу на кресте в самые страшные последние часы, Господь милосердный не даст нам страдать более того, чем нужно. Он разом прекратит все наши муки, накроет нас огненным валом и водяной стеной. И всё. Ждать осталось недолго.

Отец Урбан отпил из серебряного кубка некий напиток, промочил горло и тихо, буднично спросил:

– Но неужели нельзя жить спокойно, без ужасов, без напастей, а потом тихо, мирно отправится в рай? Нельзя. Забыли вы что ли, что все мы от начала рода людского испорчены грехом? И страдания все – это не наказание Господа-учителя нас, нашкодивших, за шалость. Нет. Страдания – это и есть поврежденность наша. Вкусив плод греха и выйдя из Эдема, мы стали подвержены болезням, старости, немощи – мы сделались уязвимы. А что вы думаете, убери от вас этих разбойников и этих чудовищ долговязых, и хищных зверей, и пусть всегда будет голубое небо, и светит солнышко, вы полагаете, дети перестанут болеть, а вы сами перестанете дряхлеть и мучиться суставами и брюхом на старости лет, и подлая печаль, и страх, перестанут вас настигать средь ночи? Нет, ничего никуда не исчезнет. Так что все яростные катастрофы на наши головы – это в принципе в логике вещей нашей повреждённой жизни. И чем страшней, чем безнадёжней, тем лучше – это значит, что развязка близка. А в конце, когда мы испытаем на себе все ужасы поврежденного бытия, нас снимут со креста. В этом наша вера, спаси нас Господи. – Отец Урбан двумя пальцами перекрестил толпу, и каждый из прихожан, склонив голову, перекрестился.

 – И помните, подлинная жизнь в покое, радости и свободе – это не сытость в уютном домике с садом, и хорошая пенсия, умеренно спокойные времена, отсутствие разбойников – не это идеал жизни христианина – всё это: как будто распят ты на кресте, но гвоздочки в твоих ладонях серебряные, гладкие, и перекладинка подбита бархатом, а на голове твоей не терновник, а венок из полевых цветов, повязка на тебе чистая из хлопка… И вообще, погода вокруг благодать, ни холодно, ни жарко.

 Хорошо тебе так висеть, подыхать? Приятно? Тебе даже воды дадут напиться с соком персика и граната, а не уксусом. Но с креста-то тебя не снимут. Христианину в принципе одинаково, что в уютном домике с садом, что на войне под бомбами бинтовать оторванную ногу солдата; он кричит, мечется, и раз – замолк. Умер. Христианин не ропщет. Он всё перенесёт. Он всегда на кресте с Богом своим. До самого последнего часа, когда все вознесутся в чистую обитель, и Христос примет всех в свои объятья. Теперь поговорим о том, как же так произошло и почему, и в чём смысл того, что начальники рода людского приняли на себя и на последующее человечество глубочайший изъян, грех, по которому мы неизбывно страдаем по сю пору.

Мамушка посмотрел на часы, вздохнул и вышел из храма. Он поймал себя на том, что хочет и дальше слушать отца Урбана. Его проповедь захватывает. Не зря он – патриарх Объединённой Церкви Всех Христиан. Но нужно было спешить на встречу с другим влиятельным лицом, с генерал-бургомистром, точнее, в условленное место к определенному часу. Оттуда, предполагал сыщик, его должны забрать и увезти к генерал-бургомистру, местонахождение которого сыщику будет неизвестно до последнего момента.

Условленное место находилось на левом берегу, в общем не так далек от Собора Св. Апанасия, не надо даже будет пересекать Изер. Это место Мамушка хорошо знал и часто там бывал, чтобы выпить в гостиничном баре, – Лосиная площадь – небольшая полукруглая площадь с бронзовым лосём на постаменте в центре. В одном из зданий, обступивших площадь, располагалась гостиница.

В свете дня бронзовый лось выглядел еще более внушительно, чем в сумерках или тёмное время при свете фонарей. На потемневшей бронзе местами выступила зелень. На конце морды между ноздрями светлело пятно – место прикосновения многочисленных рук посетителей площади – они тёрли лосиный нос по какому-то поверью.

Мамушка постоял около лося, выкурил папиросу. Площадь пустовала. В гостиничные двери никто не входил и не выходил.

