Я дойду с вами до середины - вер. 2

                Твори добро во имя зла, верно?
                Ониф из «Обмана»

— Это лес самоубийц,- говорю я. — И правит здесь Дишетрод.

Я не ждал, что меня услышат. Не ждал, что поймут. Эти ребята, парни и девушки, молодые, красивые, полные воли и стремлений, в одночасье оказались здесь. Успели познакомиться те, кто не сделал этого на старте. Разбили лагерь и провели ночь — кому-то даже перепало. Утром их было семеро. Остальные двенадцать стояли снаружи, за чертой. У одного, того, что вчера громче всех смеялся, левый глаз… Кажется, это когда-то называлось словом «вытек». В общем, он выглядит ужасающе. Как будто виноград созрел, но на кисти свисает всего одна ягода. А вот девушка с хвостиком. Вчера она чесала шею, сегодня сдирает с шеи кожу. А кожа отрастает. Я не могу понять, сразу или во время, но какая разница? Утро яркое. Кажется. Зато они, эти за кругом, больше не просили воды. Они сейчас просто смотрят. Особенно тот… Господи (опять это слово!), как же его? А! «Камуфляж. Парень в камуфляжке, который вышел за мой круг и которого тут же разорвали на части. А потом собрало снова. Кстати, у него на колене дырка с кулак. Может, дать ему нитки с иголкой? Интересно, этот парень, хотя уже не парень, а… Так, опять забыл слово. Кажется, там что-то на «м». А теперь я забыл, что хотел подумать, потому что…

— Ты что за хрен?!- кричит блондин-здоровяк и хватает меня за ворот рубашки, которая когда-то давно была белой.- Что за нахрен тут творится?

Я выставляю руки, но не прикасаюсь к здоровяку. Дети. Задвадцатилетние дети, они решили, что это игра. Если это так, то это игра в одни ворота. И ворота эти — мои уши. Неужели нельзя потише! Эти дети создают слишком много звуков. Здоровяк, которого звали Сава, дышал ртом. Я не чувствую, что там, но могу так сказать: Сава дышит своей скорой смертью. Это дыхание, оно напоминает марафонца: добежит — умрёт, остановится — казнят. Девушка с рыжими волосами теребила пуговицу на своей куртке. Вверх-вниз. Или это не куртка? Не важно. Рыжая делала это движение сорок три раза. И я возбудился. Видимо, это и намёк, и наказание. Зачем мне это? Они все никогда не доходят и до половины пути?

Моё выживание вернулось. Я потрогал землю. Да, просто наклонился и поторогал. Земля — такая же. Такая же холодная, идеальная, ровная. Без следов от палаток и крови. Но это здесь. Если Аня упадёт там же, где падает каждый сорок пятый раз, то… Мне мешают думать. И я отклоняюсь. А мне нельзя отклоняться больше, чем дозволено.

— Это лес самоубийц,- повторяю я, а сам закрываю глаза, готовясь принять правый боковой,- и правит здесь Дишетрод. Не выходите за круг.

Щека с левой стороны стала горячей и тяжелой. Кстати, в лесу есть сосновые деревья. Интересно, кто-нибудь это заметил? А у меня нижняя челюсть сместилась вправо с глухим щелчком, который я почувствовал коленями. Или я это придумал, чтобы не было скучно? А что такое скучно? Земля устремилась мне навстречу. Локти мягко стукнулись о землю. Кажется, губа лопнула. Но я не понимаю, это сейчас или из-за того, что в лесу есть берёзы? Кстати, у них очень длинные бруньки. Жаль, зеркал в лесу нет. Но если эта рыжая найдёт, надеюсь, она в него не посмотрится.
Но для драматизма и предсказуемости, которую так любит Дишетрод, будь он проклят (куда больше-то?), я падаю на колени и хватаюсь за подбородок.

