Из невозвратной стороны

Совсем не помню свое вселение в здание добротной чухонской архитектуры, что и посейчас находится на улице Пионерской в городе Лахденпохья, – слишком мал был. Но почему-то именно с тех самых пор в памяти твердо закрепилось странное на слух слово «Хелюля»,  из детского приемника   тамошнего меня и перевели в этот приют, правда, в справке архивной Минобразования почему-то было указано «Куркиёкский дошкольный детский дом №8».
                Не так давно, прошло почти полвека, я наконец-то смог посетить Лахденпохью, маленький городок, притиснутый скалами к холодному берегу северной Ладоги. Постоял на крутояре, заросшем сосняком: в мои младенческие годы он был совершенно лыс. Всплыла в памяти «кровавая» история, когда я сталкивал с верха этой горки колесную пару от вагонетки, которая утянула меня за собой. После этого случая на всю жизнь остались шрамы на подбородке и левой брови.
                Память зафиксировала и другие не столь уж значимые события, но особенно запомнился  мне эпизод наказания за лазанье по наружной пожарной лестнице: заперли меня в большой актовом зале, где стоял рояль, – вот где я оторвался в волю! Моего бряцанья по клавишам и самозабвенного громкогласного пения терпели не более пяти минут. Потом уже, при выходе из Олонецкой школы-интерната №10, в выписной характеристике этого заведения так и было записано: «тянется к музыке». К верхнему углу листка характеристики была приклеена фотокарточка. Там я плачущий четырёхлетка. Нас, будущих выпускников приюта, привели в фотоателье и усадили на стулья, расставленные в ряд у стены. Фотограф снимал каждого в отдельности – аппарат перемещался на колесиках вдоль всего ряда. Когда пришла моя очередь позировать, я при виде одноглазого монстра заревел. После этого все остальные ребята тоже пустили слезу.               
 Подошло время, и нас, нескольких ребятишек, переместили под Петрозаводск, в детский дом села Деревянное. В 2019-м году это заведение отметило свой вековой юбилей. В очень голодные послереволюционные времена, во вновь только что отстроенной сельской школе устроили трудовую колонию для детей голодающих семей Онежского (Петровского) завода: руку к этому тогда приложил молодой инспектор, будущий известный поэт Самуил Маршак. Именно в этих стенах началась моя более-менее осознанная жизнь.               
                С самого раннего детства от меня скрывали правду о моем происхождении. Врали умолчанием. Я два раза подавал заявки на розыски родителей: мне изустно отвечали (дурковали!), что ничего не удалось узнать об их судьбе (это когда я находился в Деревянском детском доме). Потом, когда я уже учился в Олонецкой школе-интернате, «обрадовали» вестью, что мама моя давно скончалась, а когда и где – неизвестно). Оберегали мою детскую психику подобной издевкой?               
 Интересная подробность: уже позднее, из рассказов моего троюродного  брата Николая Федоровича, я узнал, что он в юности дружил с директором моего интерната Героем соцтруда  Кузьминым Иваном Петровичем после того времени, как мой дядька, испытав трудности голодного послевоенного времени, бросил архитектурно-строительный техникум, тот самый, который позже я сам окончил.  Дороги друзей разминулись, но они продолжали поддерживать между собой связь – наезжали друг к другу в гости. В один из приездов Ивана Петровича в Нахабино-2 , друзья  излиху пообщались в гараже моего брата, который примыкал к воинской части, и незнамо каким путем оказались на территории этой запретной территории: спасло их только то, что один был при высоких регалиях, а второй работал в «почтовом ящике» – институте имени Карбышева. Продержав их  энное время в комендатуре части, доставили на дежурной машине до самого подъезда дома, где проживал мой брат.               
      Директор был замечательным  человеком, но мне запомнился  один эпизод из моей интернатовской жизни: узнав  о том, что наша мальчишеская компания, катавшаяся на лыжах на дальней окраине города, решила зайти погреться в церковь,  где происходило отпевание какого-то дедушки. На следующий день меня,  единственного из всей компании, по доносу нашей уборщицы, присутствовавшей на отпевании, Иван Петрович вызвал в свой кабинет, где и произвел экзекуцию розгами, связка которых покоилась на книжном шкафу.               
                После окончания Петрозаводского строительного техникума я на целых 33 года застрял в  чудном старинном городке Кинешме, что на Волге, – занимался проектированием жилых и гражданских объектов чужих мне городов и поселков, пока «труба не позвала» на родину. За три года до отъезда потянуло на поэзию. Тогда же моя подруга юности Танюша начала поиски своих и моих  корней, полагая, что такого не может быть, чтобы не осталось каких-нибудь «хвостиков». И очень многое уже успела разузнать.               