На отдалённой лавочке сидел и читал газету какой-то господин. Днём это место: четырёхэтажные здания, фонари, скамейки, круглый тёмный камень, которым была замощена вся площадь, – выглядело обыкновенно и не навевало, как вечером или ночью, ничего меланхолического.

Подъехала богатая и вместе с тем неброская карета на каучуковом ходу, запряженная четвёркой вороных. Стены кареты были кремового цвета с коричневыми вставками, дверцы были украшены золотой декоративной рамкой, окошко было занавешено коричневой шторкой. Кучер на козлах в коричневом камзоле и коричневом высоком гнутом цилиндре выглядел несколько старомодно. С ним рядом сидел небольшой человек в сером, он соскочил с козел и отворил перед сыщиком дверцу кареты; выставил руку в серой перчатке в приглашающем жесте и кивнул сыщику. Левая пола расстегнутого сюртука у него топорщилась – сыщик подумал, что там под сюртуком у него, скорее всего, кобура с револьвером – генерал-бургомистр, пусть даже инкогнито, не может разъезжать по городу без охраны.

Мамушка снял шляпу, встал на ступеньку (карета накренилась на мягкой рессоре) и вошёл в тёмное, пахнущее цитрусом и цветами, пространство.

Генерал-бургомистр сидел на атласном в лилиях диванчике. Больше никого в карете не было. Присаживайтесь, господин сыщик, вот сюда, – генерал-бургомистр указал ему на место напротив себя на точно такой же плюшевый, обитый серебристым атласом в бордовых лилиях, диванчик. Сыщик сел, и тут же загорелся фонарик. Шторы были плотно задернуты – генерал-бургомистр ехал в полутьме, но сейчас он зажёг светильник над дверцей по правую руку от себя – он просто потянул за шнурок, в светильнике что-то щёлкнуло, фитиль вспыхнул и осветил убранство королевской кареты и самого генерал-бургомистра. Выглядел он так, как будто собрался в военный поход: без парика, на голове – пятиугольная песочного цвета фуражка, на туловище – однобортный мундир песочного цвета; ниже – того же цвета галифе и черные блестящие сапоги. Всё новенькое, с иголочки, безупречно подогнанное. Без парика и в фуражке генерал-бургомистр выглядел странно: его вытянутое, массивное лицо превратилось в яркий образец так называемой "лошадиной морды", одного из типажей народной классификации. В буклях парика этого не было так заметно. Однако именно такой тип лица, в просторечье – "лошадиная морда", считался главным признаком принадлежности человека к аристократическому роду. В родовитости Леопольда фон Зайчека сомневаться не приходилось. К высокому его, широко разветвленному, родовому дереву открыт свободный доступ в любой государственной библиотеке. Династия генерал-бургомистра тянется от самого Филиппа Мокроволосого.

Карета, плавно качнувшись, двинулась. Мамушка услышал у себя за спиной (он сидел против движения) стук подков о мостовую.

Генерал-бургомистр открыл справа от себя ящичек – он же – раскладной столик, извлёк из него два пузатых бокала на ножках и пузатую приземистую бутылку коньяка, плеснул в бокалы, один протянул сыщику; тут же на столике каким-то образом появилась глубокая тарелка с фруктами: грушами, виноградом и персиками.

– Рад вас видеть, господин Мамушка, – сказал генерал-бургомистр и поднял бокал, приглашая выпить.

– Благодарю. Для меня – большая честь…, – ответил сыщик и сделал глоток душистого коллекционного коньяка.

– Как ваши успехи? – спросил генерал-бургомистр. – Рассказывайте. Я имею в виду, конечно же, наши общие успехи, ибо от вашего дела, мой друг, зависит положение дел в государстве в целом.

Мамушка непреднамеренно выдержал паузу, собираясь с мыслями, положил шляпу на сиденье рядом с собой прямо на подушечку и выдал:

– Я кое-что узнал важное, ваше превосходительство. Я был в болоте и видел…

– Вы ходили в болото? – перебил генерал-бургомистр и наклонил вбок длинное лицо.

– Да. Собственно, я… и захотел с вами встретиться, чтобы рассказать… нечто важное, что мне открылось… в процессе поиска. Это важно для всех нас, для всего государства и даже…

– Говорите. Я вас слушаю. Мы направляемся в одно секретное место, там я кое-что покажу вам, наш новый проект. А пока поговорим.