Девушки что-то кричат, юноши ходят туда-сюда, а снаружи — одержимые. Я стоял на коленях. На губах — вкус крови, соленый и теплый. Я помнил, что в прошлый раз, в группе номер четыреста двадцать, вкус был таким же, но там была пыль на зубах. А сегодня пыли не было. Я так и не понял, откуда пыль. Должна быть земля. Наверно, Дишетрод чудит, потому что я столько раз всё это проходил, и каждый раз новая группа повторяла действия предшественников с абсолютной точностью. Сомневаюсь, что мне помогают, но я сомневаюсь в себе. Господи (интересно, на каком слова Диштрод отправит меня к нему?), да я в принципе сомневаюсь. И, кажется, моё освобождение состоится примерно никогда. Это хуже, чем предстать перед Дишетродом. Или лучше?

Я не помню, какая по счету это группа. Но я помню, что в семидесяти четырех из них была девушка экзотической красоты. Я не любитель этого. По крайней мере, был таким. Мне ближе нормальность, чтобы это ни значило (что именно, я давно не знаю). В ста двенадцати группах кто-то терял очки. Господи (осторожней с этим возгласом!), как же я ему соболезную и сочувствую! Я же сам такой. Ну, был таким. Сейчас меня видят нормальным, но я могу потрогать свои очки, снять их, посчитать количество трещин на каждой линзе (четыре тысячи девятьсот сорок пять). В этот раз пахнет костром и чьим-то телом. Последнее сводит с ума, но я не могу понять, кто источает этот запах, пока не подойду и не понюхаю каждую девушку, которая ещё здесь и сейчас.

Один из них, бывший парень в камуфляже, уперся лицом в невидимую стенку круга. Его красные глаза были не просто красными. Это был точный цвет спелой земляники. Господи (я всё ещё здесь, значит, не сработало; кажется, в шуме ветра за спиной я слышу смех; ну да, как всегда), я не люблю землянику!

Кто-то хватается за голову, кто-то пинает деревья и воздух, кто-то предлагает хитрый план, кто-то уверяет, что вот-вот их спасут. А я — жду.

Иногда я появляюсь в начале, а иногда — в середине. Конец всегда неизменен. Каждый раз, в начале, находится здоровяк, который с ходу пытается взять контроль над ситуацией силой. Когда я появляюсь в середине, тупые здоровяки обычно мертвы. Точнее, одержимы. Но свято место пусто не бывает, и кто-то посредственный, иногда даже девушка, берёт на себя полномочия лидера. Я не удивляюсь ничему. Так или иначе кто-то из этих жертв непременно пытается накормить меня кулаками или чем потяжелее. Просто так. И я их понимаю: ни с того, ни с сего, появляется кто-то в грязной одежде и начинает что-то говорить про лес или про одержимых. Не иначе спятил, думаю они, либо говорит правду, но первая реакция при любом раскладе — защита.

Я всё ещё жду, даже не шевелюсь. Просто застыл на фоне криков и причитаний.
Иногда она красивая. Иногда — очень. Из тех девушек, которые не понимают своей красоты. Она так или иначе смотрела фильмы и читала книги. Она не обязательно верит мне, но она готова рассмотреть все версии.

Я терпеливо жду. Мне столько всего надо им рассказать, этой несчастной оставшейся восьмёрке. Рассказать про тест, про предназначение. Но не объяснять, нет, я перестал это делать, наверно, сто групп назад — толку всё равно никакого.

— Аня!- крикнул кто-то. Что ж, значит, её зовут Аня. Красивое имя. Как и любое другое.

Интересно, кто на этот раз? Хотя, впрочем, совершенно не важно — Дишетрод достаточно банален и однообразен. Взял десять парней и одиннадцать девушке — возможно, это бывшие одноклассники. Или студенческая группа. Сомневаюсь, что коллеги — такие случаи достаточно редки. Один класс или поток, по мнению Дишетрода, сплотить проще.

— Аня, стой!

Аня сделала шаг за черту. И дальше я слышу что-то похожее на рык. Хотя мне кажется, что это спкрипят качели. Аня быстро замолкает и падает на траву. Которая до сих пор примята от прошлой Ани.