                Я всегда считал свою фамилию редкой, по крайней мере, лишь только один раз, еще в детстве,  услышал по радио о сельском мальчике Ване Калинихине, кого-то спасшего на пожаре. И всё. А Танюша за два-три года в архивах  и различных  справочниках отыскала  адреса нескольких  моих  родственников. С петрозаводской дальней родней я почти сразу перезнакомился. У троюродной сестры Клавдии Федоровны даже нашел фотокарточку, дубликат той самой, лахденпохской, на которой мне было четыре года. Точно такое же фото, приклеенное к углу листка характеристики, было выпрошено мною у интернатской секретарши, но та пропала в общежитии техникума вместе с другими бумагами и вещами.               
                Не сразу, но отыскал на двух кладбища (Бесовецком и на Птицефабрике) могилы всех однофамильцев из моей родни, покинувших этот мир. Относительно недавно, при помощи пудожских друзей, обрел родных по отцовой линии  –  двух братьев и сестру. Удивительным  сюрпризом для меня оказалось то, что покойный муж Татьяны приходился мне дальним родственником по линии Пономаревых из Водлозерья. Татьяне удалось разузнать, сначала через запросы в архивы, что моя мама последние годы провела в стенах интерната, где и скончалась. Когда я в конце декабря 2009 года окончательно вернулся в Карелию, первым делом посетил последнее мамино пристанище в день ее рождения 2 января.               
   …Слава Богу, начиная с 2007-го года, на пирамидки начали приколачивать жестяные таблички с именами и датами. В том углу кладбища сейчас почти нельзя установить многочисленные места последнего приюта несчастных: надписи на ленточках уже через год не читаются – быстро линяют,  да и многие пирамидки попадали, а холмики на могилах просели… Мой друг Серега, сокурсник по архитектурной группе, с которым я проживал в  одной комнате общежития все годы ученичества, после службы в армии решил остаться  в  Киеве. На его свадьбу я летал из Иваново в 1978 году. Тогда меня поразил контраст жизни в российских городах и в предолимпийском Киеве. Сергей перевез семью в Карелию – в поселок Падун. Работал сначала в леспромхозе художником, а, окончив Академию  госслужбы, – главой сельского поселения. Потом, уже в Медвежьегорске, поработал и в строительстве, и директором военно-мемориальной компании, и главным редактором газеты, а позже и директором городского Дома культуры. Перед окончательным уходом на пенсию руководил службой охраны при администрации района. Это мой друг отыскал  на городском кладбище Медвежьегорска могилку моей мамы. Тогда же, будучи с Татьяной под Новый год в гостях у друга, я написал и посвятил ему стих «Ёлка в Падуне».
              В начале 21-го века интернет еще только начинал свое шествие по миру – сведения, меня  интересующие,  выцарапывались из его «ячеек» по крупицам.  По моей родовой фамилии – только  общие.  Много интересного узнал о своей  прародине.               
                В интернете были сообщения о создании ООО «Варишпельда», в котором менялись только учредители. По последним  данным фигурировало уже целых четыре, в числе коих является местный  иерей, бывший директор национального парка «Водлозерский». Вот такое странное крестьянское  хозяйство образовалось – с  центром в бывшей деревеньке Варишпельде…               
                В один  из  дней августа 2010-го  года раздался вечерний звонок из Пудожа: моя добрая знакомая ВалМих сообщила, что рано утром из Пудожа рейсом на Куганаволок отправляется  автобус  с  группой школьников-туристов, но заболел один из взрослых сопровождающих – не смог бы я подменить его? Наскоро запихав  всё самое необходимое для похода в рюкзак, успел-таки к  последнему рейсу на Пудож. В конце долгой ночной поездки, еще не доехав до Пудожа, я прикинул,  что к шестичасовому рейсу автобуса на Куганаволок от пудожской автостанции мы заметно  припаздываем, попросил шофера высадить меня у отворотки дороги, ведущей на Водлозеро.  Моросил дождичек, но было не по-августовски тепло. Это был первый день прихода знаменитой осенней жары с ее лесными пожарами…                После томительного ожидания на пустынной трассе наконец-то появился «пазик». Вся «команда» – пятеро семиклассников во главе с их сопровождающей Светланой в полном составе находилась в его салоне. Грунтово-песчаная дорога, петляющая между болотами, через два часа вывела нас к знаку «Водлозерский национальный парк». Из интернета  и по публикациям в различных СМИ я имел некоторое представление о нацпарке, созданном усилиями предприимчивых харьковчан  в  начале мутных 90-ых: о непростых отношениях руководства парка с местным коренным населением.  Конечно же, и о бывшей деревне Варишпельде, откуда тянутся мои корни.  В наше время уже, как бы выморочная деревня, является фактическим центром парка. Именно там разместилась база  местного иерея Олега Червякова.               
 …Автобус  доставил нас в Куганаволок. Солнце неярким диском зависло над горизонтом. Пока  еще чуть заметное марево размывало четкие очертания лесистых островов, не отдававших свои  отражения воде. Гладь озерная была спокойна. На песчаном берегу лежала и грелась на солнце старая лошадка коричневого окраса; по прибрежным валунам, торчавшим из воды, прогуливался кулик. Тишина и покой, нарушаемые только сворой местных собак, – крупных, и на вид достаточно свирепых. Нас, чужаков, они сопровождали до конторы парка, расположенной в здании бывшего гидропорта.               