– Да. Я углубился в болото. И кое-что узнал там. Я увидел…, – Мамушка вдруг понял, что не может подобрать подходящих слов, чтобы внятно, убедительно рассказать генерал-бургомистру о том, о чем собирался рассказать ещё недавно, находясь в "Пеликане" с Пероной. Он планировал убедить генерал-бургомистра в том, что необходимо срочно задействовать все доступные для государства средства, включая имаговещание, чтобы повлиять на настроения масс – увеличить общее совокупное количество позитивных мыслей, и, соответственно, уменьшить объём негативных. Это нужно сделать незамедлительно во избежание конца света.

Генерал-бургомистр заметил затруднения сыщика:

– Что? Что вы увидели? Я вас слушаю, господин Мамушка. Говорите. Вы нашли Надю?

– Надю? Нет. Но я встретил тех, кто знает, где находится Надя. И они знают, кто она такая. Я разговаривал с ними… вот как с вами, ваше превосходительство, – Мамушка, кажется, нашёл верный тон и немного успокоился.

– О ком вы говорите? Вы встретили их в болоте?

– Да.

– Это… те… чёрные похоронщики на затопленном кладбище? Как же их… Секта, – генерал-бургомистр наморщил лоб, приложил к губам бокал, глотнул.

– Наги. Нет. Они только указали дорогу. А тех…, кто всё мне показал, я встретил… на Острове Бездны, – последние слова Мамушка произнёс не без таинственного пафоса, и эффектно замолчал.

– Как? Как вы сказали? На Острове Бездны? Я, кажется, что-то слышал об Острове Бездны. Да-да, и что находится он далеко в болоте, за пределами заброшенного завода. Остров Бездны… Но, господи, как это кстати! И именно сейчас. Это не может быть просто совпадением, господин Мамушка. Вы чуть позже всё поймёте. Рассказывайте, – глаза бургомистра загорелись, он потянулся к ящичку за бутылкой, чтобы восполнить бокалы.

Карета катилась медленно, плавно, иногда останавливались, часто поворачивала влево или вправо. Кучер время от времени посвистывал на лошадей.

– Вы мне сами сказали, ваше превосходительство, что разыскиваемая нами девушка, не просто девушка, а существо высшее. И…

– Да, она – существо божественной природы, – перебил генерал-бургомистр.

– И те, кого я встретил на Острове Бездны, тоже не обычные люди. Они, собственно, не совсем люди.

– А кто же они?

Генерал-бургомистр приоткрыл окошко, выдвинул из дверцы пепельницу и предложил сыщику закурить. Сам он не курил. Мамушка достал папиросу. Генерал-бургомистр взял из отделения пепельницы серебристую коробку со спичками, чиркнул золочёной спичкой, крупный рубин на его среднем пальце сверкнул. Пламя спички было зеленого цвета. Мамушка наклонился, подкурил и, выдыхая дым, продолжил:

– Я думаю, служители. Точнее, хранители Острова Бездны. Простой человек, кем бы он ни был, не может быть хранителем Острова Бездны.

– Полагаю, вы правы, – согласился генерал-бургомистр.

– Они рассказали мне… точнее, показали, что наш мир – в опасности. Надя пытается спасти наш мир. И мы должны ей помочь.

Дальше Мамушка лаконично передал генерал-бургомистру суть идеи спасения, а именно то, что важна каждая мысль, любое душевное движение каждого человека. И по пунктам изложил свой план действий.

Первое. Необходимо взять под полный контроль систему имаговещания. Создать чрезвычайную комиссию, в которую войдут лучшие учёные-алхимики федерации, талантливые писатели, драматурги и сценаристы, а так же имаго-художники. Комиссия в кратчайшие сроки должная разработать новую программу имаговещания, направленную на вызывание у массового зрителя светлых мыслей, добрых чувств и положительных эмоций.

Второе. Нужно сесть за стол переговоров с лидерами всех значимых протестных движений. Необходимо немедленно удовлетворить все их разумные требования. Поднятие минимальной зарплаты, бесплатные больницы для работников, пособия, пенсии, выплаты и отпуска.