Крики. Вот досада — она вышла из круга. Минус один. И о чём она думала, того в камуфляжке ей мало?

— Боже мой!

Ну, возможно и твой. Я встаю на ноги — никто не подошёл. Глубоко вдохнув и выдохнув, я поправляю ворот и сплёвываю кровь. Смотрю. Три мальчика, четыре девочки. Бывшие одноклассники. Вон та стройная брюнетка — модель, рыжая работает в салоне продаж чего бы то ни было, а эта крашеная зачем-то коротко подстриглась.

Иногда мне кажется, что тень от дерева падает не под тем углом. Или что камень, который только что лежал здесь, теперь находится там. А где это «там»? На три сантиметра левее. Всегда. Абсолютно каждый раз. Я думаю, нет, я уверен, что это Дишетрод. Любит быть в центре событий. Особенно когда группа близка к середине пути. Я не думаю это вслух, но мне кажется, что нельзя даже в мыслях это обозначить. И я не буду, потому что я привык к этой группе. Особенно к той рыжей.

Звуки, которые они издают, сливаются в монотонный гул, похожий на шум холодильника. Девушка по имени Таня сжимает и разжимает кулаки. Ровно пятнадцать раз. Я считаю. Потому что больше здесь считать нечего.

— Не выходите за круг,- говорю я, но никто не обращает внимания.

Судя по мимолётному взгляду рыжей, с ней мне и предстоит работать. Определённость радует. Теперь нужен юноша. Или не нужен. Нет, не нужен — как это и бывало ранее, он перетянет внимание девушки на себя, затем у них будет связь, дальше произойдёт отдаление, а после — разрыв и убийство, в котором будет виноват не Дишетрод, а ревность. Потому — прочь, прочь, пробуем сценарий с девушкой. А если удастся провести всё по укороченному варианту к кульминации, будет здорово.

— Что здесь происходит?- здоровяк снова подходит ко мне. Нет, нет и ещё раз нет, приятель, отойди, я ведь только что зарёкся.

— Одержимые,- произношу я на усталом выдохе.

Зачем я помогаю? А зачем люди играют в шахматы? Вот только я — не игрок, а… Я никогда не задумывался, какая я фигура. Только не ферзь. И не пешка. Может быть, я король: такой же беспомощный и бесполезный. Хотя, учитывая опыт, я скорее конь: прыгаю буквой «г»: кого смогу, того попытаюсь спасти. Хотя для моей группы, которая каждый раз одна и та же, это слово неприменимо.

— Ты издеваешься?- здоровяка, похоже, задела моя обыденность. Но применения силы больше не будет — в паренька закрался страх, а эта штука будет посильнее любого кулака.

Блондин отходит. Брюнетка называет его Савой. Савелий, значит. Немудрено, что он набрал такие габариты — очевидно, комплексует по поводу имени. Но здесь-то какой смысл?

Сава отстраняет брюнетку. Называет Таней. Татьяна. Уже хорошо, с тремя, значит, мы познакомились.

Я продолжаю стоять и смотреть на детей. Детей, да, как их ещё обозвать-то? Наверно, каждый мнил себя важной фигурой, пока сюда не попал.

Привалившись спиной к дереву, которое внутри защитного круга, я сажусь так, чтобы видеть всех. Что ж, бывает и такое, когда в самом начале никто себя не обозначивает. Вполне закономерно, остаётся ждать.

Так, толстяк с залысиной — Андрей. А крашеная — Юля. Теперь все семеро вспоминают, что вчера было. Кто что ел, кто что пил. Эх, молодёжь! Не туда смотрите! Вас внезапно собрали вместе, наговорили, а может и наобещали чего-то и отправили в лес. Вот так. Не знаю, как Дишетрод это делает, но у него получается.