         Пока руководитель нашей группы оформляла в конторе с работницей парка финансовые условия нашего пребывания в заповеднике,  я налаживал отношения с собачьей стаей. Выделив из  свирепой своры самую дружелюбную сучку, я подманил ее бутербродом и кинул остальным по кусочку. Проблема общения с ними была сразу решена. Стая распалась – разбежалась группками по  своим  деревенским делам. А сучка эта потом долго сопровождала меня повсюду.               
    Катер «Святой Николай» должен был взять нас на борт ближе к полудню. А пока, чтобы убить время, мы прогуливались  недалеко от нового пирса. Лошадка коричневой масти всё также подремывала на песочке, и пускала «шептуны», а наших деток это очень смешило. Мы рвали пучки прибрежной травки у песчаного уреза и скармливали старушке…               
   Наконец-то на горизонте показалось суденышко. С катера, причалившего к пирсу, группа туристов сгружала походный скарб. Вскоре на травянистой площадке, неподалеку от конторы, образовалась внушительная куча из палаток, мешков, моторов и рыболовно-охотничьих снастей. Пока туристы подгоняли машины, чтобы всё это загрузить, я накоротке пообщался с одним из них. Оказалось, что это москвичи, –  приезжали  в парк на неделю. Выложили бешеные деньги за полную  программу пребывания с проживанием в гостевом доме, но последние два  дня в Варишпельде питались только остатками круп и ими же выловленной рыбой, так как не завезли для них продукты (мы в этом сами позже убедились, попав туда чуть позже).               
            Мы еще долго ждали отправки «Святого Николая». Катером управлял шкипер Николай. Час с небольшим мы добирались по воде до Колгострова. На острове, в кельях, не так давно отстроенных, на то время проживало несколько монахов. Бегло осмотрев изнутри Ильинскую церкви с новодельными образами, я не остался там во время богослужения  –  поспешил на погост.  Меня интересовали захоронения. Но могил моих родственников  я так и не нашел, а ведь дед мой Никита и бабушка наверняка должны были быть погребены именно здесь. Узнал от шкипера Николая, что на этом маленьком  погосте  со  временем  хоронили друг на друге до  двух-трех родственников.               
                …На поляне перед Ильинским  погостом  маячила фигура шкипера Николая с металлоискателем в руках. Из любопытства я присоединился к нему. Писк прибора то и дело указывал на наличие  металла в земле. Саперной лопаткой Николай вскрывал дернину и просеивал пальцами комки земли. Так мы нашли четыре монеты досоветского времени, пару современных, обломок латунной чернильницы и бронзовый нательный крестик. Крестик мы отдали матушке Наталье. Николай пояснил мне, что в каждый приезд на остров «занимается археологией» и все найденные раритеты по уговору передал в коллекцию отца Олега, а это более ста нательных крестов.                                Здесь испокон века каждый год собирались жители всех водлозерских деревень:  встречались  родственники, давно не видевшие друг друга и, конечно же, во время больших престольных праздников и совместных обильных возлияний не обходилось без выяснений накопившихся старых обид между кланами озерных соседей. А в Ильин день съезжалось на остров столько лодок со всей округи, что мест для причаливания к берегу острова едва хватало всем.               
                Матушка Наталья привела нашу группу к березе Двенадцать Апостолов – причудливому памятнику природы. Одна из моих любопытных и глазастых подопечных усмотрела-таки спил тринадцатого ствола у корня дерева (мне пришла на память ассоциация с Иудой). В этих  местах наряду со старыми легендами появляются новые (для туристов),  не последняя из них и легенда, связанная с иконкой на сосне-карсикко. Моя троюродная сестра Клавдия, последней покинувшая  Варишпельду в 1959 году, в наших разговорах о тех временах ни о каких легендах не упоминала…               
                В  самой Варишпельде, где наша туристская группа ночевала в палатках, произошло два любопытных события: во-первых, я узнал от сопровождающего нашу группу егеря Алексея Санько, что он родом из Кинешмы и что у него там «есть брат с другой фамилией», с которым я, оказывается, лично был знаком – тот был в чине капитана и служил дознавателем в тамошнем УВД. Во-вторых, после разговора с матушкой Натальей, и уточнения деталей, я здесь же познакомился с Ниной, родственницей по отцовой линии (в нацпарке она стряпала еду для туристов).                …Ровно три года я бодался с чинушами госструктур различного уровня, чтобы получить  ничтожные справки о судьбе моей бедной мамы, и везде слышал только вранье, ссылки на статьи  законов, а  в итоге – откровенное нежелание их мне предоставить, словно это составляет тайну государственного масштаба. Решил я больше не унижаться поклонами.               
      Вспомнилось гоголевское высказывание «Ничего нет сердитее всякого рода департаментов,  полков канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий». Чуток погодя возьмусь за эссе-хронику в лицах, дабы показать мурло современной системы, благо материала по этой теме у меня давно накопилось предостаточно.                Аминь…