– Ну это вы хватили, дорогой Мамушка, – с улыбкой, но твёрдо перебил генерал-бургомистр. – Мы не можем так запросто поднять минимальные зарплаты, начать выплачивать все требуемый пособия, расширить пенсионное обеспечение и многое другое, чего требуют синдикалисты. Вся экономика полетит к чертям.

– А так весь мир полетит к чертям. И очень скоро, – решительно возразил Мамушка.– Ваше превосходительство, выслушайте меня, а решать будете потом. Моя задача донести до высшей власти знание, обладателем которого я стал.

– Хорошо, я вас слушаю. Только поторопитесь. Мы уже подъезжаем.

Мамушка ощутил залетающий в окошко хорошо знакомый запах: угольный дым, калёное железо, мазут.

Тут же послышался знакомый гул, далёкие стуки и паровозные гудки. Сыщик понял, что они въезжают в ПромСектор и, скорее всего, в зону разгрузочно-погрузочного терминала.

– Так вот, необходимо по максимум удовлетворить требования рабочих, чтобы устранить корневые причины недовольства. Нам нужен массовый позитивный отклик рабочих слоёв, а это значит, вторичный позитивный отклик их семей, а это сотни тысяч людей.

Третье. Необходимо спасать наших детей. Для начала необходимо построить сотни новых детских госпиталей и санаториев. Потом при помощи той же чрезвычайной комиссии – здесь в большей степени понадобятся умы учёных-алхимиков – разработать меры по радикальному улучшению состояния атмосферы над Триполи. Понадобится участие всех метрополий и доминионов. Возможно, придётся разработать новые принципы функционирования нашей экономики, а также новые принципы хозяйствования и производства. Нужно создавать и внедрять в производство новые машины. Воздух должен стать чистым. Люди, все люди, а не только кучка избранных, имеют право видеть голубое небо днём и звёзды ночью.

Карета остановилась. Сыщик замолчал.

– Это всё? – спросил генерал-бургомистр.

– Пока всё. Самое главное, нам нужно за короткий промежуток времени сделать так, чтобы подавляющее большинство населения мира начало думать о хорошем, и совершенно избавилось от плохих мыслей. Хотя бы на полгода. Это значит, что всех их нужно, как минимум, сделать счастливыми.

– Вы думаете, это возможно? – спросил генерал-бургомистр, натягивая на руки  серые лайковые перчатки. Он готовился к выходу из кареты и уже извлёк из специального держателя буковую трость.

– Думаю, да, – ответил сыщик.

– Если б всё было так просто, – с грустной улыбкой понимания произнёс генерал-бургомистр. – Боюсь, что удовлетворив все первичные потребности людей, мы не избавим их от злобных мыслей. Я говорю не про всех, но про большинство. Да, мы сделаем их счастливыми максимум на три дня, точнее, не счастливыми, а удовлетворёнными, сытыми и спокойными. По истечении трёх дней ими снова начнет овладевать беспокойство и неудовлетворённость, но уже по другим причинам. Да, о еде, отдыхе, медицине, пенсии, предположим, они перестанут беспокоиться, но… На следующий день два соседа не поделят забор – вот вам злоба. Рассорятся из-за бабы – ненависть, драка. Близкие родственники в одной квартире устроят ссору из-за лучшего куска или тёплого местечка, или просто из-за власти. Или самолюбия. На пятый день после того, как мы всех накормим и обеспечим гарантиями, начнётся среди людей, вернее, не начнётся, а возобновится с новой силой делёжка всего и вся, зависть, ненависть, борьба за самый лучший кусок пирога. Да вы сами знаете, господин Мамушка, что человек по природе своей – злобное коварное животное, хитрое, беспредельно алчное. Вы думаете, если мы дадим им то, что они требуют, они успокоятся? Нет. Они захотят жить во дворцах, пить и есть из серебряной посуды, все они захотят полететь на Бонги. Но ведь, чтобы для всех, это невозможно. А потому снова – зависть, ненависть, недовольство.