Ещё один средней комплекции — Паша. А рыжую никак не обзовут. Ничего, у нас куча времени. Забавно, что они вот так меня игнорируют. Наоборот, подошли бы, расспросили. Странная реакция. Даже если они приняли меня за безумца, то я вроде как нормально говорю, членораздельно, логично и правильно. Ну да, появился внезапно, но не внезапней, чем одержимые. Вообще эта группа странная, сдаётся мне, дальше третьего дня они не протянут. А жаль — рыженькая довольно-таки симпатична. Впрочем, как и остальные девушки.

Они продолжали говорить. Их голоса сливались в ровный гул. У меня возникло физическое ощущение, что я должен встать и прервать их. Я представил, как произношу фразу: «Вы должны слушать меня». Но я не видел в этом смысла. Моя память сохранила данные о первой группе. Результат был идентичным. Да и сама группа была такой же. Я помню первую группу. Тогда правил были иные: Дишетрод давал две ночи. Одержимых не существовало. Я говорил им о предназначении. В итоге — удар по голове. Когда я очнулся, вся группа уже стояла по ту сторону. Превращенная. Со второй группой я сначала начертил круг — в первый раз забыл. И тоже ворвался, стал говорить про тест, про испытания. Итог почти предсказуем — они все повыходили из круга, а кто-то шутки ради оглушил меня. И так далее. Тактичные подходы стали помогать, когда я более-менее научился ими пользоваться.
А рыженьку зовут Ира. Чудесно. Вот и познакомились.

— Эй, что тебе надо?- здоровяк Сава встретил меня своей богатырской грудью, когда увидел, что я подхожу. Интересно, как ему ответить: поставить метку или врезать? Но лучше вот так:

— Буду краток,- я сделал паузу, чтобы убедиться: все меня слушают. Рыжая Ира упорно избегает контакта глазами. Милая девочка! Тебе не меня надо бояться!
Когда Сава кричал, мышцы его шеи напрягались так, что казалось, кожа вот-вот лопнет. Я заметил, что он всегда кричит, когда кто-то сомневается в его словах. После крика он замолкал, и напряжение спадало. А у Иры, у пока ещё не моей и никогда не моей Иры на спине был рюкзак, набитый чужими ожиданиями. Она сутулилась под его тяжестью, даже когда сидела, хотя никакого рюкзака не было.
Солнце всходит и заходит, а я всегда повторяю:

— Под различными предлогами вас заманили сюда. Это — лес Дишетрода. Тут бывает всякое. Многие из вас заметили белый круг — не переступайте через него. Снаружи — одержимые. Ваша душа уже почти не ваша. Я — праведник-поводырь. Если вы будете меня слушать, то, возможно, дойдёте хотя бы до середины теста.

Едва закончив говорить, я делаю шаг назад и перехватываю кулак здоровяка. Доли секунды, и Савелий лежит, уткнувшись мордой в землю, а я заламываю ему руку.

— Прекрати! Не надо! Стой!- слышатся голоса, но подойти никто не решается.

— Персонально для тебя,- я наклоняюсь к самому уху Савы, но говорю достаточно громко, чтобы остальные тоже слышали: — я не буду спасать твою душу. Можешь прямо сейчас выйти за круг.

Рывком, чтоб причинить немного боли, я откидываю руку Савы и отхожу на два шага. Да, я так раньше не делал. И теперь, применив силу, я стал на шаг ближе к Дишетроду, на шаг ближе к пропасти, в которую мне суждено прыгнуть.

Они смотрят на меня. Жертвы. Не совсем удачное слово для описания, но иначе их не назовёшь. Они все — жертвы своих пороков, которые и привели их в этот лес. И теперь они смотрят на меня. И боятся. Зря.

Я видел, как на лице Иры заиграли эмоции. Они напряглись, готовые к слову. Что-то внутри требовало, чтобы я подошёл и заставил Иру говорить. Но вместо этого я смотрел, как Андрей кладет Ире на плечо руку. Ира замкнулась. Значит, Андрей не дойдёт. Хотя это зависит не от меня, а от вон того жёлудя на сорок пятом дубе. Этот жёлудь улыбается и как будто кивает.