Если б вы знали, какого труда нам, правителям, стоит удерживать это дикое, едва усмирённое животное, в узде. По природе своей человек зол. По глубинной природе. Тысячелетиями сущность человека формировалась в суровой борьбе за выживание задолго до того, как он стал человеком в современном понимании. Религия, культура в широком смысле пытаются переломить в человеке этого внутреннего зверя… Но, вообще, иногда задаюсь вопросом, возможно ли это? Вот вроде бы наступил, наконец, благополучный век спокойствия и изобилия, нет больше войн, нет крупных эпидемий, катаклизмов и распада государств. Человек в опрятной одежде, минимально образованный и окультуренный, прогуливается с семейством по бульвару, приветствуя подобных себе встречных. Всё благопристойно и хорошо. Все воспитаны. С молоком матери, со сказками бабушки впитали они в себя правила человеческого общежития. Но вдруг – катаклизм, беда, хаос, государство разрушено, продовольствие на исходе – эти вчерашние добропорядочные граждане внезапно превращаются в свирепых выживающих зверей. Обратно, назад к корням, иначе не выжить. Нет, разумеется, чуть позже начнётся новый виток самоорганизации. Самые сильные станут вожаками стай – так легче выживать. Затем борьба, войны, переговоры, альянсы. Религия, культура… Все культурные наслоения. Век за веком. Человек многослоен. А в сердцевине его до сих пор находится выживающий зверь. Вы и сами обо всём этом знаете, господин Мамушка. А мы вынуждены как-то управлять этим зверем, куда-то направлять его мысли, его агрессию, поощрять альтруизм…

– Вот я об этом и говорю. Альтруизм. Человек состоит не только из зверя в основе. Есть же в нём и светлая сторона, – вставил Мамушка.

– Да, конечно. Доброта, милосердие, отзывчивость – обыкновенно превалируют у слабых… У женщин, у стариков и просто слабых чувствительных мужчин. Слабым это выгодно с точки зрения выживания.

– Но… как же религии? Три великие религии говорят о том…

– Да. Многие века говорят. А человек всё тот же. Но Церковь безусловно полезна. Я думаю, скоро Церковь опять начнёт возрождаться. Однако я со своей стороны не могу полагаться только на Церковь, воспитание, образование и культуру. У меня несколько иные планы. Вы правы, господин Мамушка, наступает непростое, где-то, я бы даже сказал, переломное время. Ситуация в целом опасная. Нужны чрезвычайные меры. Насчет имаговещания – мы консультируемся с триумвиратом, это их вотчина. Картины в экранах уже подбираются с учетом новых реалий. Пока что круглые сутки вещаются правила поведения в чрезвычайных ситуациях, вообще, когда и куда ходить, как себя вести в том или ином случае, и всё необходимое. Есть имаго-картины, специально разработанные для предотвращения паники, для успокоения людей.

 В целом формируется настрой продолжения нормальной жизни на фоне некоторых ограничений и мер предосторожности. Люди должны ходить на работу, в лавки за покупками, в театры и так далее. А все эти участившиеся эксцессы… Мы с ними справимся, без всяких сомнений. Самое главное, у меня есть план по радикальному решению проблемы. Он несколько отличается от вашего, но вы, господин Мамушка, очень надеюсь, нам поможете. Давайте пройдёмся. Я вам кое-что покажу интересное, – генерал-бургомистр в одну руку взял трость, а другой, потянув за ручку, открыл дверцу кареты.

Они вышли на перрон крытой части терминала. Мамушка помнил это место по детству – когда-то он часто приходил сюда, чтобы понаблюдать за погрузкой-разгрузкой поездов. Непосредственно в это место поезда не заходили. Здесь, в стороне от основного терминала, находилась обособленная ветка – она была огорожена и закрыта шлагбаумом возле будки контрольно-пропускного пункта.

Мамушка и генерал-бургомистр прошли через пункт охраны. Три охранника вытянулись перед ними и отдали честь.

В стороне и позади громыхали стыкуемые вагоны и козловые краны.
Сразу после КПП их встретила группа из четырёх человек: это были, как чуть позже узнал сыщик, главный инженер, главный механик, координатор производства и полковник особого отдела собственной охраны генерал-бургомистра.

 Фон Зайчек со всеми обменялся рукопожатиями, не снимая перчатки. Мамушка так же всем пожал руку. Ладони у всех четверых были крепкими, твёрдыми и сухими. Всей компанией они прошлись по бетонной, размеченной жёлтыми полосами, дорожке.