— Кто ты?

Когда ветер дует, лес шумит. Это повторяется. И я — повторяю:

— Это тест на выживание. Разумеется, выживание души. Я пройду с вами по всем этапам до середины…

Я прерываю фразу на восходящей интонации и жду. Если это не подтолкнёт Иру, то придётся брать инициативу в свои руки. А значит, ещё шаг к Дишетроду.
— Почему до середины? До середины чего? Дальше мы сами?- Таня спрашивает. Досадно.

Деревья здесь не растут. Они стоят. Иногда, когда одержимые приближаются к кругу, ветви одной из сосен чуть вздрагивают, словно от порыва ветра, которого не было. Возможно, это рефлекс. Или пищеварение. Лес переваривает души. Солнце сегодня яркое.

— Нет,- говорю я, — дальше вы все обычно умираете, — я улыбаюсь. Вижу, как холодок страха и ужаса пробегает по лицам, но меня забавляет другое — Ира упорно сопротивляется.

— Ободряюще,- недовольно говорит Юля, на что я пожимаю плечами.

— Мы справимся,- бурчит Сава. Я и забыл про него совсем.

— Ну-ну,- с улыбкой киваю головой.- Тысяча двадцать три группы примерно то же самое говорили.

И снова нарушение — мне нельзя навязываться. Ещё один шаг. Чувствую, эта группа станет для меня последней.

— Но почему, зачем? И как?- Таня спрашивает сама себя — смотрит в землю. В любом случае, я уже почти поверил в том, что сценарий пойдёт по укороченному варианту, а там не ответов на эти глупые вопросы.

— Зачем ты помогаешь нам?

Неожиданно. Нет, не то, что заговорила Ира, а сам вопрос. И правда, откуда у меня такое рвение? Пару минут назад я готов был их слить, а тут уже три нарушения.

— Возможно, я хочу быстрее это закончить,- и в этом есть правда, потому что-либо это закончится для них, либо для меня.- Я рад, что ты заговорила, Ира, теперь держись ближе ко мне.

Вижу возмущения в рядах. Да, они думают, я нашёл себе любимчика, а остальных можно при случае и в расход. Хоть это и правда, но зря они так, теперь как минимум трое потеряют души в предательстве. А я снова проштрафился за инициативу и прямое сообщение.

— Первое: откажитесь от пороков. Второе: откажитесь…

Я не успеваю договорить — что-то тяжёлое обрушивается на мою голову. В темнеющем сознании я вижу Саву.

Когда я приходил в себя, то обычно видел новую группу. Они там, за стеклом. На этот раз я увидел сначала Иру. Она стояла по ту сторону стекла, но ее глаза были прежними. Она смотрела на меня. Как будто узнавала. Смотрела так, как человек, который только что понял правила игры. Она подняла руку и уперлась ладонью в невидимый барьер. Ее пальцы были в сантиметре от моих. В этом сантиметре было всё. В том числе — вся разница между нами. Между циклом и свободой. Можно было попытаться. Сломать стекло — хотя стекло ли это? Можно было стать кем-то другим. Я посмотрел на новую группу. Испуганные лица. Все как всегда. Кроме Иры. Но Дишетрод так никогда не делал.

Я повернулся к Ире и просто кивнул. Не «прощай», а «я знаю». Мы снова не дойдём до половины. Я закрыл глаза и вдохнул. Кажется, это пьяный воздух, хотя в лесу нет спиртного — по крайней мере, для меня.

Не открывая глаза, я развернулся и пошел навстречу новым лицам. За спиной что-то скрипнуло. Мои глаза открылись, но я не обернулся. Не в этот раз. В последний, судя по листику берёзы, который парил в воздухе передо мной. Парил и улыбался. Или не улыбался — сложно было понять, да и надо ли оно?

У меня была работа. Лес. Дишетрод. Выживание. Моё выживание.