 Главный инженер на ходу докладывал фон Зайчеку о текущем положении дел. Дошли до большого, высотой с 4-х-этажку, цеха. Вошли в цех. Генерал бургомистр, видимо, здесь бывал часто. Его появление не вызвало среди рабочих и специалистов никакого ажиотажа. Каждый был занят своим делом. На высокую комиссию никто не обращал никакого внимания.

Вопреки ожиданиям, в цеху было тихо, чисто, очень светло и свежо. Это был сборочный цех, недавно специально возведённый для особого проекта. И этот проект Мамушка вскоре увидел. Но перед этим генерал-бургомистр сделал для сыщика небольшой доклад о сути своего плана. Главный инженер, главный механик и координатор покинули их, остался только полковник, очень похожий на комиссара Поца, только старше и грузнее. "Вот так будет выглядеть Поц лет через десять", – подумалось Мамушке.

Они остановились в некоем хорошо освещённом закутке около длинного стола, заваленного чертежами. На стене тоже были чертежи, планы и большая топографическая карта.

– Знакомьтесь, полковник Артур Леждей, сыщик Мамушка Бенджамин, – первым делом генерал-бургомистр представил своих компаньонов друг другу. – Господин полковник, в общем говоря, командует всем нашим грандиозным проектом. А господин Мамушка, – генерал-бургомистр обратился к полковнику (усы на полном лице были подкручены и подкрашены в тёмно-рыжий цвет; на тёмных висках белела уже седина – на голове была надета гражданская кепка, на туловище – серый сюртук, напоминающий китель. На ногах – галифе, заправленные в чёрные хромовые сапоги) – А наш Мамушка недавно вернулся оттуда, куда мы собираемся. Можете, доверять ему, как мне, господин полковник.

Полковник сдержанно кивнул сыщику.

– Итак, господа, – генерал-бургомистр зажал трость под мышкой и принялся снимать перчатки. – Наш проект почти воплощён. Ещё немного, мы погрузим его на платформу и доставим к болоту. Рельсы проложены. – Генерал-бургомистр взял в правую руку трость и указал ею на некую точку на карте на стене. – Первым делом, я думаю, нам нужно будет достигнуть вот этого рубежа, – бургомистр обращался преимущественно к полковнику. Тот с пониманием дела качал головой. А Мамушка разглядел на карте часть Изерброка, а именно край Болотного района, и, собственно, само болото до границы коксохимического завода и чуть дальше; по фону болото было бледно-зелёным, но закрашивалось в разных местах коричневыми, синими и бордовыми секторами. Так же вся площадь болота была расчерчена пунктирными линиями, схематичными изображениями чего-то, покрыта значками и буквами. Мамушка увидел на карте изображение затопленной железнодорожной ветки, по которой он с Родей ехал на вагонетке до острова нагов. А возвращался один. Сам остров нагов изображался серым треугольником, основанием примыкающим к голубой ленте реки Изер. Старое южное кладбище обозначалось зеленым квадратом несколькими крестиками – всё кладбище было заштриховано пунктиром – так обозначалась зона подтопления. Хорошо был прорисован коксохимический завод – видны были даже отдельные цеха, часть ограды, кусок железной дороги. Именно на точку перед коксохимическим заводом указывала трость генерал-бургомистра. – Это будет наш испытательный марш в полевых условиях.

Мамушка уже догадался, что генерал-бургомистр организует экспедицию в болото, исследовательскую, и, скорее всего, военизированную. Но вот какова цель этого грандиозного похода?

– Мы двинемся через Старое кладбище? – спросил полковник Леждей. Голос его был не низким, не высоким, и хрипловатым, будто он недавно простудил горло.

– Нет. Я полагаю, мы пройдём по дуге. Вот так, – генерал-бургомистр обозначил тростью кривую линию над картой от условной стартовой точки входа в болото до коксохимического завода в обход острова нагов. Недавно построенная железнодорожная ветка шла из фабричного терминала до входа в болото рядом со старой цыганской дорогой на кладбище – это немного в стороне от места, из которого выдвигались в путь на вагонетке Родя и Мамушка.

– На затопленном заводе мы построим основную базу, – продолжал генерал-бургомистр, – на это уйдёт, я думаю, месяца два. И уже с этой базы наша "Траката" отправится в открытое болото.